litbook

Культура


Князь Добра, или Мой Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский+1

(нефамильярные записки, мысли, вопросы и ответы на полях)

Дорогой Никита Дмитриевич, сложилось так, что едва моя мысль или речь моя заходит о близких и дорогих моей памяти людях, я говорю (и – пишу) теперь исключительно точно во след поэтессы – пророчицы и мученицы Марины Цветаевой (ее гениальный очерк «Мой Пушкин»): мой Петербург, Ленинград, моя Зимняя канавка, моя блокада, мой Лихачев, юный поэт Набоков, мой Никита Толстой, мой Альберт Эйнштейн, мой Шагал, мой Хармс, мой Пушкин, мой академик Дмитрий Сергеевич Лихачев, мой дедушка – музыкант и переписчик нот…

    И это – правильно! Ибо о каждом из них (и многих и многих, коим имя – легион), об их живом личном творческом участии в моей судьбе (литературного старателя — профессионала и историка-книгочея) я мог бы составить по тому. И совсем не обязательно это должен быть том, этакий кирпич в тысячу сто страниц, объем тут роли не играет… Ибо все это, как говорили в античности, «неотчуждаемая ценность» (хотя, как известно, во времена античности этот слоган относили к судьбам книг, но разве иные люди-человеки не подобны книгам). И поверьте, тут нет ни грана фамильярности, ни прихоти, ни блажи, ни вульгарного желания примазаться к чужой славе, прикорнуть у подножья их памятников или - могил. Просто-напросто (по давнему и очень удачному выражению моего сокурсника по Литинституту, драматурга Гриши Гельфера из Днепропетровска) «чисто по жизни» я ощущаю настойчивую необходимость – приблизиться к ним из чувства долга, благодарности вступить с ними в спор, в сговор (очно – заочно, чрез года, века, города и веси) и почти по-родственному поделиться и непременно чем-то лирическим, веселым и возвышенным (по Пушкину, «возвышающий обман»). И в большом и в малом. Какая уж тут корысть: я просто ничего не могу с собой поделать, таков удел всякого честного должника…

Посудите сами (взглянув заново на упомянутые мной в начале очерка имена):

РоднЫй (так!) дедушка мой, папин папа. Я его не знал, Симха (Семен) Гиршевич (Григорьевич)… Он умер в блокаду в Ленинграде в том же феврале, что и его сын (мой отец) с куском хлеба в кулаке. В молодости он был – шадхун, то есть – сват (кто захочет узнать чуточку подробнее - пожалуйте в еврейскую энциклопедию). Дедушка мой жил в том же Витебске и снимал квартиру в том же доме на углу Замковой и Гоголевской, где жил в своей комнатухе еврейский художник Юделька Пэн, первоучитель рисования великого Марка Шагала. У них на четверых был один приказчик и один лекарь — ссыльный поляк Грушевский, а работы Пэна нынче на вес золота (у нас дома в рамочке долго висел его пейзажик с небом и крышами соломой). А вот юный поэт Владимир Набоков с Большой Морской, наш сосед; он с мамой почти ровесник… Просто дом Набоковых, Володин дом, был на нечетной стороне Мойки, ведущей через мост к Исаакию, а мой (наш с Мамой, Папой, дедом и моим старшим братом) напротив, ближе к Музею Пушкина (Мойка, 12, а мой – 42). В нашем доме жила старая дама, Орехова или Ольхова, Тетя Маня, которая служила у Набоковых на Большой Морской, знала по-английски и по-французски и даже показывала книгу «Японские сказки» в цветастом переплете и читала нам с братом вслух (я знал все эти сказки назубок) — подарок от Елены Ивановны Набоковой, матушки будущего писателя… А вот и Даниил Хармс, прямо перед глазами, поэт в велосипедной кепке с ушами, мы – питомцы одной школы, которая называлась Петершуле. Я поступил в первый класс в 1948 году. Здесь я аж до 6 класса играл в пятнашки и прятки со сверстниками и дылдами-третьегодниками на переменках и катался на полу в просторной реакреации с узором в шашечку, сохранившейся еще с петровских времен, а в классе сидел на той же парте «на камчатке» что и он в своем 1915… Теперь очередь моего Никиты Алексеевича Толстого! Вот мы оба шагаем из-под арки Главного штаба к Неве, идем-веселимся в поисках его «Волги»: забыл, где оставил у Зимней канавки… Ну да, конечно… Профессор оптики, физик, знаток всего на свете сущего, мой самый доверительный собеседник почти до конца своих дней. Больше того, он знавал Александра Федоровича Керенского и самого Капицу (да и Вы, Князь, сказывают, почти в родстве с Графом, дальнем, не так ли?) Академик Дмитрий Сергеевич Лихачев. Он пригласил меня в штат своего Фонда культуры (на Невском, в каланче) и сим благородным поступком решил мою дальнейшую судьбу. Не говоря уже о том, что и Никита Толстой и Дмитрий Сергеевич почти одновременно познакомили меня с Вами, мой дорогой неотчуждаемый Князь Никита Дмитревич. Кабы не они - даже страшно подумать - мы бы и не встретились вовсе… И мир мой, человеческий (не чуждый страстям и радостям, но чуждый корысти,) уверен, на все сто чуточку бы обеднел, поутих и растерял свою цветность и ценность…

Альберт Эйнштейн и я! Уверен, Вас должно подивить это имя, вот, казалось бы, уж точно мне, смерду, к этому великому человеку никак, ни с какого сбоку-припеку, с бухты-барахты, не примазаться, и даже великая Цветаева тут не подмога (то, что мы оба – евреи, тут опять же не играет)… И будете правы и - не правы, воспомнив моего Александра Сергеича - «бывают странные сближенья»… Ан нет! Дело в том, что Альберт Эйнштейн, его имя было постоянно на устах моей мамы, когда она с кем-то спорила, кого-то убеждала... Он был кумиром моей матери или, как сказали бы нынче, она была его фанатом, ее любимая присказка была: «Ну… этого не знает даже Эйнштейн». То есть с детства я знал, что есть такой Дядя Альберт Эйнштейн, который знает все ответы на вопросы, как жить, кого любить, кому верить, кому поклоняться и так далее… Более того, я даже совсем маленьким представлял, что «Альберт Эйнштейн» - это одно слово, два в одном: «альбертэйнштейн», как название лекарства, мыла или цветка… Была у нас и долго «жила» знаменитая открытка 50-х годов, на которой великий физик и провидец снят с высунутым языком. Но вот однажды мне открылась истина. Я уже большой парень, семиклассник, знаю, кто такой Альберт Эйнштейн и чем он знаменит (но, конечно, в общих чертах), спросил маму (к слову пришлось) об Альберте, об Эйнштейне и получил ответ разом, коротко и наотмашь (слово в слово): «Так я боролась, Женя, в себе с культом личности Иосифа Виссарионовича…»

И сразу все потемнело вокруг… Остается добавить, что на 30-летие мама подарила мне книгу философа и физика А. Кузнецова «Эйнштейн. Жизнь. Бессмертие», которая долгие годы была у меня под рукой вся испещренная и распухшая от вкладок и выписок.

Так-то, мой дорогой Никита Дмитриевич! В последний раз в минувшем году мы встречались в моем Петербурге в Вашем родовом гнезде, в доме 4 львов (отель Four Seasons) на Адмиралтейском проспекте. Там я (по Вашему личному, мой Князь, пожеланию) оказался свидетелем Вашей беседы (перед телекамерами) с известным в обеих столицах кинорежиссером, актером и публицистом Сергеем Дебижевым с глазу на глаз (правда, сам интервьюер находился за кадром, в темени, и вопросы его звучали как-то отдаленно, но настойчиво, как из преисподней, точнее как «черт из табакерки», что меня поначалу неприятно удивило …) Но именно этот «прием» особым образом высветил Вашу личность именно в момент работы мысли (вопросы были сложные, заковыристые, интервьюер подготовился тщательно, перечитал уйму книг и мемуаров, сыпал именами министров и премьеров хорошо поставленным голосом, правильной интонацией – ведь разговор был о Первой Мировой и о Революции 17 года, о событиях в Петрограде и в окопах от марта по октябрь и о судьбе России (чему Вы, естественно, не были личным свидетелем, но, как известно, знали и общались близко в русском зарубежье с людьми, напрямую причастными к этой эпохе ). Это был спектакль, это был театр одного актера. И почти всегда ответ Ваш, дорогой князь, был неожиданным и точным, без общих слов и прописных истин (кто нынче только не пишет о той безумной кровавой бойне, кто только не пытается понять, в чем же был смысл, кому был интерес и прямая выгода... а воз и ныне там), и своими ответами сумели упредить и даже сбить с толку Вашего интервьюера, который почти в каждом своем вопросе о войне и мире, о царе-батюшке и об Ильиче, об Англии, Германии, Штатах, Японии, Италии и их правителях намекал в угоду нынешним властям и их электорату о масонах, шифрах, интригах, мистике – все самое близкое и удобоваримое. Вы же, наоборот, обращали нас к конкретным личностям, отвечающим за Россию в тот момент истории, и уже потом объясняли смысл и умысел совершённых ими деяний. Главная же загадка и разгадка - в душе, в слабости самого человека, получившего власть над людьми и страной, получившего ее по наследству или взявшего силой и обманом… Что и требуется доказать! Я был счастлив наблюдать Вашу дуэль. И еще одно наблюдение, поразившее меня тогда в Доме Лобановых-Ростовских: вот гостиная - мрамор, диваны красного дерева, плюш, бархат, хрусталь, лепнина, бронза, портьеры, паркет - всё, как прежде, в дооктябрьские времена… Но (я поймал себя на мысли): вид этого дома - это львы моего детства, и мой Александровский сад, и фонтан, и не тускнеющий шпиль Императорского Адмиралтейства, и кораблик, вот уже сколько веков весело парящий над моим родным городом и своим присутствием не дающий Петербургу быть пусту... И последняя, как сказал бы Достоевский, «нота». В детские годы я часто бывал на Суворовском проспекте у Тети Хаи (старшей сестры моей матери). Как-то на мой вопрос, каким должен быть в идеале настоящий мужчина, ответила, подняв седую голову с потешным пучком седых волос на макушке и помешивая тесто в кадке для мацы: «Высокий, стройный и (пауза) инженер». Чем не Ваш портрет…

И еще одно воспоминание, без которого картина будет неполна (а может быть, надо было с него начать мое повествование)…

 Как-то в эпоху гласности и «нового мышления» в Санкт-Петербурге (он был еще Ленинградом), на большой пресс-конференции в Союзе ученых (на Университетской набережной) – о взаимодействии культуры и науки один из докучных журналистов просил меня (я был ведущим всего этого собрания) назвать двух самых выдающихся исторических деятелей ХХ века в России. Я ответил коротко: «Керенский и Горбачев». Не успела скромная публика переварить мой ответ, как тот же человек вновь выбросил руку и попросил уточнить персонально. Я ответил: Керенский - за восемь месяцев свободы в 1917, а Горбачев - за попытку гласности и т. н. «нового мышления»… А конкретно? - не унимался он, поддерживаемый рядом сидящими коллегами, - назовите имя хоть одного человека, с которым непосредственно связано торжество горбачевской эпохи в области перемен хотя бы в области культуры…  - Без проблем! Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский, известный собиратель и коллекционер театральной живописи и графики русской эмиграции! И это правда.

Посудите сами. Князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский, проживающий в Англии, гражданин США, коренной, прямодушный русский интеллигент, богатейший и кошельком, и душевной щедростью, ученый-геолог. Несмотря на то, что в юные годы ему пришлось пережить тюрьму и карцер в царской Болгарии, работу чистильщиком ботинок, подбирающим окурки на улицах Софии, совершить дерзкий побег, он сумел выпрямиться, выучиться, стать чемпионом среди юношей Болгарии по плаванию, крупным ученым-нефтяником и собственным трудом зарабатывать деньгу и авторитет в банковском мире Европы и Америки. В течение более чем полувека (1958–2009) он мотается по миру с благородной целью — собрать и сохранить для родины своих предков коллекцию русской театральной живописи и графики, возродить имена творцов-созидателей, обреченных на изгнание и забытье. И какая должна быть сила духа у человека, чтобы все эти годы верить и знать: рано или поздно настанут такие времена, когда на родине реабилитируют забытый пласт отечественной культуры.

И я смею утверждать, что, после Третьякова, Сергея Дягилева и Николая Бенуа, князь Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский достоин именоваться меценатом в самом высоком, первоначальном смысле этого слова. Вот пришли новые времена. И, по крылатому выражению застрельщика нового мышления - Горбачева, «процесс пошел»: мечта Лобанова-Ростовского сбывается. Его уникальная коллекция возвращается на родину…

В декабре 2008 года Никита Дмитриевич продал в Петербург значительную часть своей коллекции. С одним непременным условием: полная сохранность, целостность, открытость и доступность всех без исключения раритетов (как известно, уникальное собрание Мстислава Ростроповича и Галины Вишневской хоть и вернулось в Петербург, но тут же оказалось закрыто для широкой публики и пока за семью печатями).

И ныне, после стольких лет изгнания и утрат - перед взором петербургских ценителей русского театра начала ХХ века, студентов-театроведов и искусствоведов предстали творения Михаила Андреенко-Нечитайло, Павла Челищева, Сони Делоне (Тёрк), Александра Серебрякова, Николая Васильева (Ре-ми), Георгия Пожидаева, Сергея Чехонина и князя Александра Шервашидзе… Это не называя имен более известных: М. Шагал, Л. Бакст, А. Экстер, Н. Гончарова, М. Ларионов, С. Судейкин, П. Анненков, Б. Григорьев, М. Добужинский, Б. Анисфельд, Л. Попова… Мне же лично имя Никиты Дмитриевича как собирателя и знатока русской живописи было знакомо задолго до нашей личной встречи.

Тут есть история. В самые лихие брежневские времена застоя и цензуры, в тогдашнем Ленинграде, в центре, на углу Невского и Владимирского проспектов, существовало кафе «Сайгон». Здесь с полудня и до позднего вечера толкалась всякая мастеровитая деклассированная рабочая молодежь и всамделишная юная философическая поросль. Тон задавали поэты и художники, но были и музыканты, артисты массовок, первокурсники, бездомные шалопаи, курильщики всякой дряни и собиратели всякой антикварной всячины… И всё сплошь гении и эрудиты (да и на самом деле - большинство действительно интересовалось искусством, литературой, музыкой, театром). Так и было, поверьте!

Я был там завсегдатаем! У меня был свой круг «посвященных», круг друзей-единомышленников, которые, помимо любви к крепкому кофе и кофейному духу общенья, почти назубок знали стихи Цветаевой, Пастернака, Ахматовой, Мандельштама. «Звучали» для нас и имена Пикассо, Филонова, Дали, Дягилева, Платонова, Ходасевича, Хармса… Как ни крути, а «Голос Америки» и русское западное радио были «нашим» радио. Никакой особой политики, мы желали одного - чтобы нам никто не мешал… Вполне доступен нам был и самиздат.

И вот однажды ко мне попали машинописные «Окаянные дни» Бунина, удивившие меня необыкновенно! Не столько содержанием (что к чему и кто такие большевики, мне было ясно давно), сколько личностью самого Бунина. И на какое-то время «такой» Бунин, «эмигрант» и публицист, занял все мои мысли: уж слишком резким и непохожим здесь выглядел Иван Алексеевич - художник слова, прозаик, певец страстной любви, деревни и русской природы.

И тут случилась оказия! Счастливая!

Как известно, в «Сайгон» нередко захаживали «высоколобые» - это книжники, букинисты и просто перекупщики. Не многие из них читали то, чем торговали и кичились. Там тоже был свой круг. Они обретались на противоположной стороне Литейного, в ближних магазинах старой книги, проходных дворах и подворотнях, от угла Литейного до громадного серого «Дома нефти» (бывшего департамента Министерства юстиции, где, к слову сказать, 9 мая 1899 года крестили в «прилагаемой» церкви Святого Спиридона мальчика по имени Владимир Набоков).

И вот один из книжников с Литейного, узнав, что я интересуюсь зарубежным Буниным предложил мне купить у него за сороковник (деньги для меня довольно большие) сразу два тома «Записок Русской академической группы в США» за 1968 и 1969 годы… Мог ли я думать тогда, в конце 60-х, что в моей стране настанут такие времена, когда сам Евгений Львович Магеровский, профессор русской истории и соредактор этих самых «Записок», в 1993 году в своей квартире на Лексингтон Ave, 78 в Нью-Йорке будет угощать меня и мою спутницу, Полину Лисс, курицей гриль с белым вином и на посошок вручит мне новенький, только вот–вот из типографии, 25-й том «Записок», посвященный Афанасию Фету… Однако, вернемся: тогда же в «Сайгоне» я, не раздумывая, согласился на эту весьма дорогую для моего хилого бюджета рабочего сцены сделку - сыграла роль «нагрузка» - четвертый машинописный экземпляр «Чевенгура» Платонова на почтовой бумаге, хотя весь Платонов уже был на моей книжной полке на улице Желябова... И был вознагражден сторицей.

В первую очередь, это, конечно, опубликованные в тех «Записках» письма Бунина к самому Петру Струве с комментарием Глеба Струве (вот самая достоверная картина жизни и быта русской эмиграции: кто, чем и как жил, с кем дружил, на что надеялся, что читал, писал; тут и Цветаева, и Набоков, и Борис Зайцев, и Шмелев). Далее - куча разнообразных ученых статей незнакомых мне авторов (кроме, пожалуй, варшавского профессора Е. В. Спекторского, коллеги отца Поэта - А. Л. Блока и шафера на свадьбе самого поэта и Любови Дмитриевны). Назову еще напечатанное в этих «Записках» (все это редкость и на сегодня) большое серьезное исследование бывшего профессора Саратовского университета Н. С. Арсеньева под названием «О духовной и культурной традиции русской семьи» в котором автор, что называется, «под занавес», щедро цитирует трагический «Реквием» Анны Андреевны (у меня сложилось впечатление, что вся эта «семейная морока», от первых веков существования Руси до нашего времени, предпринята профессором исключительно для того, чтобы опубликовать эти несколько красноречивых цитат и выписок из запрещенной у нас поэмы Ахматовой).

Самым же значительным (и неожиданным) сюжетом в этих двух серых крапчатых (обложка мягкая, дешевая, «под обои») американских томиках стала статья некоего Н. Д. Лобанова-Ростовского о русских художниках театра и о театральных деятелях русской эмиграции ХХ века и, отчасти, живущих в СССР с биографическими справками и библиографией (совершенно меня поразившей, о чем речь - впереди). Признаюсь, что тогда профессиональная, музейная живопись меня не сильно интересовала, разве что Русский музей, где я назначал свидания знакомым барышням у известных картин известных художников (преобладал репинский портрет Льва Толстого в блузе и босиком). В конце краткой вступиловки - автор скромно напоминает читателям что его труд всего лишь «компиляция, составленная не только на основании имеющихся уже печатных работ на русском, английском и немецком языках, но и на основании собранной автором коллекции старых театральных программ и афиш и его разговоров и переписки с рядом русских художников или членами их семей». Как бы там ни было, эта публикация князя Никиты Дмитриевича Лобанова-Ростовского явилась едва ли не первой («пионерской») работой по истории театральной живописи русского зарубежья, что называется, «в лицах и положениях», изложенная на добротном русском языке. Должен Вам сообщить также, что та Ваша энциклопедическая публикация явилась таким же историческим фактом нашей кофейной Сайгонской неотчуждаемой и т. н. «второй культуры», как появление романа Ильи Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь» или проза Марины Цветаевой и бессмертные стихи Осипа Мандельштама и Даниила Хармса. Правда тогда, в момент первой встречи с Вашим творением, Вы мне заочно представились этаким кабинетным, седым (подобно тому же Эренбургу) значительного вида, чина и положения старцем. Но каково же было мое «разочарование», когда спустя годы и годы, в конце 80-х, в нашем Лихачевском Фонде Культуры на углу Невского и Думской улицы появился стройный, моложавый, спортивного сложения мужчина, настоящий денди средних лет с открытым насмешливым лицом и светлым взглядом уверенного в себе человека… И с первого же мгновения и навсегда расположил нас к себе, чему порукой и этот мемуар…

16 мая 1990 года в «Доме журналиста» на Невском мой Никита Алексеевич Толстой и Ваш покорный слуга вели первый персональный вечер князя Никиты Лобанова-Ростовского. И тогда публика впервые увидела (в слайдах) уникальные творения великих мастеров театральной графики и рисунка.

 Еще лет через пять-шесть мы встретились с князем в Лондоне в гостеприимной квартире… Да всех встреч не перескажешь – суть не в этом. И тогда, и сейчас (и - всегда) я задавал себе вопрос: кто же такой Никита Дмитриевич Лобанов-Ростовский? Хотя князь сам о себе все написал подробно и откровенно, да и о нем самом много написано-перезаписано. Вот он - ученый, политолог, профессор геологии, спортсмен, коллекционер, зек, бизнесмен, гурман, знаток женской красоты, вина… И однажды когда я, улучив момент, под сурдинку, не помню уж где, решился спросить: кто же Вы, Никита Дмитриевич?.. - Ответ был решительный и строгий: «Я свободный, независимый и счастливый человек».

И вот, откликаясь на Вашу просьбу высказать свое отношение ко всему мной услышанному и увиденному в тот щедрый на июньский полдень в Вашем родовом поместье, я решил это сделать чуточку иначе, по-своему… То есть выступить не просто как свидетель этого, повторяю, серьезного диалога и задать Вам (письменно) несколько простых элементарных вопросов, которые задавали в разное время разные люди самому Альберту Эйнштейну… И сравнить их с Вашими… Вот где будет потеха (это слово хорошее, не ходульное), вот где праздник ума, живых, нетрадиционных решений и изящества мысли. И мне важен именно Ваш ответ. Как гласила заповедь, бытовавшая среди евреев-витеблян (то есть в Витебске Шагала и Пэна), «не ищите там, где ничего нет, а ищите где - есть». И был вознагражден сторицей… То есть, что я увидел (вычитал) в ответах Альберта Эйнштейна: сходство с Вами в отношении понятия о смысле жизни как таковой, жизни деятельной, сложной, не без печалей и утрат, как ее пытался, например, познать и понять Лев Толстой, постоянно мучившийся вопросом, как «исполнять свою земную обязанность… без точки веры в себя, в важность дела… когда… недостает энергии заблуждений, земной стихийной энергии, которую выдумать нельзя…» (см. письмо Н. Н. Страхову от 8 июля 1878 года). Так держать, Никита Дмитриевич!!!

И я уверен, что с той же энергией заблуждения, и с той же верой в себя, и с тем же неиссякаемым запасом иронии и насмешкой над жизнью и возрастом - жил и творил мой Альберт Эйнштейн (не говоря уже о том, что Вы оба подверглись остракизму властей и испытали невыносимое бремя изгнанничества). Повторяю, в моей идее - никакой корысти, ни лукавства, ни похвальбы, от которых можно легко отмахнуться и забыть….

Итак, вопросы, мысли, ответы и избранные афоризмы Альберта Эйнштейна!

Прав ли был Альберт Эйнштейн, ответив на вопрос молодого студента-богослова о миссии Библии: «Библия - миф, наполненный жизнью»?

Да, я стопроцентно согласен с ответом Эйнштейна. В том, что Библия - миф для многих, нет сомнения. Посудите сами. В первой главе Книги Бытия (строки 26–27) сказано, что Господь создал в шестой день одновременно Адама и Еву. А во второй главе (строки 21–22) сказано, что Ева создана после создания Адама, из его ребра. Оба описания указывают на создание жизни не только наших родоначальников, но и всех живых тварей. Так что - да, «миф, наполненный жизнью».

Вопрос, заданный Эйнштейну, когда тот прибыл в США, одним журналистом-политологом: справедливо ли было сказано о нем, что он - как ученый, мыслитель и пацифист - «правящий монарх разума»? Что Вы, Никита, думаете о таком «монархизме»?

Безусловно, Эйнштейн долгие годы был чуть ли единственным авторитетом в своей науке – физике начала XX века. И он был правящим монархом разума, повлиявшим на ее развитие. Но он не годился бы на роль монарха как политического вождя, где требуются прагматичный ум и способность принимать решения, которые часто противоречат морали и пацифизму.

На вопрос: «Чем занимается наука и что лежит в основе научного знания?» - Эйнштейн ответил, что основой всех естественных наук и искусств является вера человека во внешний мир, не зависящий от воспринимающего субъекта. Так ли это, или подобное справедливо лишь для той ушедшей эпохи, не знавшей компьютеров и мобильной связи?

Я не могу ответить на вопрос, чем занимается наука, но Эйнштейн определил, что в основе научного знания лежит убежденность в объективности внешнего мира, не зависящего от воспринимающего субъекта. Я не вижу, как компьютеры и сотовые телефоны влияют на эту аксиому. Да, наука (например, физика) и искусство (в частности, поэзия) всегда должны нести ответственность за свои творения. Эта ответственность может быть моральной, как в теократиях (Саудовская Аравия), или же социальной, как в странах «политкорректности» и автократиях (Турция, Россия).

Эйнштейн так высказался о большевиках и Ленине: «Их власть постоянно паразитировала на пустом желудке граждан и мнимом патриотизме»…

Пустые желудки граждан меняют политические установки их стран. Ульянов и власть большевиков пользовались «пустыми желудками» для управления страной. Что он был мнимым патриотом - очевидно, ибо отдал Германии, которая уже была истощена войной, более четверти Российской империи при заключении Брест-Литовского мира, дабы самому удержаться у власти.

Эйнштейна часто спрашивали: Правда ли, что главной проблемой науки – должна быть забота, как сделать лучше жизнь простого человека? Но как? И что значит – простой человек?

Нет, я не думаю, что главной целью науки является забота, как улучшить жизнь простого человека. Последнее - не задача ученых, а задача политиков. Этим девизом они заманивают избирателей (простых людей), обещая им лучшую жизнь для всех - при условии, что их выберут. Я не настолько детально знаю русский язык, чтобы ответить о значении понятия «простой человек», помимо понятия «избиратель».

Эйнштейн так говорил о вере и религии: «Это детская болезнь человечества», «почитание силы, стоящей за тем, что поддается нашему осмыслению». «Я верю в Бога Спинозы, который проявляет себя в гармонии всего сущего, но не в Бога, который заботится о судьбе и действиях людей».

Думаю, Эйнштейн ответил правильно, когда говорил что религия есть «почитание силы, стоящей за тем, что поддается нашему осмыслению». Он, несомненно, поддерживал абстрактную концепцию Бога, отождествляя Его с гармонией всего сущего. Как русский я разделяю эту точку зрения.

Эйнштейн о бессмертии души: «Мне достаточно и одной жизни».

Конечно, Эйнштейну очень повезло, что он довольствовался одной жизнью. Миллиарды жителей нашей планеты верят в продолжение жизни в разных ипостасях. «Блаженны нищие духом, ибо есть Царство Небесное» (Мф 5:3).

Эйнштейн: «Человек может поступать так, как пожелает, но не может жить исключительно по своему желанию».

Мой ответ прост: это не подлежит обсуждению. Это наш удел по определению.

Эйнштейн: «Сами довольствуйтесь малым, а другим давайте много».

Как аксиома это звучит прекрасно. Но это противоречит человеческим инстинктам, которые мотивируются: 1) самосохранением (пища, кров и т. д.), 2) размножением, 3) накоплением добра. Смысл этого напутствия Эйнштейна воспринимается как библейская заповедь: основы человеческой морали должны быть важнее «исключительно личного». Но, естественно, возникает вопрос: всякое ли благое деяние благотворно? Под конец жизни, не имея наследников, я раздаю другим всё больше и больше, часто неразумно. К примеру, подарил Музею Ростовского Кремля предметы искусства на более чем полтора миллиона евро; но уже второй год музей не может справиться с реставрацией дома Шлякова, который должен стать домом-музеем Лобанова-Ростовского, а я старею и боюсь не увидеть дня его открытия, если он когда-нибудь будет. И вообще, люди относительно свободны в своих поступках. Абсолютную свободу можно найти, живя в джунглях. Например, в сегодняшней России (беспрецедентно за последние 400 лет)… У людей есть выбор, пренебрегая основными моральными аксиомами, сегодня в России можно преуспеть, а прибавив пренебрежение к социальным законам - достичь благосостояния. Те же, кто не хочет идти на моральные и светские компромиссы, могут вести незаметную жизнь и скончаться естественной смертью.

И последний вопрос, который я выудил из массы интервью великого провидца и остроумца (и кумира моей матери). «Если бы Вы, господин Эйнштейн, приняли участие в спиритическом сеансе, чей дух был бы Вам ближе?» Ответ был прост и гениален: «Я не могу отвечать на этот интересный вопрос, будучи в смокинге и в ожидании ужина с дамами и их мужьями».

 Однажды в юности я принял участие в спиритическом сеансе. Вызывал дух Данте Алигьери. Он мне ответил, что, поскольку я хоккеист, мне предназначен девятый круг ада, где царит лед. Привлекательность этого круга в том, что он находится на границе с восьмым, и из него можно беспрепятственно наблюдать все то, что изобрели Иероним Босх и его последователи в своей живописи, которую я уважаю.

Я только лишь могу поздравить себя, что судьба мне подарила радость дружеских встреч и застолий с Вами, дорогой профессор, стройный инженер и знаток всего русского, - Никита Дмитриевич.

Искренне Ваш, Евгений Борисович Белодубровский.

Июль-октябрь 2016, Петербург – Лондон- Ленинград

 

 Я родился в Ленинграде в 1941 году, 12 апреля. Житель блокадного Ленинграда (это такое «звание»). Литературовед, культуролог, археограф, библиограф и краевед - старатель. Окончил Литературный Институт им. А. Горького (мастерская Е.Ю. Сидорова). Преподаватель литературы в средней и в высшей школе. Член  Координационного совета Санкт-Петербургского союза ученых, член союза писателей Петербурга, международного «Мандельштамовского общества». С 1985 по 2005 год работал руководителем программ  Ленинградского Отделения Советского Фонда культуры по личному приглашению академика Дмитрия Сергеевича Лихачева. В 1997, 1999, 2001, 2003, 2007, 2011 и 2015  году по  приглашению Нобелевского Комитета присутствовал на  церемониях присуждения Нобелевской премии в Стокгольме (мой «Рекорд Гиннеса»). Главный труд: участие в авторском коллективе Словаря «РУССКИЕ ПИСАТЕЛИ. 1800–1917». Том 1-5.  Изд-во «Российская энциклопедия», М.(автор около 50 статей). Много лет занимался поиском, изучением, атрибуцией документов, рукописей, редких книг на русском и украинском языках конца 19-начала 20 вв. как в наших главных книгохранилищах, так и в «Библиотеке Конгресса», в университетских библиотеках Беркли, Станфорда, Мадисона (США), в Библиотеке «Британского Музея», в «Королевской библиотеке» Стокгольма, в б-ке «Carolina Rediviva» (Уппсала), в знаменитой б-ке «Slavika» в Хельсинки и «АБО Академии» в Турку. Печатаюсь с 1967 года. Публикации в: «Новый мир», «Звезда», «Нева», «Вопросы  истории», «Русская  литература», «Байкал», сб. «Памятники культуры. Новые открытия»,  «День и Ночь», «Новый Журнал» (США), «Знамя», «Вестник РАН РФ», «Родник знаний», «Уральский следопыт», «Весть», «Пламкъ», «Антени» (Болгария) и мн.др. Автор нескольких книг. 

Рейтинг:

+1
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1010 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru