litbook

Проза


Игра в кубики не по правилам0

По Ласточкиному спуску Люда побежала вниз, узкой глубокой лестницей.

– Я с Ольгой! – закричал Гридин.

– Нельзя в толпу, – сказала Оля, – Люда, назад! К тебе, к тебе, – закричала отчаянно.

Продираясь сквозь улицу, словно плыли в густом борще. Горько и горячо пахло дымом. Погромом пахло.

Гридин, не отпуская локоть Ольги, крепкими влажными пальцами схватил за руку Люду и потащил. Люда, как пристяжная, не отклеиваясь от Гридина, закашивала, пытаясь слева прикрыть Ольгу. Так тройкой добрались до Театрального переулка, когда раздался хлопок, Оля побелела, напряглась и сказала:

– Попали!

Пауза повисла, стало душно и знобко одновременно… Постепенно рокот и плеск толпы, прущей с бульвара в сторону центра, накатил, накрыл троицу с головой.

Гридин, схватив Ольгу в охапку, вращал синими белками, и глаза его были безумны.

– Идёмте, не стойте, не надо! – резко сказала Люда. – Мы уже почти пришли.

В доме пахло влажной уборкой. Оля лежала с открытыми глазами, в глазах горели оконные стёкла заходящим пожаром – солнце скатывалось к морю, и высокий берег был багров, и небо, отражающееся в стёклах, и стёкла, отражающиеся в глазах, и Ольгины глаза были багровы.

– Будет много смерти, – сказала Ольга.

Гридин мял пальцы, сминал щёки, теребил подбородок, и Люда, не выдержав зрелища, дала ему в руки тарелку. Гридин оцепенел с тарелкой, дымящейся супом, и сказал:

– Спокойно, надо готовиться.

– Я вроде как уже приспособилась, – хмуро сообщила Ольга и, улыбнувшись, – но я протестую.

– Да уж, приспособилась, ты что, детей с ней крестить собираешься?

– В недолгом, но счастливом браке, – отозвалась Оля на Людин голос, и обе невесело рассмеялись.

– Телефон работает, значит, почта и телеграф не взяты, – сказал Гридин. – И есть шанс вызвонить Кудимова.

– Бери саквояж, Чехов! – сказал Гридин в трубку Кудимову, – мы ждём в Театральном, шестнадцатый номер. Скальпель захвати.

Через двадцать минут Кудимов, то есть Чехонте, уже колдовал над тихой Олей. Пуля сидела под ключицей. Потом звякнула о фаянс чашки, и чашка неожиданно треснула. Люда зачарованно смотрела на трещину.

– Твою мать, двойной разор! Ольку хоть зашьём, а с этой что делать, она же течь будет.

Счастье вытечет, эту надо добить. И, зажав пулю в кулаке, локтем спихнул чашку на пол.

Чехов потёр Олин висок большим пальцем с выпуклым голубоватым ногтем.

– Ну, голубушка, знак жизни подашь?

Ольга глаза приоткрыла и сказала:

– После сорок восьмого года погромы в Одессе прекратились, потому что готовность сохранялась и страх жил всегда…

Значит, новые пришли времена – сказала грубым голосом Люда. И уже есть кого и кому громить.

– Когда рвануло в Татарбунарах в конце века и цыгане пошли на гагаузов, как черносотенцы на жидов в 1905-м, стало ясно, что моя недавно появившаяся в прессе статья «Как это делалось в Одессе» о еврейских погромах конца позапрошлого века, безответственна, но актуальна. Статья разошлась тиражом в тридцать две тысячи. Мы думали, что для газеты с именем «Знамя коммунизма» это смелый демократический шаг, а теперь, оказывается, газета как бы выступила инструктором по погромам. И инструкция спущена как бы сверху… А «Знамя коммунизма» гордо реет на ветру.

– О, – сказал Чехов, – вполне жива и жить будет. Но вредные последствия неизбежны. Вина, агрессия и тексты – какие тексты! А – есть хочешь?

– Нет, – сказала Оля строго. – Суп есть не хочу. Спасибо тебе, Чехонте, за пулю и шрам на левой груди. Я тебя отблагодарю, когда всё кончится. И, как думаешь, это что происходит? Когда сюда шёл, ты что-то понял? Это переворот?

– Радость моя, – сказал Кудимов. – Грудь у тебя несколько ниже, и она всё еще прелесть как хороша…

– О, если бы, – сказал Гридин. – Но это происходит рецидив прецедента.

– Что? – с ужасом спросила Ольга. – Моя грудь?

А Люда сказала строго:

– Твоя грудь не может быть прецедентом. Прецедентом может быть только событие. И мы про «прецедент» не знаем ничего. Мы что, к Турции присоединились или поддержали Приднестровскую республику?

Гридин дёрнул Люду за ухо, наклонившись, ласково шепнул:

– В Одессе решили национализировать личную собственность. У товарищей отбирают галстуки и бабочки. И у остальных – бюстгальтеры, – попыхивая трубочкой, добавил Чехов. – Господа! Середина двадцать второго века ознаменована в Одессе погромом по «личному поводу».

Но Люда сказала:

– Коммунизм – скоммуниздили. Идиоты.

– Но «Знамя коммунизма» осталось!

– И это справедливо, – сказал Гридин. – Только его переименовали. В «Юг».

 

По улице вяло бежал людской поток, оскудевший и уже никакой не поток. Отдельные граждане, прижимаясь к домам, запоздало добирались до родных дверей.

– Собственно, можно включить новости, – Люда нажала кнопку, и с экрана сообщили, что идёт дождь и город сдан без боя.

Но вот уже сорок минут, описывая, что происходит в городе, диктор не сообщил, кому город сдан. Этого не сообщили и через три часа.

 

Глубокой ночью, объединившей компанию в квартире 16 по Театральному переулку, дома номер 16, произошло событие, напрягшее всех ещё больше. В открытую форточку влетела ракета, малиновая вспышка, рассыпавшая бенгальским огнём искры. Ракета утонула в платяном шкафу, он вспыхнул весь и сразу. И начался пожар.

– Блин, – сказала изумленная хозяйка, – это был мой гардероб! Весь! Я теперь голая. Гасим, я ещё и без квартиры останусь!

Затихли через полтора часа. Потушить пожар удалось, и это было чудом, потому что он вроде как велением Господним погас, не токмо усилиями троих растерявшихся. И Гридин, поразмыслив, сформулировал: «Самое страшное среди тут уже позади. Кровь агнца пролилась. Бархат и парча взяты в жертву. Молчание наше велико, а скорбь и страхи безмерны. Пора соснуть, к утру прояснится. Возможно. Мы всех своих обзвонили?».

Оказалось, что никто вообще о своих не вспомнил.

– Так не бывает, – сказала Люда. – Олька не могла забыть. Ты не забыла?

– Да, – ответила растерянным голосом та, – я забыла.

– Это наведённое, – сказал Гридин. Потому что так действительно не бывает, чтобы Ольга не позвонила.

Он протянул Оле её мобильник. И тут оказалось…

 

Металлический голос сообщил, что, собственно, города больше нет. Всё. Больше он ничего не сообщил, этот неживой голос. Люда в окно глянула.

– Город есть, – опровергла.

И зазвенел телефон. И Чехов, вслушиваясь, утвердительно головой кивнул. Положил трубку, звякнуло отбоем. Сказал успокаивающе: «Нет города. Не верьте глазам своим. Это только провинция у моря, город перенесён в другое место. Как здание, взятое под охрану государством и смещённое с улицы Подбельского на Еврейскую».

– А разве такое было? – усомнился краевед Гридин.

– Такого – не было. Но теперь есть.

Ольга уткнулась в мобильник, дозваниваясь, и голосом, как необлизанное стеклышко, тускло сообщила:

– Центр перенесли в братский Ильичёвск, к мэру Шмельнюку. Валерий Иосифович решил спасти Дерибасовскую. Мэр Бодеган хотел мостовые выкорчевать и застелить всю пешеходную зону Одессы своей розовой плиткой. В горошек.

– Они глючат, – сказала Люда. – Они там перепились, их колбасит, и все зависли.

– Нет, они не зависли, они именно глючат.

– Не препирайтесь, – сказал Чехов, глядя в окно. – Там, в ночи, всё неподвижно и тихо. Не видим мы, что происходит в темноте. И мы другие, и они не те. А может быть, телефонисты правы и дикторы не врут? Что там говорят на ночном канале?

Ночной канал передавал: Шмельнюк лучше Бодегана. Бодегана больше нет. Вся власть в руках… сосредоточена.

Город-спутник Одессы Ильичёвск, подставив румяные щёки степному ветру, перетягивает семейство бронзовых львов и фонтан из городского садика в район своего Ильичёвского порта. А на месте горсада, что справа был от Дерибасовской, возник котлован с бьющими минеральными скважинами.

– Ой-ё-ё коломэнэ, – сказал Кудимов. – Прожопил таки Одессу хренов молдаванин.

Ночной канал голосом Саши Беккерера сообщил: Бодеган обнаружен. В ЮАР. Но стало известно из архивных данных начала 21 века, что он успел напакостить в Санкт-Петербургском порту.

– Господа! – сказал Беккерер трагически. – Времена не выбирают! Всё спуталось, и не понять «Россия, Лета, Лорелея»? Какого черта Руслан Ибрагимович в святом городе розовым горошком плиток своих – мостовую кроет?!

Утро наступило с внезапной трели трамвая. Люда сказала хрипло:

– Здесь не может быть трамвая, его убрали после войны, лет двести тому! Он мордой упирался почти в театр, и это всегда раздражало предка! Отродясь такого противного звонка не слыхала. У кого-то сегодня чердак снесло, – добавила угрюмо Люда.

Там, где раньше была городская Дума, скалившаяся в затылок великому одесскому поэту Пушкину белыми, подсвеченными по вечерам колоннами, там торчал указатель трамвайной остановки и стоял красненький солдатик сдвоенных вагонов неизвестного маршрута.

– Всё правда, – сказала Люда потрясённо и отшатнулась от окна. – А… как нам теперь быть? Как мы всех найдём?

И бросилась к телефону.

 

– А что телефон? – сказал Гридин. – Они, небось, списки вывесят на Куликовом поле…

Оля, не мигая, смотрела в экран. По седьмому каналу передавали балет «Белый лебедь». Она так и сказала:

– Белый лебедь. Опять.

– Оль-ля-ля! – сказал Чехонте. – Ты имеешь в виду «Лебединое озеро»?

– Раз Чайковский с утра – как минимум, труп, – процедила сквозь зубы Оля.

– Или государственный переворот, – хмыкнул Чехонте.

– Это инопланетяне. Шмельнюк – скрытый поэт. Зашифрованный, – сказала Ольга. – Он просил меня в 1984 году прийти в горком, полистать его тетрадочку. Он тонкий лирик. От него я узнала, что инопланетяне на Одессу глаз положили.

– Иди и читай. Прямо сегодня, – грозно сказал Гридин – дешифровкой займись, дура, не сделала этого вовремя!

– Я не могу, – Ольга смотрела твёрдо и прямо. – Я раненая. И не злобствуй. Ты же сам меня недоохранил вчера.

– Не справился я, – сказал с печалью Гридин.

– И поэтому концы рубишь, посылаешь меня… – Оля задумалась, приподнялась с подушек и сказала: – А я ничего подобного в фантастике не читала.

– Это потому, что ты фантастики не читаешь, – сказал Кудимов.

– Сюжеты предложить можете? Вспомните что-нибудь похожее?

– А что? Нас всех глючит? – спросил Гридин. – Я думал, что утром закончится.

И все опять посмотрели в окно.

 

13-30. Зазвонил телефон.

– Кто говорит?

– Мы разыскиваем Олю.

Ребёнок сообщил – пятнадцать раз уже звонили. Искали Олю, искали…

– У вас нет Оли? Везде одно и то же, все потерялись. Не знают, где находятся. И мы не понимаем ничего. А те, кто звонят нам, не знают, где находятся, потому что те, кто из дому выходил, не вернулись, а из окон видно, что всё переставлено, как в неправильных кубиках, и вот мы смотрим, смотрим, а картинка не складывается в то, что было.

Голос в трубке дрогнул:

– Так вы дадите нам Олю?

– Никуда не выходите, – заволновалась Люда. – Вы одни?

– Нет, – сказал Вероник, – мы не одни. Мы впятером в «Менеджера» играем. Мы не успели разойтись, а Мариночка, когда это началось, никого уже не выпустила. Так дайте нам Олю.

– Не волнуйся, – сказал Вероник в трубку, – Олькин, раз мы тебя нашли, всё будет теперь в порядке.

– Разумеется, – ответила Ольга. – А что ты видишь из окна?

– Море, наверное, – улыбнулся голосом Вероник. – Я вижу море. А прибой там, где раньше был наш хлебный.

– А может быть, это Хаджибей?

– Что я, море от лимана не отличу? Это море, и слева порт. На месте Еврейской больницы. Мариночка говорит, что мы видим Ильичёвский порт – почему-то, – удивился голос сына.

– А справа что? Что ты видишь справа, выйдя на балкон?

– Ты, мама, не волнуйся, – вмешался голос дочери. – Нет теперь балкона. Его задело стрелой портального крана и снесло на фиг.

– Не выражайся, – автоматически одёрнула Ольга. – А справа как?

– А справа так же, как и было. Нас перенесло левой частью Мясоедовской. Кажется, почти целиком. Во всяком случае, выглянув в форточку, Мариночка видела и молочный магазин, и что по Халтурина мчалась пожарная машина. Значит, пожарка и всё, что до неё, осталось с нами. Тебе нужны ориентиры, – догадалась дочь, – и ты найдёшь нас!

– Да, я вас найду. Не сразу. Создадим карту местности. Разобраться нужно.

– Ты привяжись поточнее, мама, – Вероник дышал взволнованно.

– И не боись, Мариночка будет с нами. Ты не переживай, – рассудительно успокаивала дочь.

И Оля похолодела.

– Дай мне…

Но тут вмешался механический голос:

– Не циркулирует 00423, перерезка вириокинатарума по пульту номер четырнадцать.

– Чего? – пролепетала Оля.

 

Вторые сутки закатывались за неподвижный трамвайчик, торчавший в месте несоответствия. Из квартиры Люды никто не выходил – а куда? По телевидению показывали чёрт-те что. По всем каналам танцевали лебеди, плавали в заливах, вышито сидели на ковриках, нарисованно стояли в каждом кадре, набивными чучелами украшали долгие столы, покрытые малиновым сукном – мёртвое царство, зачарованное Чайковским.

Было понятно: телефон работал как хотел. По телевидению показывали что хотели. Только непонятно было, кто.

– Кто, кто, кто? – завопил Кудимов, – в этом теремочке живёт! Из какого Бокубанди это чер-те что?!

Никто никуда дозвониться не смог. А на улицу лучше не выходить. Потому что неизвестно, где оказываются те, кто не возвращается, выйдя. Об этом предупреждали по всем каналам. В перерывах между лебедями. В паузах между Чайковским.

И стало очевидно, что Одессы больше нет. Как нет, впрочем, и Ильичёвска, набухающего не по часам, а поминутно одесскими улицами, кварталами целыми, площадями с обглоданными переулками, жителями, теряющимися среди перепутанности пространств. А со степи наползал туман.

А что есть, что получается из рушащегося и возникающего вновь мира – пока не ясно. И что делать со всем этим, никто не знал.

В этот момент всеобщего недоумения раздался международный тревожный звонок, и тут же голос диктора интерканала командным голосом произнёс: «Не поднимайте телефонных трубок! Не пользуйтесь мобильной связью! Не смотрите в окна! Потому что дальше неизвестно, – съехал голос диктора, – неизвестно и… никто ничего пока не придумал».

 

P.S.

 

– А почему я Чехонте, – вопросил Кудимов, – из-за вот этого? – и покатал на ладони пулю.

– Нет, шёпотом ответила Ольга, – потому что ты теперь ответишь на все возникшие вопросы. Напишешь, что это такое произошло четвёртого дня и когда я увижу своих детей. Ты сделаешь это.

– Ну, нет, – сказал Гридин, – нашла классика! Тот только и мог, что красотой спасать мир. А здесь требуется иное. И этого пока не придумали. Тебе же только что по телевизору сообщили.

– Заткнись, – грубо оборвала Людмила, – и, хмыкнув, добавила – такие вот пирожки с котятами. А лепит их – вы сами знаете кто, – 3,14-левины всякие, настоянные на сарокина-милоновых. Вот они за всё и ответят, когда мы сумеем до них добраться.

Ольга согласно кивнула:

– Когда-нибудь.

 

…Через шестнадцать лет тому – когда-нибудь наступило.

 

 

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1013 автора
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru