litbook

Политика


Феномен войны. Часть II-5. Религиозные войны0

(продолжение. Начало в № 10/2016 и сл.)

II-5 Религиозные  войны

 Равнина. Трубы. Входят двое. Лязг
сражения. «Ты кто такой?» — «А сам ты?»
«Я кто такой?» — «Да, ты». — «Мы протестанты».
«А мы католики». — «Ах, вот как!». Хряск!..
…Опять равнина. Полночь. Входят двое.
И всё сливается в их волчьем вое.
          Иосиф Бродский

    Конечно, проводимая нами сортировка войн уязвима для серьёзных критических нападок. Квалифицированный историк может отыскать в любом реально случившемся военном конфликте элементы межплеменной вражды, монархические амбиции, экономические мотивы, националистические притязания. Особенно трудно провести границу между войнами религиозными и гражданскими. Заранее прошу у читателя извинения за то, что буду опускать обороты «в какой-то мере», «до известной степени», «более или менее», «в конечном итоге» и тому подобное.

    Вглядимся в те исторические конфликты, в которых религиозный пыл сражающихся был явно главным горючим материалом военного пожара. Выберем те, что наилучшим образом изучены историками:

    А) Иудейская война 66-73 годов.

    Б) Вероисповедальные смуты Первого тысячелетия.

    В) Междуусобия мусульман.

    Г) Крестовые походы 12-13 веков.

    Д) Гуситские войны 15-го века.

    Е) Католики и протестанты в 16-17 веках. 

Иудейская война

    В течение шести веков, предшествовавших дате рождения Христа, иудеи имели достаточно времени, чтобы научиться выживать под властью иноземных повелителей. В 6-ом веке до Р.Х. их покоряют вавилонцы, потом подчиняют себе персы, потом Иерусалим захватывают греки под командой Александра Македонского, потом римляне под командой Помпея (63 до Р.Х.). В начале 1-го века Палестина становится частью бескрайней Римской империи. Иудеям оставлены собственные цари, но верховная власть находится в руках губернатора и прокураторов, присылаемых из Рима.  Прокуратор должен разбирать конфликты между различными этническими и религиозными группами, следить за поддержанием мира между ними. Но задача его делается трудно выполнимой, когда почитание римских святынь оказывается несовместимым с почитанием священных обычаев иудеев.

    Историк Иосиф Флавий, свидетель и участник событий, так описал конфликт, произошедший между страстно верующими иудеями и прокуратором Пилатом (26-36 после Р.Х.): «Однажды утром проснувшиеся жители Иерусалима увидели, что ночью на улицах их города были установлены статуи императора. Большая толпа, возмущённая таким святотатством, бросилась в Кесарию и умоляла прокуратора убрать изображения, недопустимые в городе по их верованиям. Когда Пилат отказался, они упали ниц и пролежали так пять дней и ночей… Прокуратор приказал легионерам окружить толпу и обнажить мечи… Иудеи как один объявили, что они скорее умрут, чем смирятся с таким попранием священных заповедей. Изумлённый страстностью их религиозного пыла Пилат приказал убрать статуи».[i]

    Следующий прокуратор, Петрониус (37-42), присланный новым императором Калигулой, не проявил такой терпимости. Непредсказуемый и неуправляемый подросток, оказавшийся на римском троне, категорически потребовал, чтобы его мраморные изваяния были установлены в Иерусалимском храме.

    Уговаривая иудеев смириться с этим, Петрониус говорил, что статуи императора стоят в храмах всех народов, подчинённых Риму, и их протест представляет собой открытый бунт. «Вы ссылаетесь на свои законы и подчинение своему Богу. Но мой бог — император, и он сурово покарает меня, если я не выполню его приказ».[ii] Конфликт казался неразрешимым и грозил войной. Тогда от кровопролития Иерусалим спасло лишь Провидение, подослав к Калигуле убийц.

    В годы правления императора Клавдия (42-54) римская администрация старалась не провоцировать религиозные страсти без особой нужды. Но они не утихали, ибо иудеи были раздроблены на четыре главных религиозных течения: фарисеи, саддукеи, ессеи и зилоты. (Христианство тогда только зарождалось, и не участвовало в активном противоборстве.) Фарисеи были склонны к смягчению некоторых законов торы, выступали за сотрудничество с римлянами, готовы были даже разрешить финансовые операции и развод. Саддукеи настаивали на слепом повиновении букве закона. Ессеи по многим своим верованиям и правилам напоминали сегодняшних хасидов: абсолютный пацифизм, одинаковая одежда, неукоснительное выполнение обрядов, взаимопомощь, доходящая чуть ли не до отмены собственности.[iii]

    Зилоты были самым радикальным направлением, и год от года они набирали всё большую силу. К ним примыкали в основном люди из нижних слоёв общества, видевших в религиозном фанатизме возможность утолять все три главные страсти человека. Возвышенные цели так хорошо прикрывают упоение грабежом и насилием. Зилоты редко нападали на легионеров, но грабили и убивали всех, кто выступал за сотрудничество с Римом. Две тысячи лет спустя мы имеем возможность хорошо изучить этот человеческий тип, наблюдая подвиги итальянских карбонариев, французских анархистов, русских народовольцев и эсеров, ирландских террористов, американских «чёрных пантер», афганских талибов и прочих.

    Римские прокураторы по мере сил противодействовали грабежам на дорогах. (Вспомним двух разбойников на крестах рядом с Христом.) Но вскоре зилоты перешли к новой тактике. «В Иерусалиме появились бандиты, которых называли сикурии. Они совершали множество убийств посреди белого дня в центре города. Замешивались в праздничную толпу, пряча под одеждой маленькие кинжалы, которыми незаметно наносили удар выбранной жертве. Сражённый падал, а убийца растворялся в толпе. Одним из первых от их рук погиб первосвященник Джонатан… Они сеяли такой страх, что каждый мог ждать смерти в любой момент, точно война уже началась».[iv]

    Принято считать, что Иудея восстала в 66 году против невыносимого римского гнёта. На самом деле она восстала против власти, оказавшейся неспособной выполнять свою главную обязанность: защищать подданных от кровавого хаоса. Присылаемые императором Нероном (54-68) прокураторы использовали свою должность только для максимального личного обогащения. Прокуратор Альбинус (62-64) дошёл до того, что начал выпускать бандитов из тюрем, если их родственники вносили соответствующий выкуп.[v] Поэтому и численность их, и наглость только возрастали.

    В городах Палестины население было этнически неоднородным. Любое убийство, оставшееся безнаказанным, легко могло вызвать жажду мести, выплёскивавшуюся очередными погромами. Греки, сирийцы, самаритяне, иудеи кидались убивать друг друга. Чтобы их утихомирить, римляне посылали войска, и те уже казнили бунтовщиков без разбора.

    Трудно установить, в какой степени приказ Нерона установить его статую в храме Иерусалима сыграл роль последней капли или той спички, которая зажгла пожар Иудейской войны. Партия умеренных, объединявшая церковную верхушку, фарисеев, зажиточных граждан, царя Агриппу Второго, весной 66 года всё ещё уговаривала толпу, ведомую зилотами, сдержать свой пыл, дождаться результатов переговоров с римским губернатором. В Иерусалиме дело дошло до настоящей гражданской войны. Умеренные, с помощью присланных царём кавалеристов, захватили Верхний город, зилоты удерживали Нижний и храм. Неделю тучи камней, пущенных пращами, летали над улицами, доходило и до рукопашных.[vi] Лишь когда переговоры провалились, даже умеренные поняли, что войны с Римом избежать невозможно.

    Ход этой кровопролитной войны (66-73) так детально описан участником её, Иосифом Флавием, что я могу с чистой совестью отослать читателя к его классическому труду «Иудейская война».[vii] Страдания, причинённые ею, масштабы убийств и разрушений превзошли самые страшные предчувствия тех, кто пытался примирить враждующих. Междуусобные побоища также продолжались, и от них гибло больше иудеев, чем от римских мечей.

    Весной 70-го года римский полководец Тит (будущий император) во главе четырёх легионов подошёл к Иерусалиму и начал осаду. С трудом римлянам удалось овладеть первой крепостной стеной, потом второй, но отчаянное сопротивление продолжалось. В городе свирепствовал голод, усугублённый тем, что во время внутренних конфликтов зилоты сожгли запасы зерна. По приказу Тита Иосиф Флавий обращался к осаждённым, предлагая им мягкие условия мира. Он обвинял лидера зилотов Иоанна Гискалу в том, что тот не только губит народ, но и оскорбляет Бога.

    «Ты хочешь взвалить свои грехи на римлян, а между тем они до сих пор ещё уважают наши законы и настоятельно требуют, чтобы упразднённые тобой жертвоприношения опять возобновились. Чужие и враги хотят восстановить то, что ты безбожно разрушил; ты же, иудей, рождённый и воспитанный в законе, кощунствуешь хуже всякого врага… Но я ручаюсь тебе за прощение со стороны римлян. Вспомни, что я советую тебе как соотечественник и обещаю как иудей… Никогда не случится, чтобы я продолжал жить в плену, отрекаясь от своего народа и забывая свою отчизну».[viii]

    Но осаждённые отказались сложить оружие. «Измученные голодом иудеи делали отчаянные вылазки, чтобы добыть еды; тысячи были пойманы римлянами и распяты на крестах… На последних стадиях осады улицы были завалены трупами; сообщается, что больше ста тысяч мёртвых были сброшены со стен… Некоторые убивали друг друга, или закалывали себя, другие прыгали в пламя. 97 тысяч выживших были проданы в рабство или посланы сражаться в качестве гладиаторов на триумфальных торжествах, устроенных победителями в Кесарии и Риме».[ix]

    Так началась эпоха рассеянья иудеев, которая длилась почти две тысячи лет.

Вероисповедальные смуты первого тысячелетия

    За три века, прошедшие со дня казни Христа, его учение продемонстрировало необычайную стойкость в борьбе с преследованиями. Оно завоёвывало миллионы сердец, жаждавших сплочения и надежды на бессмертие. Не только простой народ, но и образованные римляне, эллины, египтяне, сирийцы примыкали к нему и принимали крещение. Когда император Константин Великий (272-337) принял решение объявить христианство государственной религией, он, конечно, надеялся, что эта мера укрепит внутреннее единство многонационального государства. Мог ли он предвидеть ту лавину раздоров, побоищ, споров, кровопролитий, даже полномасштабных войн, которую породила его реформа?

    На собор в Никее в 325 году, по приказу императора, съехалось больше трёхсот епископов. Им удалось выработать общехристианскую доктрину, дававшую ответы на все трудные богословские вопросы. Только священник Арий и несколько его сторонников отказались подписать документ и настаивали на своём истолковании вопроса о соотношении божественного и человеческого в личности Христа. Арий был предан анафеме, изгнан, книги его сжигались, а хранение их каралось смертью.[x] Тем не менее, число его последователей росло, а вскоре и сам император присоединился к ним и объявил арианство правильным истолкованием христианского учения.

    Богословские споры вскипали среди первых христиан и во времена апостолов. Уже апостол Павел увещевает членов общины в Коринфе: «Сделалось мне известно, братья, что у вас говорят я Павлов, я Аполлосов, я Кифин, а я Христов. Разве разделился Христос? Разве Павел распялся за вас? Или во имя Павла вы крестились?» (Коринф.-1, 1:11-13) Но разделение и споры продолжались.

    За сто лет, прошедших после Никейского собора, число осуждённых ересей перевалило за сотню. Оригенизм, манихейство, донатизм, присциллианство, аполлианаризм, пелагианство… Даже арианство было объявлено вне закона в 381 году. Богословские споры выплёскивались на улицы городов схватками и побоищами. Но могли вылиться и в настоящую войну.

    Взять, например, переход в христианство племени вестготов. Их главный проповедник Улфила был рукоположен епископом в 341 году, перевёл Библию на готский язык, был инициатором переправы вестготов через Дунай (376) для воссоединения с братьями-христианами в Риме.[xi] Проблема, однако, состояла в том, что вестготы приняли христианство в той форме, которая тогда доминировала в Константинополе, то есть в арианской. А когда арианство было объявлено ересью, вестготы успели сделаться незаменимой военной силой в армии императора Феодосия Великого. Этот император сурово преследовал ереси, но, ведя в 380-е годы тяжёлые войны с различными узурпаторами, обойтись без вестготов никак не мог. Таким образом внутри Римской империи возникла сплочённая и хорошо вооружённая армия «еретиков».

    После смерти Феодосия в 395 году вестготы пытались уговорить его наследников нанять их для охраны северных границ империи от нападающих варваров — аваров, аланов, вандалов, гуннов, свевов. По необходимости, императоры соглашались, вестготы сражались, отбивали врагов, но сталкивались с большими трудностями при получении платы. Придворные епископы-католики неутомимо интриговали, чтобы не допустить участия епископов-ариан в религиозной жизни страны. Император Западной части Гонорий укрылся в неприступной Равенне и отказывался платить, даже когда вестготы осадили Рим (408-410). Таким образом знаменитое взятие Рима вестготами под командой короля Алариха в 410 году нельзя считать результатом варварского вторжения. Имела место настоящая религиозная война между арианами и католиками. Победители, конечно, награбили в захваченном городе больше того, что им причиталось, но не причинили ему серьёзных разрушений и через три дня удалились.

    Следующий пожар религиозной вражды запылал сорок лет спустя. Настоятель монастыря под Константинополем Евтихий начал проповедовать догмат, отрицавший двойственность природы Христа, признававший только его божественную суть. Патриарх созвал собор, который объявил новое учение ересью. Она получила название «евтехианство», а позднее — «монофизитство», и стала стремительно распространятся в Египте и Сирии, несмотря на все осуждения, преследования и казни. Когда католический епископ был прислан в Александрию, толпа монофизитов растерзала его прямо в церкви.[xii]

    Ересь оказалась настолько упорной, что и век спустя с ней пришлось вести борьбу императору Юстиниану (483-565) и его супруге, императрице Феодоре. Убедившись, что искоренить монофизитство невозможно, правители пошли на уступки, требовали от римского папы и константинопольского патриарха, чтобы они находили компромиссы в богословских спорах. В конце жизни сам император Юстиниан впал в ересь, многими чертами напоминавшую учение монофизитов.[xiii]     Весь 7-ой век прошёл в противоборстве христианской Византии с победоносным наступлением мусульман-арабов, завоевавших обширные территории на Ближнем Востоке. В начале 8-го века они построили огромный флот и готовились к штурму Константинополя. Но на трон к тому времени взошёл энергичный император, Лев Третий Исаврянин. Кроме того, византийцы сумели создать зажигательную смесь — предшественницу напалма, — получившую название «греческий огонь». Этой смесью защитники города встретили флот арабов. «Из приблизительно 2600 военных и транспортных судов, осаждавших Константинополь в 718 году, вернулось с этой войны только пять, а из 180 тысяч нападающих вернулось, по слухам, только 40 тысяч. Это было самое серьёзное поражение ислама с момента его возникновения».[xiv]

    Ободрённый успехом император Лев Исавр занялся упорядочением внутренней жизни государства. В сфере религиозной многих образованных людей тревожил культ поклонения изображениям святых, распространившийся в народе. Выше  уже  говорилось о том, что в древности военные поражения объяснялись греховным поведением побеждённых. Не могло ли оказаться, что Господь даровал так много побед мусульманам именно потому, что они строже соблюдали запрет на изображения живого и поклонение идолам?

    «Почитание икон иногда превращалось в грубое суеверие; так, например, некоторые фанатики соскабливали с икон краску и бросали её в чашу, из которой причащались… Царский указ в 726 году осудил иконопочитание как своего рода идолопоклонство… Было приказано повесить иконы в церквях так высоко, чтобы их  нельзя было касаться руками и лобызать… В ответ на эту меру в Греции вспыхнуло восстание, докатившееся до стен Константинополя, где флот восставших был уничтожен… Император выпустил новый указ (728), который повелевал удалить из церквей все изображения Христа, Богородицы, святых и мучеников, а нарисованное на стенах закрасить».[xv]

    Но народная масса не была готова к тому, чтобы отказаться от почитания икон. Борьба за иконы была для неё гораздо осязательнее и понятнее, чем прежние догматические споры об отношении Сына к Отцу в природе Христа. К этому присоединялось то, что женщины всех сословий, вплоть до царских сестёр и жён,  были ревностными последовательницами иконопочитания.[xvi]

    Наследники Льва Исаврянина вели борьбу с иконами ещё более свирепо. Патриарх Константинопольский, посмевший протестовать, был обезглавлен. Сторонникам иконопочитания выкалывали глаза, отрезали языки, их пытали и изгоняли. Многие монастыри закрывались, их собственность конфисковали. В одной провинции губернатор собрал монахов и монахинь и под страхом смерти приказал им жениться друг на друге.[xvii]    В конце 8-го века на троне оказались двое: император Константин Шестой и его мать, императрица Ирина. В какой-то момент мать сумела отправить сыночка в тюрьму, предварительно ослепив его. Она правила страной умело, но не смогла заручиться поддержкой армии, и в 802 году её свергли и отправили в ссылку. Иконы были торжественно возвращены в храм Святой Софии и в другие церкви.

    Есть большой соблазн сравнить эпоху иконоборчества с правлением коммунистов в России в веке 20-ом. Тоже террор и пытки, преследования и казни священослужителей, полный контроль государства над верованиями народа, то есть над путями, которые люди выбирают в поисках бессмертия. Символически совпадает даже длительность: и иконоборчество в Византии, и коммунизм в России длились ровно 74 года. Восстановление Храма Христа Спасителя в Москве (2000) после падения власти коммунистов было похоже на возвращение икон и вызвало слёзы счастья на глазах верующих россиян, предки которых приняли крещение от византийцев в 988 году.

    Импульс к движению иконоборцев, конечно же, мог зародиться только среди дальнозорких. Их способность к абстрактному мышлению облегачала для них веру в невидимого Бога, в чудо сотворённого им мира, в духовные связи человека с Творцом. Близорукому большинству, то есть народной массе, трудно было утолять свою жажду бессмертия такими умозрительными конструкциями. Оно яростно цеплялось за зримые иконы, осязаемые статуи, за мощи святых, за легенды о чудесах и исцелениях, творимых избранными праведниками. 

Междуусобия мусульман

    Военные конфликты между суннитами и шиитами пронизывают всю историю ислама вплоть до наших дней. Их первая религиозная война началась вскоре после смерти пророка Мухаммеда (632) и закончилась в 661 году, когда лидер отколовшейся ветви магометанства, двоюродный брат пророка Али, пал, от руки подосланного убийцы. Внук пророка, Хуссейн, возглавил шиитов во второй войне (680-692) и погиб в бою.[xviii] Глядя на его отрубленную голову, один из ветеранов сказал печально: «Я видел, как эти уста целовал сам Мухаммед».[xix]

    Трудность установления мира между различными группами мусульман усугублялась их абсолютной верой в то, что Аллах решает исход любой битвы. Для большинства из них попытки миротворцев найти условия примирения выглядят кощунственной попыткой отнять у Бога его священную прерогативу. Эта вера в божественную справедливость была сильна и среди христиан, которые веками разрешали устраивать судебные поединки и по их исходу выносили приговор.

    Западному человеку очень нелегко понять разницу между верованиями суннитов и шиитов. Историк Игнац Гольдцигер попытался описать её так: «Ислам суннитов — это церковь, основанная на всеобщем согласии верующих; ислам шиитов — это церковь, основанная на авторитете».[xx] Но тот же историк указывает на одну важную лингвистическую особенность: в языках мусульманских народов нельзя найти слова, которое бы адекватно переводило наше понятие «совесть». Более того: этого слова мы не находим и в Ветхом завете. В Евангелии оно появляется лишь в конце, в Деяниях и посланиях апостолов. То есть в текстах, создававшихся не иудеями, а римским всадником Савлом, принявшим христианство под именем «апостол Павел».

    В конце 8-го века, то есть тогда же, когда в Византии убирали иконы и статуи из храмов, в мире ислама возникло религиозное движение аналогичное иконоборчеству. Изображения у мусульман были запрещены, зато получили большое распространение антропоморфические представления об Аллахе как существе с руками, ногами, ушами, устами, имеющем дочерей, способном испытывать гнев и любовь. Богословы, начавшие борьбу с этими рецедивами язычества, получили название мутазилитов (аскеты, удаляющиеся). Они исходили из того, что человеку предоставлена неограниченная свобода воли в его деятельности, что он сам творец своих поступков. Ведь иначе было бы несправедливо, что Аллах привлекает его к ответственности.

    При последних халифах из династии Аббасидов влияние мутазилитов стало доминирующим. Халиф Мамун (813-833) как верховное священное лицо в государстве декретировал под угрозой тяжёлых наказаний, принятие верований в сотворённость Корана. В этом отношении ему следовал и его преемник Аль-Мутасим Биллах (833-842). Ортодоксальные теологи и все те, кто не хотел признавать этого оттенка, подвергались мучениям, преследованиям и заключениям в тюрьму. Восстание «староверов» было сурово подавлено, лидеры его казнены (837-838).[xxi]

    Господство мутазилитов длилось несколько десятилетий. Но при новой династии халифов они подверглись таким же гонениям, какие обрушивали на своих противников. Вскоре на халифат обрушилось нашествие тюркских племён, которые приняли ислам в его суннитской форме. Верования шиитов укрепились в Персии. Таким образом долгие войны между турецкими султанами и персидскими шахами, заполняющие историю Средневековья, можно считать продолжением религиозных войн ислама.

    В Европе эпоха Просвещения, ускорившая приход индустриальной эры, необычайно возвысила один из инструментов умственной деятельности человека: сомнение. Любая мысль, любое утверждение, любое верование должно было быть испытано этим инструментом, чтобы укрепиться в сознании человека новой эпохи. Мусульманство осталось в стороне от этих духовных исканий. Для верующего мусульманина подвергать сомнению Божественное происхождение Корана или какие-то детали жизнеописания пророка было бы немыслимым кощунством. Сомнение для него есть опаснейший микроб, которым заражены души христиан и иудеев. Общение с ними может быть чревато проникновением микроба в душу «правоверного». Именно поэтому сегодня любой террорист может видеть себя благородным защитником единоверцев от опаснейшей эпидемии, когда он идёт взрывать или убивать «неверных».

Крестовые походы

    Толчком для них послужил отчаянный вопль о помощи, прилетевший в Рим из Конастантинополя. Византийский император Алексис Первый писал папе Урбану Второму о нашествии турок-сельджуков на его страну и призывал всех христиан объединиться, забыть о вероисповедальных разногласиях и дать отпор неверным на территории Азии, до того как они пересекут Босфор и хлынут через Балканы в Европу. Папа увидел в этой ситуации замечательную возможность поднять свой престиж и с энтузиазмом взялся за дело.

    Он объехал десятки городов в Италии, Франции и Германии, призывая верующих отправиться на освобождение гроба Господня в Иерусалиме, захваченном турками. Превышая полномочия своего престола, он освобождал участников будущего похода от их прежних обязательств: вассалов — от службы своему сеньору, крестьян — от трудов на полях феодала. Толпы кинулись под знамёна священной войны. Рядои с истинно верующими, воодушевлёнными желанием спасать братьев-христиан от неверных мучителей, в поход отправлялись бродяги и проходимцы, преступники, выпущенные из тюрем, должники, спасавшиеся от кредиторов, торговцы, надеявшиеся проложить путь к богатым рынкам Востока, младшие сыновья богатых и знатных семей, которые не могли рассчитывать на наследство.[xxii]

    Первая волна крестоносцев, изголодавшихся в пути, достигла Константинополя в 1096 году и принялась грабить окрестности города. Император Алексис поспешил посадить их на корабли и, снабдив провизией, переправить в Малую Азию. Другие отряды присоединялись к ним, приплывая на судах из итальянских и французских портов, и вся эта армия с боями начала продвигаться в направлении Палестины. В 1097 году они захватили Никею, в 1098 — Эдессу и Антиохию, в 1099 — Иерусалим. Сопровождавшие войска священники в посланиях на родину с восторгом описывали «подвиги» победителей в захваченном городе:

    «Множество сарацин было обезглавлено, других убивали стрелами или вынуждали прыгать с высоких башен; некоторых пытали несколько дней, потом сжигали; улицы были завалены отрублеными головами, руками, ногами… Младенцев отрывали от матерей и швыряли через стену… 70 тысяч мусульман, проживавших в городе, были уничтожены… Иудеев загнали в синагогу и сожгли заживо».[xxiii]

    Крестоносцы создали своё королевство со столицей в Иерусалиме, которое просуществовало почти девяносто лет. Крестовые походы продолжались, но большого успеха не имели. В 1187 году контрнаступление мусульман, ведомых знаменитым полководцем Саладином, завершилось взятием священного города. Участники Четвёртого похода (1204) решили, что отбивать Гроб Господень от неверных — дело слишком хлопотное и опасное, и предпочли просто разграбить открывший им ворота Константинополь. Особенно отличились венецианцы. Торгуя с этим городом много лет, они отлично знали, где хранятся самые ценные сокровища и произведения искусства. Статуи и ткани, золото и жемчуга, а также четыре бронзовых лошади переехали в Венецию и украсили площадь и собор Святого Марка. Много произведений античных греческих авторов, хранившихся в библиотеках, погибли в пожарах.

    Цепь неудач военных экспедиций привела к возникновению странного поверья в Европе: Господь не дал удачи крестоносцам, потому что всё это были погрязшие в грехе взрослые, а победа будет дарована христианам, если в поход отправятся невинные дети. Несмотря на усилия священнослужителей и увещевания родителей, пытавшихся противодействовать поветрию, оно стремительно распространялось, в основном, по немецким городам, и в 1212 году около тридцати тысяч подростков (средний возраст — 12 лет, попадались и девочки, переодетые мальчиками) проплыли по Рейну, пересекли Альпы, и те, кому повезло не умереть в пути, достигли итальянских портов. Не всех удалось уговорить вернуться домой. Многие поддались на уговоры бесчестных корабельщиков, пообещавших бесплатно отвезти их в Палестину, а на самом деле, доставивших в Тунис или Египет, где несовершеннолетние крестоносцы были с выгодой проданы в рабство.[xxiv]

    В 1209 году папой Иннокентием Третьим впервые был объявлен крестовый поход против христиан. В южных провинциях Франции с конца 12-го века широкое распространение получила ересь катаров. Они проповедовали скромный образ жизни для священников и мирян, воздержание, следование евангельским заветам и яростно критиковали католическую церковь, называли её Вавилонской блудницей, смеялись над индульгенциями, крестоносцев считали убийцами. Феодалы Лангедока и Прованса покровительствовали им, трубадуры Тулузы распевали песни, созвучные учению катаров.

    Десять лет папа Иннокентий пытался бороться с ересью мирными средствами, но это не помогало. На его призыв к подавлению катаров откликнулись, в основном, северные бароны. Их войска вторглись в Южную Францию. Перед штурмом каждого города крестоносцы требовали выдать им еретиков, но жители, как правило, отказывались и предпочитали умереть, сражаясь на стенах. «Как же нам отличать катаров от правоверных католиков?» — спрашивади солдаты у папского легата. «Убивайте всех, — отвечал тот. — Господь отличит своих от чужих».[xxv]

    Эпоха крестовых походов невероятно усилила власть и влияние папского престола. Теперь папа мог грозить любому непокорному монарху или феодалу не только отлучением от церкви, но и военным вторжением. И многие папы неоднократно пускали в дело и то, и другое.

Гуситские войны

    Кажется, не было в истории «тёмного Средневековья» более «тёмного» века, чем четырнадцатый. Он начался с террора против рыцарского ордена тамплиеров, развязанного в Париже французским королём Филиппом Четвёртым. Этот же король сумел интригами и давлением переместить папский престол из Рима в Авиньон (Авиньонское пленение пап, 1307-1378). Потом запылала Столетняя война между Англией и Францией. Потом эпидемия чумы унесла чуть ли не треть населения Европы. В 1378 году папа вернулся в Рим, но половина стран его не признала, и начался сорокалетний раскол, в процессе которого в какой-то момент три папы утвердились в разных городах и слали анафемы друг другу.

    Когда происходят подобные сотрясения социальных и духовых основ, человеческий дух начинает искать альтернатив рухнувшему миропорядку. Одним из наиболее заметных, красноречивых и упорных реформаторов христианских доктрин сделался профессор богословия в Оксфорде Джон Уиклиф (1324-1384). Его влияние в Англии необычайно возросло, когда король Эдуард Третий привлёк его к участию в спорах о финансовых обязательствах английского трона перед папским престолом.

    Регулярные выплаты определённых сумм европейскими монархами «наместникам Петра» в Риме были делом обычным. Но с тех пор как папы переселились во Францию, ситуация в корне изменилась. Теперь получалось, что английский король должен слать деньги французам, с которыми он находится в состоянии войны. Эдуард Третий отказался платить, и по его поручению Уиклиф подготовил богословское и юридическое обоснование этого решения. Естественно, церковь объявила его еретиком и попыталась отдать под суд, однако сторонники и покровители Уиклифа не допустили этого.[xxvi]

    Основными моментами в учении Уиклифа были требования отказа от иконопочитания, запрет на взимание платы с мирян за совершение религиозных обрядов, разрешение проповедовать Евангелие в церквях на родном языке прихожан. Его учение распространялось и в других странах. Особенный резонанс оно получило в Пражском университете, где с похожими призывами выступал чешский священник и богослов Ян Гус (1369-1415). На его проповеди, произносимые на чешском языке в большом здании Вифлеемской капеллы в центре города (она стоит там и до сих пор), стекались тысячи верующих.

    Пражский архиепископ не мог оставить без внимания деятельность чешского реформатора. В 1411 году он добился его осуждения и отлучения, после чего Гус вынужден был укрываться в замках покровительствовавших ему чешских феодалов.[xxvii]    Тем временем в городе Констанце был созван собор, перед которым стояла задача покончить с церковным расколом, вернуться к правлению одного папы, очистить христианскую догматику от новых ересей. Инициатор собора, король Венгрии и Германии Сигизмунд (вскоре избранный императором Священной Римской империи), прислал Гусу приглашение принять участие, пообещав королевским словом безопасный проезд в Констанц и обратно в Богемию. Друзья уговаривали Гуса не ехать, но он не послушался их, воображая, что ему удастся увлечь собравшихся прелатов своим учением, доказать, что оно полностью вытекает из евангельских текстов и не содержит ничего еретического.

    Увы, этого не случилось. Вопреки обещанию короля, Гус был арестован, брошен в тюрьму, отдан под суд. По свидетельству очевидцев, яростные крики в зале суда заглушали все объяснения и оправдания подсудимого. Приговор: виновен в самом страшном богохульстве, лишён сана священника, отлучён от церкви, приговорён к вечным мукам. 6-го июня 1415 года Ян Гус был сожжён на окраине Констанца. Собор также вынес постановление выкопать останки Уиклифа в Англии, сжечь их и пепел развеять по ветру.[xxviii]28

    Вся Чехия была ошеломлена и разгневана подобным вероломством. Собрание видных представителей знати и духовенства в Праге выразило протест и сформулировало четыре главных статьи вероисповедания «гуситов»: 1) свобода проповеди: 2) причастие верующих осуществляется не только хлебом, но и вином, как было завещано Христом (отсюда название партии протестующих — «чашники»); 3) конфискация церковных земель и запрет взимания платы за религиозные обряды; 4) наказание тех, кто не подчинится.[xxix]

    В 1419 году умер чешский король Вацлав Шестой, и чехи предложили занять опустевший трон Сигизмунду, если он гарантирует им свободу вероисповедания по выработанным четырём «Пражским статьям». Вместо того, чтобы принять это предложение, Сигизмунд вступил в союз с новоизбранным папой Мартином Пятым, который объявил крестовый поход против гуситов.[xxx]

    Весной 1420 год южную и западную границу Чехии пересекли полки немецких, польских и венгерских рыцарей, итальянских наёмников, отряды из Бранденбурга, Кёльна, Майнца, Силезии. Эта армия подошла к Праге и начала осаду города. Крестоносцы были уверены в скорой победе. Но на выручку осаждённым из города Табора спешило войско гуситов, поспешно собранное и обученное чешским дворянином Яном Жижкой. Оно было вооружено не только бомбардами, но и аркебузами и другими видами ручного огнестрельного оружия. Кроме того, гуситы необычайно эффективно использовали в боях повозки и фургоны. Они окружали ими свой лагерь и укрывались за ними от атак кавалерии. Закованные в броню всадники, замешкавшись перед неожиданным препятствием, делались лёгкой мишенью для пуль и картечи.

    Повозки также делали армию гуситов необычайно мобильной. В течение лета бои шли на обширной территории, и Жижка умело рассылал подкрепления туда, где положение делалось угрожающим. Он был первым, кто применил артиллерию на колёсах — по сути за пять веков до создания танков. Армия крестонсцев, изготовившаяся к атаке, могла вдруг увидеть перед собой цепь фургонов со спрятанными внутри пушками. Следовал залп, и воины в ужасе разбегались, оставляя на земле раненых и убитых.[xxxi]

    К изумлению всей Европы, первый крестовый поход против гуситов был отбит. В следующем 1421 году состоялся второй поход — и с тем же результатом. Войско гуситов демонстрировало доблесть и умелость, перед которыми оказывались бессильны рыцари и профессиональные солдаты. Но, как это часто бывает во время революций, в победоносной армии начался внутренний раскол.

    Радикальное крыло гуситского движения сделало центром своей активности город Табор, и отсюда получило своё название — табориты. Они требовали вернуться к тем правилам и обрядам христианской жизни, которые существовали во времена апостолов. Никаких специальных одеяний для священников, никаких алтарей, органов, икон в церквях. Только причастия, молитва, пение гимнов, проповедь. Никаких сословных разделений, полное равенство всех со всеми. Доходило даже до призывов отменить собственность, объявить её грехом.

    Умеренная часть гуситов получила название «чашники», потому что они принимали причастие не только хлебом, но и вином. Для них пропаганда раннего коммунизма была совершенно неприемлема. Между таборитами и чашниками начались военные стычки. Только новые вторжения немецких крестоносцев вынуждали противников вновь сплотиться для отражения общего врага. В какой-то момент гуситы перешли от обороны к контрнаступлению. «Они позаимствовали от своих противников тактику насаждения веры военной силой. Их отряды проносились по Моравии, Богемии, Силезии как шторм, грабя монастыри, убивая монахов… Немцам, желавшим остаться католиками, не было пощады».[xxxii]

    В начале 1430-х умеренная партия гуситов (чашники) начала переговоры о примирении с католиками Швейцарии в Базеле. Но этому решительно воспротивились табориты. К тому времени Ян Жижка умер (1424), и не было фигуры способной восстановить единство внутри движения первых реформаторов. Конфликт обострялся, и дело дошло до открытой войны. Чашники вступили в союз с католиками и нанесли таборитам решительное поражение в битве при Липанах (1434).[xxxiii]    Смута продолжалась ещё долгие годы и вынудила многих чехов покинуть родину. Только в 1451 году талантливый военный и политический лидер Георг Подебрад стал губернатором Богемии, а в 1458 — королём. Он утвердил вероисповедание, соответствовавшее четырём «Пражским статьям», что сделало его объектом проклятий и отлучений со стороны римских пап. Чехия оставалась неподвластной католицизму вплоть до начала Тридцатилетней войны (1618).

    Примечательно, что в том же 15-ом веке, в далёкой Новгородской республике, возникло и укрепилось движение «нестяжателей». Они тоже считали взятие платы за церковные обряды грехом, отвергали поклонение иконам и мощам. К ним примыкал и знаменитый подвижник Нил Сорский (1433-1508), который решительно выступал против монастырского землевладения. «Его возмущали, как он писал, эти монахи, кружащиеся ради стяжаний; по их вине жизнь монашеская, некогда превожделенная стала мерзостной… Нил стал умолять Великого князя, чтобы у монастырей сёл не было».[xxxiv] Но собор, созванный в Москве в 1503 году, отверг эти призывы.

Войны протестантов с католиками

    Великая религиозная революция, начатая Лютером в 1517 году и получившая название Реформация, вскоре стала дробиться на десятки отдельных потоков, как дробится река лавы, вытекающая из жерла вулкана. Но при всём многообразии этих потоков, в каждом можно обнаружить те же четыре главные требования, которые были выработаны гуситами в Праге уже в начале 15-го века:

    Для общения с Богом христианину не нужен посредник в лице священника. Взимание платы за религиозные обряды, продажа индульгенций греховны и недопустимы. Поклонение иконам, статуям, священным реликвиям есть идолопоклонство. Чрезмерное богатство церковной иерархии, облагающей верующих налогами и поборами, несовместимо с учением Христа.

    Сегодня нам трудно осознать или вообразить безмерность океана надежд, который открывала перед верующим проповедь Лютера. Ещё вчера Бог был где-то далеко-далеко, за стенами храмов и монастырей, «за пределами бесчисленных миров, в шатре лазурном, в уснувшемй памяти веков».[xxxv] И вдруг Он оказывался близко-близко, и к нему можно было обратиться напрямую с простой молитвой или с выражением любви и благодарности, как это сделал на заре католицизма ещё Блаженный Августин, называвший Бога «О, поздняя радость моя!» На зов надежды откликались тысячи и миллионы, от крестьян и батраков до графов, князей, даже священников и монахов.

    Учение церкви претендовало на абсолютную истинность картины мира, предлагаемой верующим. Достаточно было признать — допустить, — что земля круглая и вращается вокруг солнца, как и всё остальное тоже попадало под сомнение. Новое христианское вероисповедание стремительно разрасталось, обретало новых сторонников, вырабатывало новые формв богопочитания. Но для миллионов верующих католиков, всем сердцем привязанных к священным традициям прошлого, лютеранство, а потом и кальвинизм выглядели кощунственным вторжением в святая-святых, поруганием самого дорогого, лишавшим шанса на воскресение и жизнь вечную. Удаление икон из церквей, разрушение алтарей и фресок, выбрасывание статуй было для них не просто вандализмом: это было попранием их надежды на бессмертие. Могли ли люди смириться с этим?

    Обе враждующие стороны некоторое время пытались образумить противника словами и проповедями. Новый папа Адриан Шестой в 1522 году даже признал грехи и ошибки церковной иеарархии последних десятилетий.

«Святой престол злоупотреблял своими полномочиями, нарушал принятые постановления, не способствовал улучшению нравов. Немудрено, что недуг стал распространятся вниз, от головы к членам, от пап к священнослужителям… Поэтому нам следует прежде всего реформировать Римскую курию, ибо, возможно, что она является причиной всех нынешних бедствий».[xxxvi]

    Но очень скоро словесные перепалки переросли в уличные стычки и погромы. Как во всякой революции, освобождение от традиционных запретов и ограничений выпустило на поверхность радикальные течения, готовые применять насилие и грабежи. Немецкий проповедник Томас Мюнцер призывал к уничтожению всех «безбожников», то есть католиков, к созданию «очищенного» общества, в котором всё имущество было бы общим и распределялось по потребностям каждого. Его последователи сумели собрать 30-тысячную армию, которая бесчинствовала в Южной Германии (1525).[xxxvii]

    «Шайки бунтовщиков, кидаясь на замки и монастыри, грабили их, жгли и разрушали. Маленькие города, не имея сил противиться восставшим крестьянам, открывали им ворота. Соратник Лютера Меланхтон писал из Виттенберга: “Мы здесь в большой опасности. Если Мюнцер победит и Бог нам не поможет, то мы погибли”.»[xxxviii]

    Многие обвиняли Лютера в начавшемся кровавом хаосе. Он отмежевывался от восставших, проклинал их, но знаменитый гуманист Эразм Роттердамский писал ему: «Ты не хочешь признать этих бунтовщиков своими учениками, но они-то признают тебя своим учителем».[xxxix]

    Отвечая на эти обвинения, Лютер опубликовал трактат «Против крестьянских шаек». В нём были такие призывы: «Всякий бунтовщик есть бешеная собака: если ты её не убьёшь, то она тебя укусит… Бей, коли, души, руби кто может!.. Страшное дело: все свои злодейства они покрывают Евангелием. Правда, много есть среди них и соблазнённых и увлечённых силою на путь греха».[xl]

    Восстание длилось восемь месяцев, унесло сотни тысяч жизней и было подавлено соединённой армией немецких князей с большим трудом.

    В середине 1530-х среди проповедников протестантизма возникла фигура, сыгравшая огромную роль в Реформации: Жан Кальвин. Община франкоязычной Женевы избрала его своим духовным лидером и практически некоронованным повелителем республики. Во многом Кальвин следовал за Лютером, но было в его учении одно коренное отличие: вера в предопределение (predestination). В своих богословских исканиях он пришёл к убеждению, что Господь, в непостижимой мудрости Своей, заранее предопределил одних людей к спасению и вечной жизни, других — к осуждению и вечным мукам. Думать, что своими поступками в земной жизни ты можешь что-то изменить в Божественном замысле, есть кощунственное самомнение, принижающее всемогущество Творца.

    Историк мировой цивилизации Вил Дюрант выразил оправданное удивление по поводу того, что доктрина предопределения была с энтузизмом принята миллионами людей в Швейцарии, Франции, Шотландии, Англии и Северной Америке. «Почему кальвинисты, гугеноты и пуритане так доблестно сражались за идею собственной беспомощности? И каким образом вера в предопределение могла породить такие сильные личности?.. Сам Кальвин, будучи по характеру одновременно застенчивым и решительным, был уверен, что ему досталась судьба избранного Господом и это придавало ему непоколебимую уверенность в своей правоте».[xli]

    Проблема эта может проясниться, если мы вслушаемся в слова Лютера, с которыми он обратился в письме к курфюрсту Саксонскому:

«В Божьих делах мы не должны следовать нашему суждению и определять, что хорошо или зло, справедливо или несправедливо. Сколько бы добра ты ни делал, даже если ты проливал кровь, всё же твоя совесть волнуется и говорит: “Кто знает, угодно ли это Богу?”.»[xlii]    

    Волнение совести, неуверенность в своей правоте — вот, от чего избавляет человека вера в предопределение. Зачем я буду переживать за свою греховность, слабость, ошибки, несовершенства? Всё в моей вечной судьбе предопределено Всевышним, я бессилен что-то изменить и не несу ответственности перед Богом за свои поступки — только перед людьми. А с людьми ведь можно бороться и даже побеждать их иногда.

    На какое-то время крестьянский бунт ослабил вражду между протестантами и католиками. Но у многих европейских князей и монархов накопились свои причины искать ослабления прерогатив папского престола. Во Франции уже со времён Авиньонского пленения пап католическая церковь добилась автокефалии (самоуправления) и получила название «галликанской». В Англии Генрих Восьмой не побоялся отлучения и в 1534 году объявил себя главой церкви, которая с тех пор стала называться «англиканской». Германские князья, принявшие протестантство, создали военную лигу. Император Карл Пятый, сохранивший верность католичеству, пошёл на них войной, которая длилась с 1542 по 1555 год и закончилась победой лютеран. По условиям мира, с этого момента в каждом феодальном владении вера повелителя делалась обязательной для всех его подданных.

    Однако католический мир не мог стерпеть сосуществования с людьми, отвергавшими его святыни. В Европе началась столетняя эпоха религиозных войн, обзор которых невозможно уместить в одной главе. Мне остаётся лишь попытаться воскресить в памяти читателя отдельные картины, которые могли остаться там от прочтения исторических романов и драм, от просмотра фильмов и спектаклей.

    Например, вторжение испанских католиков под командой герцога Альбы в протестантские Нидерланды в 1567-1573 годах великолепно воссоздано в романе Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшнигеле». Вся мощь огромной испанской империи оказалась бессильной перед союзом маленьких северных провинций. Наместник, посланный туда королём Филиппом Вторым, писал своему монарху из Фландрии:

    «До приезда сюда я не мог понять, каким образом мятежники ухитряются создавать так много флотилий, когда Ваше Величество и один-то флот содержит с трудом. Здесь я увидел, что люди, сражающиеся за свой домашний очаг, за свою веру, за свою собственность готовы служить за хлеб и воду, не получая никаких денег впридачу».[xliii]

    Нидерландские моряки не только захватили все порты, отрезав испанскую армию от снабжения по морю. Они также совершали рейды в открытый океан и перехватывали караваны вражеских судов, везущих золото и серебро из американских колоний в метрополию.

    Борьба французских протестантов, известных в истории под именем гугенотов, отражена во многих знаменитых произведениях литературы. Мериме включил в свою «Хронику времён Карла Девятого» описание страшной резни гугенотов, устроенной католиками в Париже в 1572 году и получившей название «Варфоломеевской ночи». Дюма приводит героев романа «Три мушкетёра» под стены крепости Ла-Рошель — осаждённого оплота гугенотов на западном побережье Франции. Но самую подробную летопись этого противоборства мы находим в двухтомной эпопее Генриха Манна, посвящённой судьбе короля Генриха Четвёртого — основателя династии Бурбонов.

    В этом романе воссоздана не только непримиримость враждующих лагерей, но и сложное переплетение внешних военных сил, принимавших участие в борьбе. Так Филипп Второй испанский посылал свои войска из Нидерландов на помощь католической лиге во Франции. Наоборот, протестантская королева английская Елизавета Первая отправила лидеру гугенотов, Генриху Наварскому (будущему королю Генриху Четвёртому) 4000 солдат, 22 тысячи фунтов стерлингов, 70 тысяч фунтов пороха, продовольствие, обмундирование.[xliv]

    Генрих понимал, что, несмотря на все военные победы, оставаясь гугенотом, он не сможет взойти на трон в стране, состоявшей на 90% из католиков. Ему пришлось для вида принять католичество (1593), после чего государство, измученное тридцатилетним раздором, приняло его и предоставило власть абсолютного монарха. Он использовал её, чтобы ввести законы, беспрецедентно расширяющие веротерпимость (Нантский эдикт, 1598 год). Многие историки считают, что именно эти законы позволили Франции в 17-ом веке стать самой могучей и процветающей страной в Европе.

    Конфликт между католической королевой Шотландии, Марией Стюарт, и протестантской королевой Англии Елизаветой Тюдор, воспроизведён в бесчисленных романах, поэмах, драмах, кинофильмах. Гораздо меньше внимания уделено человеку, которому суждено было укрепить протестантство в Шотландии — Джону Ноксу. Начав свою карьеру в качестве католического священника, он в 1545 году перешёл в протестантство и принимал активное участие в религиозном противоборстве. В какой-то момент был арестован и на полтора года отправлен на галеры, но убеждений своих не изменил.[xlv]

    В 1553 году на английский престол взошла католическая королева Мария Тюдор, прозванная «Кровавой». Она начала такой террор против протестантов, что они были вынуждены массами покидать страну. Нокс в эти годы нашёл приют у Кальвина в Женеве. Однако через пять лет Мария умерла, и занявшая трон Елизавета вернула протестантам те права и влияние, которые они имели при её отце, Генрихе Восьмом. В Шотландии же разразилась религиозная война (1559-1560), закончившаяся поражением католической партии. Парламент Шотландии, под влиянием проповедей Джона Нокса, объявил протестанство в его пресвитерианской модификации государственной религией королевства.[xlvi]

    В 1930-е годы Голливуд многократно обращался к теме противоборства католической Испании Филиппа Второго и протестантской Англии Елизаветы Первой. Мы с детства запомнили Эрола Флина в фильме «Королевские пираты» (Sea Hawk). Но только много лет спустя, знакомясь по книгам с историей 16-го века, cмогли осознать, как велика была опасность, нависшая над Англией в 1588 году, когда к ней приближался огромный испанский флот, Великая Армада, которому было приказано покончить с протестантизмом на Британских островах раз и навсегда.

    Заключительный этап войн между католиками и протестантами получил название Тридцатилетняя война (1618-1648). Она началась с побед католиков, армию которых возглавил знаменитый полководец Альбрехт Валленштейн (1578-1634). Шиллер воссоздал его образ в одноименной драме. Но в 1630 году на помощь немецким протестантам пришла шведская армия под командой короля Густава Адольфа и переломила ход войны. Боевые действия продолжались ещё долго, и в конце обе стороны были так измучены, что в 1648 году, после четырёхлетних переговоров подписали Вестфальский мир, перекроивший карту Европы.

    Папский посол участвовал в переговорах, но подписать договор отказался. Папа Иннокентий Десятый объявил его «недействительным, проклятым и не имеющим никакого влияния на прошлое, настоящее и будущее».[xlvii]47 Но Европа проигнорировала эти протесты. Все понимали, что возникновение мощных независимых протестантских государств стало реальностью. Вся северная Германия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Швейцария, Швеция, Шотландия начали новую эпоху своей истории.

   Возникает вопрос: не следовало ли включить в эту главу хотя бы краткий обзор тех войн, которые сегодня мир Ислама разжигает против мира «неверных»? Ведь горючим материалом этих пожаров явно является религиозный пыл нападающих. После долгих размышлений я решил, что правильнее будет отнести эти конфликты к войнам Второго типа, описанным выше в Главе II-2: «Отставшие атакуют обогнавших». Ведь ни одно мусульманское государство ещё не достигло индустриальной стадии развития. Эти народы пока лишь импортируют автомобили, самолёты, нефтяные вышки, корабли, но оказываются не в силах совершить тот духовный и интеллектуальный скачок, то душевное движение, которое описывается словами, отсутствующими в их словарях и в их обиходе: сомнение и совесть.

    В наш обзор не попали многие войны, в которых религиозная вражда играла хотя и существенную, но всё же не определяющую роль — их мы рассматриваем в других главах. И всё же один момент высветился уже довольно ясно и представляется весьма многозначительным:

    Религиозные войны загорались только там, где вероисповедание народа включало в качестве своей основы монотеизм.

    Мы не находим религиозных войн в античности греков и римлян, не случалось их и в Египте, Индии, Китае, Японии. Когдв человеку предлагают на выбор целый пантеон богов, он может приносить жертвы то одному, то другому, то сразу нескольким. Зачем же враждовать с соседом, который на своём домашнем алтаре сегодня воскуряет священный фимиам другому небожителю? Только иудеи, христиане и мусульмане были готовы безжалостно убивать друг друга, ревниво защищая исключительность своей формы слияния с Богом единым, Всемогущим и Всевидящим.

    Пацифисты могут использовать это наблюдение и начать борьбу с монотеизмом так же, как они в своё время начали борьбу с монархиями. Увы, они скоро убедятся, что народы легко найдут другие поводы для войны. Нам пришло время окинуть взором исследователя Шестой тип войн: братоубийственные гражданские войны, в которых противники не могли договориться о мирном выборе формы государственного правления, хотя они говорили на одном языке и имели одинаковую веру.

Примечания:

[i] Josephus. The Jewish War (London: Penguin Books, 1981), p. 138.

[ii] Ibid., p. 140.

[iii] Durant, Will. Caesar and Christ. A History of Civilization, Part III (New York: Simon & Schuster, 1944), рр. 536-37.

[iv]Josephus, op. cit., p. 147.

[v] Ibid., p. 149.

[vi] Ibid., p. 165.

[vii] Иосиф Флавий. Иудейская война. Москва: Мосты культуры, 1992.

[viii] Josephus, op. cit., p. 318-19.

[ix] Durant, op. cit., p. 545.

[x] Ibid., p. 660.

[xi] Durant, Will. The Age of Faith. A History of Civilization, Part IV (New York: Simon & Schuster, 1950), p. 46.

[xii] Ibid., p. 49.

[xiii]  Ibid., p. 116.

[xiv]  Герцберг Густав. История Византии (Москва: 1896), стр. 212.

[xv]   Там же, стр. 94.

[xvi]  Там же, стр. 241.

[xvii]  Durant, The Age of Faith, op. cit., p. 427.

[xviii]  Esposito, John. The Oxford History of Islam (NY: Oxford Univ. Press, 1999), р. 16.

[xix]  Durant, The Age of Faith, op. cit., p. 193.

[xx] Гольдцигер Игнац. Лекции об Исламе (Москва: 1912), стр. 27.

[xxi] Там же, стр. 105.

[xxii] Durant, The Age of Faith, op. cit., p. 588.

[xxiii] Ibid., p. 592.

[xxiv] Ibid., p. 606.

[xxv] Ibid., p. 775.

[xxvi] Durant, Will. The Reformation. A History of Civilization, Part VI (New York: Simon & Schuster, 1957), p. 32.

[xxvii] The New Encyclopedia Britannica (Chicago: The University of Chicago, 1988), vol. 6, p. 169.

[xxviii] Ibid.

[xxix] Durant, The Reformation, op. cit., p. 168.

[xxx]  Britannica, op. cit., vol. 6, p. 173.

[xxxi] Durant, The Reformation, op. cit., p. 168.

[xxxii] Ibid., p. 169.

[xxxiii] Britannica, op. cit., vol. 6, p. 174.

[xxxiv] Ключевский В.О. Курс русской истории (Москва: Госполитиздат, 1957), том 2, стр. 283.

[xxxv] Строчки из стихотворения Владимира Соловьёва. См. В. Соловьёв. Стихотворения (Ленинград: Советский писатель, 1974), стр. 89.

[xxxvi] Durant, The Reformation, op. cit., p. 381.

[xxxvii] Ibid., p. 383.

[xxxviii] Мережковский Д.С. «Лютер». В книге «Реформаторы» (Брюссель: Жизнь с Богом, 1990), стр. 96.

[xxxix] Там же.

[xl] Там же, стр. 97.

[xli] Durant, The Reformation, op. cit., p. 465-66.

[xlii] Цитируется по Лев Шестов, «Только верой» (Париж: 1966), стр. 241.

[xliii] Durant, Will. The Age of Reason Begins. A History of Civilization, Part VII (New York: Simon & Schuster, 1961), p. 450.

[xliv] Ibid., p. 362.

[xlv] Durant, The Reformation, op. cit., p. 608.

[xlvi] Durant, Will. The Age of Reason Begins, op. cit., p. 113.

[xlvii] Ibid., p. 571.

 

Оригинал: http://7i.7iskusstv.com/2017-nomer6-efimov/

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 995 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru