litbook

Non-fiction


Пять фараонов двадцатого века. Групповой портрет с комментариями0

(продолжение. Начало в №5/2018)

Летопись вторая. Их учёба

В ТБИЛИСИ

     В 1894 году пятнадцатилетний Иосиф Джугашвили вступил под своды Тбилисской семинарии, прозванной выпускниками Каменный мешок. Его мать была счастлива, она в мечтах уже видела сына в облачении епископа. Но вряд ли представляла себе, через что ему придётся пройти.

    Шесть сотен семинаристов размещались в спальнях по 20-30 человек в каждой. Подъём в 7 утра, молитва в часовне, чай, потом классы до двух. Обед в три и свободное время до пяти. Вечерняя молитва, ужин в восемь и снова занятия до десяти. Имперская политика русификации доходила до того, что грузинский язык изучался как иностранный, два раза в неделю, и грузинские книги были запрещены. Из русских авторов запрету подверглись Лев Толстой, Достоевский, Тургенев и многие другие. Круглосуточная слежка осуществлялась не только наставниками, но и сетью шпионов, завербованных среди семинаристов. Нарушения и выговоры фиксировались в специальном журнале, за них снижали отметки, а то и отправляли в карцер.[1]

    Иногда грузинская гордость прорывалась сквозь систему тотального подавления ума и воли учащихся. Иосифу доводилось слышать легенды о бунтарях, осмелившихся на открытый мятеж. Один студент избил преподавателя за то, что тот объявил грузинский «собачьим языком». В другой раз конфликт закончился тем, что русский ректор был зарезан грузинским кинжалом.[2]

    Несмотря на все запреты, обыски и слежку, запрещённые книги циркулировали в семинарии так же активно, как Самиздат и Тамиздат в СССР семьдесят лет спустя. Иосиф зачитывался переводами Гюго, Золя, Шиллера, Мопассана, Бальзака. Из русских обожал Некрасова, Чернышевского, Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Чехова. Толстого тоже ценил, но на полях его религиозных сочинений однажды написал «ха-ха-ха».[3]

    Однако больше всего он был увлечён персонажами грузинских саг, смело сражавшимися в горах против иноземных захватчиков. Герой романа Александра Казбеги «Отцеубийца» по имени Коба стал его кумиром, он требовал, чтобы друзья называли его Кобой. Семья, благополучие, жизнь — всем следовало пожертвовать ради победы в священной борьбе. Долг мести был выше всех других обязанностей человека. Лозунгом безжалостной борьбы было: «Не дай нам Бог умереть в своей постели!».[4]

    В семнадцать лет Сосо-Коба сам начал писать стихи. Образ одинокого отвергаемого пророка часто появляется в них на фоне торжественной и прекрасной природы.

Сердца, превращённые в камень,
Будил одинокий напев.
Дремавший в потёмках пламень
Вздымался выше дерев.

Но люди, забывшие Бога,
Хранящие в сердце тьму,
Вместо вина отраву
Налили в чашу ему.

Сказали ему: «Будь проклят!
Чашу испей до дна!..
И песня твоя чужда нам,
И правда твоя не нужна».[5]

    Однако и предчувствие незаурядной судьбы, и надежда на неё проглядывают в строчках:

Но твёрдо знай, кто был однажды
Унижен и повергнут в прах,
Ещё с Мтацминдой станет вровень
И веру возродит в сердцах.

    Уже первые опыты начинающего стихотворца были напечатаны в журналах, один даже включён в юбилейный сборник, посвящённый князю Рафаэлю Эристави — одному из самых известных поэтов Грузии.[6]

    Тем временем характер молодого Сосо становился всё жёстче.

«Он постоянно затевал мелкие и крупные свары, — вспоминает однокурсник. — Ему казалось естественным лидировать в любом кружке. Он не переносил возражений и критики. Среди нас всегда возникали две партии: одна — за Кобу, другая — против».[7]

    Неизвестно точно, в какой момент в потоке запрещённой литературы ему в руки попали труды Карла Маркса. Но он сам в зрелые годы говорил о том, что марксистские идеи были озарением для него, перевернули его сознание и его жизнь. Всё развитие мировой цивилизации шло к сияющей точке: освобождению людей от всех форм порабощения. Главным инструментом порабощения был институт частной собственности. Волею исторических судеб обездоленный пролетариат сделался главной жертвой, но и главным противником капиталистической системы. Его предназначение — сокрушить её. Возглавить пролетариат и повести его на смертельную войну с миром собственников казалось возвышенной и благородной задачей, выполнению которой можно и нужно посвятить всю оставшуюся жизнь.

    В тех же самых терминах описывал своё приобщение к марксизму Лев Троцкий.

«У меня было чувство, что я присоединяюсь к великому клану, что становлюсь солдатом великой армии и что победа может быть достигнута только в беспощадной борьбе».[8]

    Конечно, и тот, и другой ещё до чтения Маркса жадно впитывали пропаганду русских революционных демократов. Сочинённый Чернышевским несгибаемый революционер Рахметов, статьи Добролюбова и Писарева, стихи Некрасова глубоко врезались в сознание юных ниспровергателей.

Не может сын глядеть спокойно
На горе матери родной.
Не будет гражданин достойный
К отчизне холоден душой.
Ему нет горше укоризны…
Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь…
Иди и гибни безупрёчно.
Умрёшь не даром, дело прочно,
Когда под ним струится кровь.[9]

    Именно в семинарские годы Сталин сделался тайным пропагандистом революционных идей. Во время летних каникул знакомый священник доверил ему готовить своего сына к поступлению в семинарию. Но нанятый репетитор, вместо благочестивых лекций, предпочёл заниматься со своим подопечным всякими проделками. Однажды, при посещении заброшенной церкви, он подбил мальчика снять со стены старую икону, разбить её и помочиться на обломки. «Бога не боишься? Молодец!». Вступительные экзамены ученик провалил.[10]

    Единственным предметом, который Сталин изучал в семинарии со страстью, была мировая история. Однажды, прочитав воспоминания Наполеона, которые тот писал на острове Святой Елены, Коба-Сосо сказал друзьям: «Поразительно, сколько ошибок он наделал в жизни. Я постараюсь не повторять их».[11] Профессор Махатадзе был очень доволен им, всегда ставил «отлично». В 1931 году старый преподаватель был арестован органами грузинского ГПУ и оказался в Метехской тюрьме. Каким-то чудом ему удалось послать оттуда письмо всесильному диктатору в Москву. Сталин письменно приказал Берии освободить старика и доложить ему об исполнении.[12]

    Была и ещё одна сфера знаний, которые Сталин, видимо, впитывал незаметно для самого себя. Веками накопленный опыт церковного контроля за умами и сердцами людей реализовал себя под семинарскими сводами в сложной системе слежки, доносов, внезапных обысков, наказаний за нарушения. Борясь и изворачиваясь внутри этой системы, юный семинарист хорошо изучил её слабые и сильные стороны. Он мог увидеть, что страстно ищущий ум невозможно запереть в клетку и парализовать одними угрозами и осуждениями. Не из этого ли опыта выросли в сталинской России тотальная цензура, глушилки радиопередач, перлюстрация писем, подслушивание телефонных разговоров, запреты на встречи с иностранцами, на поездки за границу, на доступ к печатным станкам?

    Грузинские историки, изучавшие конец 19-го века, считали, что ни одно учебное заведение не выпустило столько атеистов и революционеров, сколько Тбилисская семинария. В сохранившихся дисциплинарных журналах последний выговор Иосифу Джугашвили (не поздроровался с преподавателем) датирован апрелем 1899 года. А в мае короткая запись: «Отчислен за неявку на экзамены».[13]

    Мать Кеке была в полном отчаянии. Чтобы не слышать её упрёков, Иосиф, приезжая в Гори, прятался у знакомых в их сельских домах. Он ступал на путь профессионального революционера, которому следовало отвергнуть все прежние семейные и дружеские связи ради служения великой цели — свержению тиранической власти Российской империи.

В ИТАЛИИ И ШВЕЙЦАРИИ

    Муссолини было 18 лет, когда он получил диплом об окончании школы. Но именно с этого момента началось то, что он мог бы, следуя примеру Максима Горького, назвать «Мои университеты». Неуёмная жажда жизни бросала его от одного занятия к другому, заставляла переезжать из города в город, пересекать границы, круто менять политические убеждения.

    Школьный диплом давал ему право на преподавательскую работу. Он получил место учителя в небольшом городке благодаря тому, что там в совете заправляли социалисты, знавшие его отца. Муссолини появился на городских улицах «в чёрной шляпе с широченными полями и в длинном чёрном галстуке. По бледному лицу с большими чёрными проницательными глазами его можно было принять за поэта или революционера, а он предпочитал считать себя и тем, и другим. Образ жизни он вёл богемный. Умеренных респектабельных социалистов городка считал слабыми и мягкими, как спагетти (вылепленными из лапши). Разве такие люди смогут покончить с царящей в мире несправедливостью?».[14]

    Проработав преподавателем меньше года, Муссолини внезапно всё бросил и уехал в Швейцарию, имея одну пару башмаков, медальон с портретом Карла Маркса и два франка с мелочью в кармане. Отъезд был очень похож на бегство. Но от чего? Сам он впоследствии говорил, что от рутины постоянной службы. Его биографы считали, что он таким образом скрылся от призыва в армию. Не исключено также, что его любовные похождения привели к ситуации, когда ему грозило возмездие за изнасилование. Одно несомненно: в Швейцарии он оказался на самом дне нищеты, голода, спал под мостом в картонных коробках.

    Однажды он был арестован за попрошайничество на улицах Лозанны, в другой раз — в Женеве, когда напал «на двух англичанок, сидевших на скамье со своим завтраком — хлебом, сыром, яйцами. «Я не мог удержаться, — сознавался он потом в воспоминаниях. — Я набросился на одну из ведьм и вырвал у неё из рук еду. Если бы они попытались сопротивляться, я бы задушил их — задушил бы, поверьте мне!».[15]

    В какой-то момент он нашёл работу каменщика и так описал её в письме другу:

    «Работал по одиннадцать часов в день за 32 чентезимо в час. В день совершал по 120 поездок с нагруженной кирпичами тачкой на второй этаж строившегося здания. Под вечер мышцы на руках вздувались. Питался картошкой, запечённой в золе, бросался в постель — кучу соломы — прямо в одежде. На следующее утро просыпался и снова шёл на работу… В один субботний вечер я сказал хозяину, что хочу уходить и попросил уплатить мне за работу. Он пошёл к себе в контору… Вскоре он вышел и с нескрываемым гневом швырнул мне в руки двадцать лир, заявив мне: “Вот твои деньги, ты их украл”. Я прямо окаменел. Что мне было с ним делать? Убить его? Почему он так себя вёл?»[16]

    Действительно — почему? Не означало ли это, что приезжий итальянский «гаст-арбайтер» продемонстрировал искусство уклоняться от настоящего труда, как только оказывался без надзора, а в письме красочно описал, как работали другие? Трудовая деятельность продолжалась всего десять дней, но она дала ему возможность вступить в профсоюз каменщиков и принимать участие в политических собраниях и митингах.

    Положение Муссолини несколько улучшилось осенью 1902 года. «Поскольку рабочие, с которыми он общался, считали его интеллигентом, ему предложили пост в секретариате лозанского отделения профсоюза каменщиков и работников физического труда, и он стал ответственным за пропаганду. Он также давал уроки итальянского языка и получал деньги за статьи, в которых излагал особую форму анархического социализма, давал волю своему антиклерикализму и чувству социальной несправедливости».[17]

    Всё свободное время он отдавал чтению, «как будто хотел за несколько месяцев постичь всю историю политической философии. Он в спешном порядке ознакомился с различными работами Лассаля, Каутского, Кропоткина, Маркса и Шопенгауэра, Штирнера и Ницше, Бланки и Бертони, заимствуя у них идеи, искажая и развивая их. Позднее он накинулся на Бабёфа, Прудона, Канта и Спинозу, Гегеля, Фихте, Сореля и Гюйо, и всё, что он читал, оказывало на него огромное влияние.»[18]

    Правда, друзьям он сознавался, что в любой книге ему достаточно прочесть девять страниц: три в начале, три в конце, три в середине, и на этом его знакомство с толстым трудом заканчивалось.[19] Однако один факт остаётся несомненным: у него открылись невероятные способности к языкам. «Он хорошо говорил по-французски и сносно — по-немецки; кроме того, он немного знал английский и испанский… С помощью русских и польских друзей он переводил философские и политические книги, писал статьи, преподавал итальянский».[20]

    Круг его интересов был необычайно широким. В какой-то момент он стал брать уроки латыни, изучать индийскую арифметику, вести конспекты по истории философии и немецкой литературы. Потом увлёкся судьбой Яна Гуса, написал книгу о нём. Пытался писать и прозу, один его роман впоследствии был переведён на английский под названием «Любовница кардинала». С помощью русских друзей переводил Кропоткина, а для отдыха «иногда вдруг поднимался из-за стола и брал в руки скрипку… Бенито не был большим музыкантом, но играл мощно и громко; по его убеждениям, это успокаивало его нервы, и слова статей и выступлений быстрее приходили ему на ум».[21]

    Возможно, если бы не бедность, Муссолини, при его энергии и способностях, вполне мог бы получить высшее образование. «С особой страстью я изучал социальные дисциплины, — пишет он. — Профессор Вильфредо Парето читал курс лекций по экономике в Лозанском университете, и я старался не пропускать ни одной… Я также принимал участие в политических собраниях, произносил речи. Их содержание не нравилось швейцарским властям, меня высылали из двух кантонов. Университетские курсы на этом закончились.»[22]

    В конце 19-го века на многие языки была переведена с французского книга Густава Лебона «Психология народов и масс». Она привлекла внимание Муссолини настолько, что он наверняка прочёл в ней больше, чем девять страниц. Некоторые пассажи в этом труде оказались пророческими. «Благодаря своей теперешней организации, толпа получила огромную силу. Догматы, только что нарождающиеся, скоро получат силу старых догматов, то есть ту тираническую верховную силу, которая не допускает никаких обсуждений. Божественное право масс должно заменить божественное право королей… Догмат верховной власти большинства не подлежит философскому обоснованию, совершенно так же, как и средневековые религиозные догматы, но тем не менее он обладает абсолютной силой в наше время».10[23]

    Вслушиваться в загадочный гул, испускаемый народной массой, угадывать её неясные порывы, влиять на них, чтобы потом повести толпу за собой — этому искусству Муссолини подсознательно учился все свои молодые годы. Даже служба в армии вошла в эту «учебную программу». В 1905-1906 годы он отслужил 19 месяцев в пехотном полку, расположенном в Вероне. «Мне нравилась жизнь солдата. Моему темпераменту добровольное подчинение дисциплине оказалось созвучно.»[24]

    Успешное создание военизированной фашистской партии едва ли было возможно без того опыта, который молодой бунтарь-социалист приобрёл за месяцы военной службы. «Мне нравился процесс превращения индивидуумов в целое, в массу, которой можно было маневрировать, учить обороняться и атаковать… Я понял, как важно для офицера иметь хорошее знание всех сфер, связанных с войной, ценить пирамиду чинов и наше суровое латинское чувство дисциплины».[25]

    Находясь под влиянием идей, плохо увязанных между собой, вычитанных из книг или заимствованных у русских большевиков, Муссолини постепенно приходил к убеждению, которое вскоре определит всю его последующую жизнь: существующий порядок должен быть свергнут революционной «элитой», действующей от имени народа, и этой элитой должен руководить он сам.[26]

В ЛИНЦЕ, ВЕНЕ, МЮНХЕНЕ

    Осенью 1905 года шестнадцатилетний Адольф сумел убедить свою мать в том, что состояние его здоровья может ухудшиться, если он продолжит школьные занятия. С этого момента для него началась привольная жизнь, в которой никто не распоряжался его временем. Дни были заполнены чтением, рисованием, прогулками, походами в театр и оперу. Мать и тётка Иоанна заботились о всех бытовых нуждах. За умершего отца государство выплачивало пенсию осиротевшей семье. Адольфу даже купили пианино, и он несколько месяцев брал уроки.[27]

    Уже в эти годы началось его страстное увлечение музыкой Вагнера. «Он считал этого композитора величайшим художественным гением, примером для подражания. Адольфа увлекали драматичные композиции, прославлявшие героическое далёкое прошлое, возвышенный германский мистицизм. “Лоэнгрин”, это воплощение тевтонского рыцаря, посланного отцом Парсифалем спасти несправедливо осуждённую Эльзу, был первой Вагнеровской оперой, услышанной им, и он запомнил её на всю жизнь».[28]

    Весной 1906 года Адольфу удалось провести две недели в Вене. Дворцы, соборы, музеи столицы зачаровали его. Постановки опер Вагнера «Тристан» и «Летучий голландец» намного превосходили то, что ему доводилось слышать в Линце. После этой поездки жизненные планы приняли ясную форму: он переезжает в Вену и поступает в Академию изящных искусств, на живописный факультет.

    Отбор поступающих кандидатов проходил в несколько стадий. Сначала приёмная комиссия знакомилась с представленными рисунками и эскизами. Потом прошедшие эту ступень получали право сдавать экзамен — в течение трёх часов сделать несколько рисунков на заданные темы. Из участвовавших в экзаменах восьмидесяти соискателей приняты были двадцать восемь. Адольфа Гитлера среди них не оказалось.

    Ярости отвергнутого не было предела. Друг Август Кубицек, деливший с ним комнату в Вене, писал потом, что он возвращался к этой неудаче снова и снова. «Он взрывался из-за любого пустяка. Осыпал проклятьями тех, кто не способен оценить его талант и преследует его. Тирады полные ненависти ко всему миру демонстрировали комплекс раздутого эго, жаждущего признания и неспособного примириться с поражением и собственной посредственностью».[29]

    В воспоминаниях Кубицека упоминается и другой случай вспышки бесконтрольной ярости Адольфа, на этот раз абсолютно неадекватной поводу, вызвавшему её. Они вдвоём купили на сэкономленные деньги лотерейный билет и стали мечтать, как они будут тратить выигранный миллион. Путешествия по всему свету, театры и музеи всех столиц мира, жизнь на курортах и в особняках… Когда билет не выиграл, гнев Адольфа полыхал несколько дней. Казалось, что все их фантазии обрели в его мозгу характер реальности, которую кто-то злонамеренно разрушил. Теперь оставалось только отыскать виновника и обрушить на него справедливое возмездие.[30]

    Мать Гитлера умерла от рака в 1907 году. К двадцати годам он оказался в Вене в полном одиночестве — обнищавший, в нестиранной одежде, без службы, без каких бы то ни было перспектив на будущее. Жильё он нашёл в общежитии для бездомных мужчин. Раз в месяц приходила маленькая пенсия за умершего отца. Иногда удавалось подработать акварелями, которые у него покупали еврейские перекупщики. Конечно, они не умели оценить дар великого художника и не платили ему настоящую цену. Но он отказывал себе в еде и новых башмаках, чтобы пойти послушать музыку Вагнера, Бетховена, Брукнера, Штрауса, Моцарта или других немецких композиторов. Всё связанное с Германией, с её историей, культурой, языком, архитектурой было пронизано в его глазах чертами священодействия.

    Сама борьба за выживание превращалась в великую войну за очищение и сохранение здоровья германской расы. «Сохранять целомудрие до двадцати пяти лет считалось средством укреплять силу воли, помогать в великих свершениях. Следовало избегать мяса и алкоголя, ибо они стимулировали сексуальную активность. Иметь дело с проститутками считалось моральным падением, грозящим не только опасными инфекциями, но и ущербом для германской расы.»[31]

    Запойное чтение продолжалось и в доме для бездомных. Своё красноречие он упражнял на соседях, собиравшихся в библиотечной комнате. Позднее писал в «Мейн Кампф»:

«В спорах я побеждал почти всегда. Человеческие массы можно переубеждать, если только не жалеть времени и терпения. Одни евреи никогда не способны изменить свои мнения. В те времена я был ещё по-детски наивен и пытался доказывать им безумие их доктрин; в нашем маленьком кружке я спорил до хрипоты и наживал мозоли на языке, воображая, что я смогу убедить их в разрушительных последствиях их марксистских бредней; но результат всегда был обратным.»[32]

    Аристократов и священников Гитлер тоже не жаловал. Однако, впадая в раж, мог изображать себя и защитником религиозных и аристократических принципов.

«Еврейская доктрина марксизма отвергает аристократический принцип природы и заменяет вечный принцип господства власти и силы господством мёртвого веса человеческой массы. Она отвергает ценность человеческой индивидуальности, ставит под сомнение важность нации и расы и таким образом удаляет из судьбы человечества суть его существования и культуры… Если с помощью этой доктрины еврей победит остальные народы, его корона станет погребальным венком для всего мира… Таким образом, защищая себя от еврея, я могу считать, что сражаюсь за сохранность созданного Всемогущим Творцом».[33]

    Хотя евреи составляли едва 8% населения Вены, их культурное влияние было непропорционально высоким. В различных сферах уверенно доминировали такие фигуры, как Густав Малер, Зигмунд Фрейд, Мартин Бубер, Людвиг Виттгенштейн, Артур Шницлер. Возможно, само их существование разогревало костёр антисемитских страстей будущего фюрера. Впоследствии он называл Вену Новым Вавилоном. Но что бы он сказал, если бы узнал, что, гуляя по венским бульварам в 1913 году, он почти наверняка сталкивался с более серьёзными защитниками марксизма, скрывавшимися там: Лениным, Сталиным, Троцким, Бухариным?[34]

    В мае 1913 года Гитлер покинул Вену и прибыл в Мюнхен, имея намерение — так, по крайней мере, он утверждал — овладеть профессией архитектора. В воспоминаниях он описывает, каким счастьем для него было оказаться в чисто немецком городе. Его биографы указывают и на другую возможную причину переезда: в Австрии его могли призвать на военную службу.[35]

    Снятая им комната вскоре заполнилась альбомами, красками, мольбертами, а также стопками книг, которые он брал в местной библиотеке и читал заполночь. Квартирная хозяйка не замечала, чтобы его кто-нибудь навещал, но это не означало, что он проводил жизнь в одиночестве. Мюнхенские кафе и пивные были прекрасной ареной для политических дебатов, а международные новости можно было черпать тут же из газет, предоставлявшихся посетителям бесплатно.

    Видимо, к этому времени живописные навыки Гитлера позволяли ему покрывать свои скромные нужды продажей акварелей. В основном он копировал открытки, изображавшие знаменитые здания Мюнхена. Эти городские пейзажи привлекали внимание туристов, и ему удавалось зарабатывать 80-100 марок в месяц. Но в январе 1914 года это наладившееся существование было прервано: в его двери постучал полицейский.

    Оказалось, что администрация города Линца разыскивает герра Адольфа Гитлера, чтобы предъявить ему обвинение в уклонении от призыва. Это преступление приравнивалось к дезертирству, каралось штрафом и тюремным заключением. С трудом вольнолюбивому художнику удалось уговорить стражей закона дать ему отсрочку на несколько недель для выполнения своего гражданского долга. В феврале он появился перед призывной комиссией города Зальцбурга, которая нашла его слишком истощённым и для военной службы негодным. Ему даже оплатили проезд обратно в Мюнхен.[36]

    Между тем, война надвигалась на Европу. Когда она началась, Гитлер, вместе с миллионами других немцев, впал в настоящую эйфорию. «Всецело захваченный бурлящим энтузиазмом я упал на колени и переполненным сердцем благодарил небеса за то, что они даровали мне возможность жить в такие времена». Он обратился с личной просьбой к королю Баварии разрешить ему, австрийцу, служить в Баварской армии. Разрешение было дано, немецкая комиссия нашла призывника достаточно здоровым, и после короткой подготовки, 21 октября поезд увёз рядового Гитлера на поля первых сражений во Фландрии.[37]

    Четыре года, проведённые им на фронтах Первой мировой войны, имеют полное право быть отнесены в главу «Учёба». Не многим полководцам, даже окончившим военные академии, довелось получить такую порцию «практических занятий». Гитлеру выпало служить не в окопах, а в роли связного. Если телефонная связь между штабом полка и отдельными ротами обрывалась, его посылали относить приказы и возвращаться с сообщениями о ходе боя. Это позволяло ему получать более широкое представление о тактических аспектах войны, чем то, которое мог бы иметь солдат на позициях.

    Роль связного отнюдь не была безопасной. Он так же находился под постоянным огнём противника. Летом 1916 года британский снаряд попал в землянку, где укрывались связные, и Гитлер был ранен осколком в бедро. Осенью 1918 весь полк подвергся газовой атаке. Гитлер, ослеплённый горчичным газом, присоеденился к цепочке других ослепших, уцепившихся друг за друга и бредущих в тыл вслед за зрячим поводырём, точь-в-точь как на знаменитой картине Брейгеля.[38]

    В течение всех четырёх лет Гитлер сохранял воинственный энтузиазм первых дней. Любые разговоры о перемирии возмущали его, попытки солдат брататься с врагом в праздник Рождества приводили в ярость. Оказавшись в Мюнхене на излечении после ранения, он обнаружил всеобщее уныние жителей и усталость, отсутствие элементарных продуктов, холод и грязь. Во всём происходящем баварцы традиционно обвиняли пруссаков. Но Гитлер и тут сумел найти вину евреев. «Они служили клерками в военных учреждениях — не на фронте!».[39]

    Видимо, Гитлер был так же уверен в победе Германии, как в своё время — в грядущем выигрыше миллиона. Известие о свержении монархии и о признании поражения застало его в госпитале, когда зрение постепенно возвращалось к нему. «Я не мог больше выносить это… Перед глазами у меня снова стало черно. Я побрёл обратно в палату, бросился на койку и зарылся горящей головой под одеяло… С того дня, как я стоял перед могилой матери, слёзы не лились из моих глаз. Но тут я не мог сдержать их. Неужели всё было напрасно? Неужели всё это случилось лишь для того, чтобы шайка прожжённых разбойников могла запустить свои жадные руки в тело отечества?».[40]

    Именно в этот момент он решил свою будущую судьбу: раз война проиграна, необходимо начать сражение на политическом фронте. Но в этом сражении не будет места жалости. Способность к состраданию если когда-то и теплилась в душе Адольфа Гитлера, была вытравлена начисто четырьмя годами неслыханной бойни, прошедшей перед его глазами. Важно не забывать, что такой же урок получило и всё поколение немецких мужчин, которому посчастливилось выжить в Первой мировой войне и прожить ещё двадцать лет, чтобы начать Вторую.

В КИТАЕ

    Вряд ли в начале 20-го века в Китае был университет, который мог бы загрузить голову Мао Цзедуна таким количеством знаний, какое он черпал сам из запойного чтения книг. После ухода из дома в 1908 году он учился во многих провинциальных школах, и вскоре круг его интересов чётко определился. Были предметы, которые ему явно не давались: иностранные языки, математика, естествознание, рисование. История, философия, социальные науки, художественная литература — вот что поглощало его целиком.

    Студент, учившийся вместе с ним, писал потом в своих воспоминаниях:

    «Мао Цзедун запоем читал китайских и европейских философов и писателей, конспектируя и развивая их мысли в своих дневниках… Писал он быстро, словно огонь вырывались строчки из-под его кисточки. Его классные сочинения как образцовые вывешивались на стенах училища. Он мог читать вдвое и втрое быстрее любого человека. В библиотеке он всегда окружал себя стеной из книг».[41]

    Видимо, к тому времени интерес к европейской цивилизации поднялся так высоко, что многие классические труды были переведены на китайский и опубликованы. Мао смог прочесть «Богатство народов» Адама Смита, «Происхождение видов» Чарлза Дарвина, «О духе законов» Монтескье, а также книги Стюарта Милля и Герберта Спенсера. Из сборника под названием «Великие герои мира» он узнал о деяниях Наполеона, Екатерины Второй, Петра Первого, Веллингтона, Гладстона, Руссо, Линкольна и многих других.[42]

    Особенно сильное впечатление произвела на Мао книга немецкого философа Фридриха Паульсена (современника Ницше) «Основы этики». На её полях он сделал сотни пометок, подробно комментировал в дневнике. «В широком смысле не существует универсальной человеческой морали… Она меняется в зависимости от того, как её используют… Мораль изменяется с течением времени… она различна в разных обществах и у разных людей… Собственный интерес — самое главное для всех людей… Невозможно сказать, что чей-то разум альтруистичен в чистом виде и в нём нет никакой эгоистической идеи… Отдельная личность не стремится принести пользу никому, кроме себя самой».[43]

    Прагматизм оправдывает даже убийство, считал Мао. Однажды он втянулся в дискуссию о деяниях первого императора династии Хань, Лю Бана. Его оппонент перечислял злодеяния этого повелителя, который казнил своих соратников и лучших полководцев вместе с семьями, опасаясь, что они станут претендовать на его трон. «Но если бы он не делал этого, он вряд ли удержался бы так долго у власти», — возражал Мао.[44]

    Если у Мао и возникали когда-нибудь религиозные искания, под влиянием немецкой философии они были отброшены начисто. «Существует мнение, что мы должны верить в то, что нравственный закон дан нам по воле Бога, и что только в этом случае ему можно будет следовать, а относиться с презрением к нему будет нельзя. Это рабская психология. Почему тебе следует подчиняться Богу, а не самому себе? Ты есть Бог. Есть ли какой-нибудь другой Бог, кроме тебя самого?».[45]

    Образование, полученное Мао Цзедуном в молодые годы, не ограничивалось абстрактными теориями. Политическое брожение в Китае разразилось революцией 1911 года, свергшей власть императора. Место первого президента возникшей республики занял знаменитый реформатор Сун Ят Сен. Мао полгода прослужил в республиканской армии в провинции Хунань (1912). Он получал семь юаней в месяц. Два тратил на еду, почти всё остальное уходило на покупку книг, газет и журналов. Была ещё одна статья расхода — вода. Солдаты ходили за ней к колодцам, находившимся за чертой города, но Мао — этот будущий борец за счастье обделённых — считал любой физический труд унизительным и предпочитал покупать воду у других солдат или у водоносов.[46]

    После ухода из армии начались поиски учебного заведения. Мао подавал заявления в школы, рекламировавшие преподавание юриспруденции, экономики, коммерции, платил доллар за регистрацию и потом ждал, что ответят родители — согласятся они оплачивать обучение или нет. Коммерческая школа была одобрена отцом, Мао поступил в неё, но обнаружил, что преподавание многих предметов там ведётся на английском. Пришлось отказаться от этого варианта. На самообразование в библиотеке отец денег не давал, а зарабатывать самостоятельно Мао не умел и не хотел.[47]

    В конце концов он поступил в педагогическое училище, которое находилось в городе Душань, где проучился пять лет. Он преуспевал там по тем предметам, которые привлекали его, и еле вытягивал на тройки по тем, которые не интересовали или не давались. Например, преподавателя рисования он просто доводил до отчаяния. Однажды ему было задано нарисовать пейзаж. Он провёл на листе черту, пририсовал к ней сверху полукруг и назвал это «Восход солнца». Но его невероятная начитанность и способность ясно артикулировать свои мысли перевесила все недостатки, и он закончил училище, получив диплом преподавателя.[48]

    Первая Мировая война совпала с годами его студенчества. Все политические события, связанные с ней, горячо обсуждались. Мао рассказывал потом Эдгару Сноу, что в ту пору они с друзьями говорили только о важном — о природе человека, о социальном устройстве общества, о месте Китая в мировой истории, о вселенной. Повседневная жизнь не была достойна обсуждения. Однажды приятель попробовал заговорить с ним о покупке куска мяса к обеду, да ещё позвал слугу и стал давать ему инструкции. Мао порвал с ним навсегда.9[49]

    Другим увлечением молодых людей стали походы по стране. «Мы сделались страстными физкультурниками… Во время зимних каникул мы отправлялись в пешие походы по полям, взбирались на горы, шли вдоль городских стен и пересекали водные потоки и реки. Если шёл дождь, мы стаскивали рубахи и называли это дождевым душем. Если палило солнце, мы тоже раздевались и называли это солнечной ванной. Когда же дули весенние ветры, мы кричали, что это новый вид спорта — ветряной душ. В заморозки мы спали на голой земле и даже в ноябре купались в холодных реках. Всё это называлось закалкой тела».[50]

    Невольно вспоминается Рахметов из романа Чернышевского, закалявший себя спаньём на гвоздях. Другая перекличка с идеями русских революционных демократов — вера в то, что помогать ближнему человек стремится ради самого себя, то есть в «разумный эгоизм». Оправдания убийства ради благих целей сильно перекликаются с теориями Раскольникова. Вряд ли Достоевский был уже переведён тогда на китайский, но думается, что и Иван Карамазов мог бы привлечь внимание молодого Мао Цзедуна. Однако то, что русскому классику казалось моральным падением, в глазах китайского бунтаря выглядело нравственной высотой достойной поэзии:

Мы все тогда были молоды,
Как свежие бутоны цветов,
С упорством учёных
Отстаивали мы нравственный путь.

Обозревая реки и горы,
Гневом клеймили мы
Десять тысяч маркизов —
Для нас они были навозом.[51]

В САНТЬЯГО-ДЕ-КУБА И ГАВАНЕ

    Можно сказать, что первые шаги на международной политической арене Фидель Кастро сделал, когда ему исполнилось тринадцать лет. Учась в Колледже де Долорес в Сантьяго-де-Куба, он послал письмо президенту Соединённых Штатов Франклину Рузвельту на ломанном английском: «Мой добрый друг Рузвельт! Я люблю слушать радио и очень счастлив, потому что на нём сказали, что вы будете президентом новой эры. Я ещё мальчик, но много думаю и вот пишу президенту США. Если захотите, пошлите мне десятидолларовую купюру зелёных американских долларов, потому что я никогда не видел такой. И хорошо бы иметь её с вашей подписью».[52]

    Канцелярия Белого дома ответила кубинскому школьнику вежливым письмом, благодарила за слова поддержки. Это письмо было вывешено на стене в колледже. Правда, десятидолларовой купюры — с подписью или без — в конверте не оказалось. Не с этого ли эпизода начался пожизненный и страстный кастровский антиамериканизм?

    В автобиографии Кастро сознаётся, что и в подготовительных колледжах, и в гаванском университете он был не самым старательным студентом, крайне редко появлялся на лекциях. Оказалось, что он, как и Гитлер, обладал фотографической памятью. «Он знал тексты наизусть, — вспоминает однокурсник. — Проделывал с нами такие номера: читает книгу по социологии, вырывает прочитанную страницу и выбрасывает. В конце от книги остаётся только указатель имён. Мы спрашиваем его: “Фидель, что написано на 53-й странице?” И он воспроизводит содержание близко к тексту».[53] Это позволяло ему в конце семестра засесть за учебники и подготовиться к экзаменам. Пятьдесят лет спустя, давая интервью Игнасио Рамонету, он дважды точно называет шесть цифр номера автомобиля, который был у него в студенческие годы.

    В рассказах о своей молодости Кастро многократно обращается к теме влияния на него классиков марксизма-ленинизма. Он перечисляет их труды, оставившие неизгладимый след в памяти: «Критика готской программы», «18-е брюмера Наполеона Бонапарта», «Коммунистический манифест» Карла Маркса, «Происхождение семьи, частной собственности и государства» и «Антидюринг» Энгельса, «Государство и революция», «Империализм как высшая стадия капитализма», «Что делать?» Ленина.

    «До чтения этих книг я был как человек с завязанными глазами, не знающий, где север, где юг… Так как я рос в латифундии и видел такие же латифундии кругом, я знал, какую жизнь люди ведут там. На собственном опыте я узнавал, что такое империализм, доминирование, коррупция, репрессии. Во мне укоренилось чувство отвращения к несправедливости, неравенству, угнетению… Я был захвачен марксистской литературой, она принесла озарение».[54]

    Но современники запомнили юного Кастро совсем другим. Его кумирами были исключительно новейшие диктаторы. Гуляя по кампусу колледжа Бeлен, он не расставался с книгой Гитлера «Мейн Кампф», на стене его комнаты висела карта Европы, на которой он отмечал продвижение немецких армий. У него были записи с речами Муссолини, и он пытался иммитировать ораторские приёмы дуче. Моделью поведения стал для него создатель испанской фашистской партии — фаланги — Хосе Антонио Примо де Ривера.[55] Коммунисты среди студентов держались в стороне от него, он был в их глазах слишком непредсказуем, неуправляем. Одному из них он в шутку сказал: «Да, я готов присоединиться к вам. Но при одном условии — что я стану Сталиным».[56]

    Что было настоящей страстью Кастро в студенческие годы — это спорт. Плавание, альпинизм, велосипед, бейcбол — он готов был участвовать во всём. В колледже Белен отец Лоренте организовал клуб «Эксплорадорес», члены которого должны были демонстрировать выносливость и смелость в противоборстве с природой. Фидель вскоре стал одним из лидеров этого клуба. В одной из экспедиций возникла необходимость пересечь бурную реку. Фидель взял в зубы верёвку, переплыл поток, закрепил верёвку на другом берегу. Отец Лоренте последовал за ним, держась за верёвку, но в какой-то момент сорвался и мог бы утонуть, если бы Фидель не бросился в волны и не спас его.[57]

    В те годы большую популярность среди молодых кубинцев завоевал баскетбол. Фидель кинулся овладевать новым для него видом спорта, тренировался днём и ночью. Идя ему навстречу, администрация колледжа установила ночное освещение на площадке. Вскоре юный энтузиаст сделался отличным баскетболистом. Правда, у него был один недостаток: порой он входил в такой раж, что забывал, на какой стороне играет его команда, и забрасывал мяч в своё кольцо.[58]

    Готовность к состязанию в любой форме и по любому поводу ввергала Фиделя в опасные ситуации. Однажды он заключил пари с приятелем на пять долларов: поеду на велосипеде, врежусь в стену и останусь цел. Испытание проходило в большом зале с колоннами. Видимо, Фидель разогнался на совесть, потому что после столкновения с одной из колонн был отправлен в больницу на несколько дней.[59]

    Были две вещи, которые он совершенно не переносил и не прощал: насмешки и поражения. Сокурсник назвал его «сумасшедшим», он накинулся на него с кулаками, но — редкий случай — проиграл схватку. Вне себя от ярости укусил противника за руку, потом навёл на него пистолет. Отцы-иезуиты едва успели развести врагов. Однако много лет спустя, в «освобождённой» Кубе этот сокурсник оказался в тюрьме.[60]

    Парадоксально, но человек, впоследствии гипнотизировавший своими речами миллионы слушателей, в юности не блистал красноречием. Он очень хотел поступить в студенческий ораторский кружок. Но для этого, в качестве вступительного теста, нужно было произнести десятиминутную речь без заметок. Фидель пытался несколько раз и проваливался. Он начинал нервничать, отвлекаться, терять нить изложения. Его, в конце концов, приняли, но с трудом. Интересно было бы проследить дальнейшие судьбы членов приёмной комиссии.

    Зато у Фиделя был один накатанный приём привлечения сторонников. Он отводил в сторону нужного кандидата и говорил ему: «Педро, ты же знаешь, что в этом университете есть только два человека, способные видеть корень проблемы, — ты и я». Полчаса спустя, в противоположном конце коридора, он мог говорить кому-то другому: «Хозе, ты же знаешь, что в этом университете…» Пару дней спустя Педро и Хозе, встретясь, могли рассказывать друг другу об этой нехитрой стратегии, посмеиваться — но только за спиной Фиделя. Его необузданный нрав уже тогда был хорошо известен окружающим.[61]

    Отец Лоренте благоволил энергичному и предприимчивому студенту, он считал, что именно такие лидеры нужны будущей Кубе. «Он не был глубоким человеком, но брал интуицией, — вспоминал иезуит. — Настоящий радар! И ещё в нём была испанская жестокость… Кубинцы мягче… Кубинец скорее уступит, чем заставит страдать окружающих. Испанец, особенно с севера, из Галисии, жесток».[62]

    Независимая, освобождённая от Испанской империи Куба не стала страной, на примере которой можно было бы знакомиться с преимуществами демократического правления. Разгул насилия не утихал, смена власти сопровождалась кровопролитиями, диктатуру Джерарда Мачадо сменяла диктатура Фульгенсио Батисты. В латифундии отца Кастро мог наблюдать, как легко покупались и продавались голоса на местных выборах, какими бесправными оставались рядовые граждане. На таком фоне всякий легко мог вообразить себя принципиальным высокнравственным защитником права и справедливости.

    Что и произошло с Фиделем Кастро к концу его окончания учёбы на юридическом факультете Гаванского университета (1950). Есть соблазн выстроить цепочку знаменитых адвокатов — Робеспьер, Ленин, Кастро — и покатить очередной обвинительный шар в сторону этого «крапивного семени». Но на это нам ответят напоминанием о том, что почти половина подписантов американской Декларации независимости тоже были адвокатами. Вот если бы существовал на свете некий невидимый международный «Университет бунта», тогда мы имели бы право объявить, что в 24 года Фидель Кастро закончил его, получив диплом с отличием.

Комментарий второй: В ПОГОНЕ ЗА БЕССМЕРТИЕМ

Владеешь ты всерадостною тайной:
Бессильно зло; мы вечны; с нами Бог.
        Владимир Соловьёв

    Именно так следует объяснять глубинный смысл всех религиозных войн, всех историй о добровольном мученичестве за свою веру, всех массовых самосжиганий, также как и свирепых преследований еретиков и иноверцев. Чужое бессмертие угрожает моему тем, что оно ставит моё бессмертие под сомнение, обесценивает его, лишает уникальности, открывет атакам рационализма и скепсиса.

    Но начиная с эпохи Просвещения религия перестаёт быть главным пристанищем и утолителем человеческой жажды бессмертия. Реформация разрушила единство христианской церкви, и люди начали искать новых путей приобщения к вечности. В конце 19-го века французский мыслитель Гюстав Лебом писал в своей книге «Психология народов и масс»: «Рождение новых богов всегда означало зарю новой цивилизации, и их исчезновение всегда означало её падение. Мы живём в один из тех исторических периодов, когда на время небеса остаются пустыми. В силу одного этого должен измениться мир».

    Вместо культа святых мощей, священных текстов, вековых обрядов богослужения, статус божественности приобрели две вещи: научное познание и свобода человеческой личности. Обе новые святыни оставляли свои следы и в далёком прошлом. Богиня Афина в античном пантеоне символизировала мудрость и познание. Свободу воспевали древние поэты и песнопевцы. Среди бессмертных богов Олимпа, правда, ей не нашлось места, поэтому её образ в изобразительном искусстве пришлось создавать заново. Художник Делакруа нарисовал её в виде полуобнажённой красавицы на баррикадах, Бартольди и Эйфель создали знаменитую гигантскую статую на входе в нью-йоркскую гавань.

    У новых святынь было одно огромное преимущество: они не были привязаны к истории какого-нибудь одного народа, представлялись заведомо интернациональными. Новый культ легко пересекал государственные и языковые границы. Торжественная тишина библиотек, музеев, лекционных залов вполне соответствовала молитвенной тишине и убранству храмов. Кости ихтиозавров под стеклом музейных стендов были уж точно древнее любых мощей христианской церкви.

    Выше, в Летописи Второй рассказано о том, что все пятеро персонажей этой книги сделались страстными книгочеями. И вот важная деталь: половина из прочитанных ими томов были книгами, переведёнными с других языков. К новому бессмертию можно было приобщиться теперь, даже если ты не знал ни латыни, ни греческого. Пока образование было привилегией верхних слоёв общества, оно впитывалось параллельно с воспитанием, то есть с приобщением к неким моральным и эстетическим ценностям. С момента, когда оно стало доступно всем, ситуация изменилась. Ни про одного из наших персонажей нельзя было сказать, что он был человеком «хорошо воспитанным».

    Отбор произведений для перевода на иностранные языки, конечно, следовал указаниям компаса успеха. Те авторы, которые сделались властителями дум своего народа, первыми попадали в поле зрения переводчиков. А в 19-ом столетии подавляющее большинство успешных авторов имели очень трудные отношения со старым Богом. Гёте больше интересовался Мефистофелем, Лермонтов — Демоном, Байрон — Дон Жуаном. Пушкин написал откровенную сатиру на Деву Марию и архангела Гавриила. Русские литераторы создали целую галерею образов богоборцев, и вскоре читатели других наций могли читать драматические жизнеописания Рахметова, Базарова, Раскольникова. Томас Джефферсон и Лев Толстой вообще переписали Евангелие по своему вкусу.

    Но самый мощный переворот в умах и душах произвели две книги. Одна раскрывала бескрайние, дух захватывающие просторы прошлого Земли, другая — её будущего. Чарлза Дарвина и Карла Маркса с увлечением прочли все пять будущих фараонов. Но каждый выбрал из них только то, что лучше соответствовало его предубеждениям и страстям.

    Нельзя забывать о том, что утолять жажду бессмертия дальнозоркому гораздо труднее, чем близорукому. Ужас небытия подступает к нему вплотную, сознание своей неизбежной смертности гнетёт, приводит в отчаяние, нередко доводит до самоубийства. Близорукий же легко принимает общепринятые описания прошлого и будущего и строит из них домик для своей души, в котором непременно будет отведена маленькая светёлка для надежды на жизнь вечную.

    Чарлз Дарвин, воспитанный в англиканской вере, готовившийся стать пастором, вовсе не хотел нанести удар христианству. Как натуралист он всматривался в чудеса Творения с восторгом и благодарностью. Ему, как и миллионам других верующих, казалось невозможным уйти от ответа на вопрос «Кто же сотворил всё это?». «Бог», уверенно отвечали священнослужители всех ответвлений христианской религии, и возразить им было нечего.

    Однако в своём историческом развитии церковь, стремясь к увеличению паствы, зашла слишком далеко в прославлении Божественной доброты, справедливости и любви к человеку. Как ловкий адвокат она пускалась в хитроумные объяснения океана страданий, переживаемых реальным человечеством. «Это вам в наказание за грехи и несоблюдение заветов!». «Это испытание, через которое нужно пройти, чтобы заслужить жизнь вечную!». «Поспешите под благословенную сень храма, припадите к иконе, купите индульгенцию, внесите взнос на заупокойные службы, и ваши страдания пойдут на убыль, а шансы на жизнь вечную сильно возрастут».

    Дальнозоркий слишком хорошо видел эти рекламно-торговые уловки. Он не мог утолить свою жажду бессмертия, искал её на других путях, становился агностиком, деистом, еретиком, вольтерянцем, либертинцем, масоном. О каком Божественном милосердии может идти речь, если всё творение построено на пожирании одних существ другими? Для Дарвина последней каплей, разрушившей веру во всеблагого Творца, явилась смерть дочери Энни, уж точно не успевшей совершить достаточного числа грехов за десять лет своей жизни. И тогда он решился опубликовать свою теорию эволюции, вполне предвидя взрывные последствия этого акта.

    Выход в Англии книги «О происхождении видов» в 1859 году произвёл настоящую сенсацию. Будто тёмная завеса упала с великой тайны. Всё сотворено естественным отбором — какое облегчение! Больше не надо было обременять себя чувством благодарности к Сотворившему тебя. Его не было, его нет, он плод фантазии неразвитых умов. Мы сотворены бездушной природой и имеем право оставаться такими же бездушными, как она!

    Битвы между старой картиной мироздания и новой закипели на книжных и журнальных страницах, в университетских аудиториях, в учёных собраниях, даже в судебных залах. Они продолжаются и в наши дни. Правда, в веке двадцатом начали раздаваться голоса, призывавшие к «мирным переговорам», указывавшие на возможности совмещения двух враждебных взглядов. В философии Анри Бергсон выступил с трудом «Творческая эволюция», Бердяев с книгой «Оправдание творчества». В художественной литературе Торнтон Уайлдер в романе «День восьмой» подводил читателя к мысли, что Господь продолжает творить, Кафка в «Процессе» рисовал неуничтожимость, неотменяемость морального суда. Член ордена иезуитов, антрополог и теолог Пьер Тейяр де Шарден своей книгой «Феномен человека» протягивает оливковую ветвь между спорщиками. В афористике мелькнуло очаровательное восклицание русско-еврейской актрисы Фаины Раневской: «Господи, благодарю тебя за Происхождение видов».

    Но, конечно, голоса миротворцев не могли заглушить боевые клики тех, кто звал к непримиримой борьбе. «Коммунистический манифест» был написан в те же годы, что и «Происхождение видов», и начал завоёвывать умы и души так же бесповоротно. Если Дарвин представил людям картину далёкого прошлого Земли, Маркс описывал бескрайние простроры будущего. И делал это, опираясь на культ двух новых святынь: науки и свободы.

    В современном мире многие отвергают политическую направленность марксизма, но мало кто покушается на его экономические постулаты. Между тем, в своём исследовании экономики Маркс отбросил ровно половину материала, лежавшего уже в его время перед глазами исследователей. Хозяйственная жизнь человечества состоит из двух сфер: производства и потребления. Каждый житель земли выступает в двух ипостасях: как производитель и как потребитель. Маркс же вглядывается только в процессы потребления и распределения продукта. Производство его просто не интересует. Нигде он не задаётся вопросом, почему одни народы богатеют, достигают процветания, а другие — беднеют, какие силы и процессы способствуют повышению эффективности производства, какие — препятствуют.

    Примечательно, что марксизм становился особенно популярным в первую очередь среди людей занятых умственным трудом, то есть не производящих ничего полезного собственными руками. Им отрадно было принимать простое объяснение обидного чужого богатства: грабёж! Все чудеса цивилизации, все храмы, акведуки, дворцы, музеи, соборы с органами, сады и парки появились на свет в результате погони за наживой, которая составляет смысл жизни бездельника-эксплуататора-буржуя. Единственный способ положить конец тысячелетнему грабежу: отменить вообще институт частной собственности. Только если всё будет принадлежать всем, грабёж станет бессмысленным.

    Марксист упрямо закрывает глаза на то, что понятие «собственность» содержит два элемента: не только «владею», но и «управляю». Если собственник не умеет или отказывается управлять, распоражаться, улучшать, богатство растает, утечёт из его рук. Участок земли перестанет плодоносить, скот захиреет, мельница развалится, корабль утонет. Но такие возражения в «Коммунистическом манифесте» объявлены «попытками притупить классовую борьбу пролетариата и примирить противоречия». Идейные оппоненты марксизма объявлены прислужниками господствующего класса эксплуататоров, которым оставлено только одно: «содрогаться перед надвигающейся коммунистической революцией».

    Нужно ли удивляться тому, что такое учение и такие лозунги смогли в 20-м веке покорить половину земного шара? Ведь здесь человеку открывалась возможность утоления всех трёх главных страстей. Ниспровержение богатых и знатных сулило упоительную реализацию жажды самоутверждения. Вооружённый бунт мирового пролетариата — небывалые возможности сплочения. Горячая благодарность грядущих поколений за отвоёванное для них светлое будущее — это ли не бессмертие, да ещё в надёжной, научно обоснованной упаковке?

    Сама ожесточённость гражданских войн нашего времени заставляет вспомнить религиозные войны. Так не сражаются за территории или за собственность, так сражаются только за бессмертие. Марксисты, конечно, вписывали эти побоища в теорию классовой борьбы — мол, класс эксплуататоров упорно сопротивляется исторической неизбежности, пытается отстоять свои привилегии. Но численность эксплуататоров в любом народе в десять, двадцать, тридцать раз меньше числа «угнетённых». Как это жалкое меньшинство могло так упорно сопротивляться армиям «красных» и даже нередко выходить победителем?

    Я посмею предложить объяснение неприемлемое для марксиста и материалиста: в этих битвах сходились две формулы бессмертия, мирное сосуществование которых казалось людям невозможным. Навстречу интернациональному коммунизму возрождался глубинный, старинный, никогда не умирающий культ моего племени, моего рода, моей кровной связи с предками и потомками, получивший в политической истории ярлык «национализма».

    Подавляющее число гражданских войн нашего времени можно интерпретировать как битвы между коммунистами и националистами. «Красные» победили в России (1921), Югославии (1945), Китае (1949), Северной Корее (1953), Кубе (1959), Вьетнаме (1975), но были отбиты в Финляндии (1918), Испании (1939), Греции (1949), Южной Корее (1953). Там, где противостояние не дошло до открытой полномасштабной войны, всюду марксисты-коммунисты были остановлены военными переворотами, совершёнными ярыми националистами: Хорти в Венгрии (1919), Пилсудский в Польше (1920), Муссолини в Италии (1922), Ататюрк в Турции (1923), Салазар в Португалии (1932), Гитлер в Германии (1933), Перон в Аргентине (1943), Сухарто в Индонезии (1965), Пиночет в Чили (1973).

    Ещё одно наблюдение представляется весьма многозначительным: большинство протестантских стран Европы оказались невосприимчивы к пропаганде коммунизма и национализма. И это при том, что они давали приют самым радикальным проповедникам и того, и другого: Марксу, Энгельсу, Бакунину, Ленину, Муссолини. Думается, что протестантизм, будучи на тысячу лет моложе католичества и православия, не успел так закостенеть в догматизме и схоластике, как исходные ветви христианства. После четырёх веков развития он был ещё полон живых токов и оставлял человеку достаточный простор для утоления жажды бессмертия. Сюда же можно отнести и другой важный факт: среди десятков крупных тиранов, разгуливающих по 20-му веку, мы не найдём, кажется, ни одного, кто бы созревал в протестантской или иудейской семье.

    Итак, следует признать, что погоня за бессмертием перенеслась из сферы религиозного противоборства на просторы политических баталий. Всюду, где мы видим людей, идущих на верную смерть, отстаивая свою мечту о наилучшем государственном устройстве, мы имеем право считать, что их настоящая цель — жизнь вечная.

    В жарких политических дебатах знание истории, экономики, социологии, литературы играет огромную роль. Это оружие, побеждать без которого невозможно. Введение всеобщего обязательного образования в 19-м веке совершило переворот не только в истории культуры, но и в политической истории. То, что раньше было доступно немногим, стало всеобщим достоянием. Это всё равно, что распахнуть двери арсеналов с оружием: входи любой, вооружайся и иди в бой.

    Начитавшись взрывоопасных переводных книг, пятеро наших героев ринутся в борьбу и станут предлагать своим народам разные формы бессмертия. Сталин, Мао, Кастро будут звать на бой за царство коммунизма, не имеющее границ в пространстве и времени. Муссолини пообещает итальянцам вернуть им гражданство в Древней Римской империи и повести на бой за расширение её сегодняшних и будущих границ. Гитлер — восстановить для немцев кровную связь с древними германскими племенами и подарить им Тысячелетний рейх, в котором никогда не будет заходить солнце. Интересно, учтут ли будущие фараоны тот факт, что звавшие к коммунизму прожили долгую жизнь и умерли, окружённые всеобщим поклонением своих подданных, а звавшие к национализму — погибли один за другим, потерпев полное поражение от своих врагов?

Примечания

[1] Montefiore, Simon Sebag, Young Stalin (New York: Alfred A. Knopf, 2007), р. 55.

[2] Ibid., p. 56.

[3] Ibid., p. 63.

[4] Ibid., pp. 63. 91.

[5] Перевод Л. Котюкова.

[6] Montefiore, op. cit., p. 59.

[7] Ibid., p. 65.

[8] Ibid., p. 66.

[9] Стихотворение Некрасова «Поэт и гражданин».

[10] Montefiore, op. cit., p. 69.

[11] Ibid., p. 80.

[12] Ibid., p. 71.

[13] Ibid.

[14] Хибберт, Кристофер. «Бенито Муссолини. Биография» (Ростов-на-Дону: Феникс, 1998), стр. 12.

[15] Там же, стр. 15

[16] Там же, стр. 14.

[17] Там же, стр. 15.

[18] Там же.

[19] Collier, Richard. Duce! A Biography of Benito Mussolini (New York: The Viking Press, 1971), p. 46.

[20] Хибберт, ук. ист., стр. 18.

[21]Там же, стр. 25.

[22] Mussolini, Benito. My Autobiography (New York: Dover Publications, Inc., 2006), p. 12.

[23] Le Bon, Gustave. The Psychology of Peoples (New York: 1912), p. 119.

[24] Mussolini, op. cit., p. 13.

[25] Ibid.

[26] Хибберт, ук. ист., стр. 29.

[27] Kershaw, Ian. Hitler. A Biography (New York: W.W. Norton & Co., 2008), p. 10.

[28] Ibid., p. 12.

[29] Ibid., p. 20.

[30] Ibid., p. 18.

[31] Ibid., p. 22.

[32] Hitler, Adolf. Mein Kampf (Boston: Houghton Mifflin Co., 1999), p. 62.

[33] Ibid., p. 65.

[34] Montefiore, Simon Sebag, Young Stalin (New York: Alfred A. Knopf, 2007), р.264-265.

[35] Kershaw, op. cit., p. 50.

[36] Ibid., p. 49-51.

[37] Ibid., p. 52-53.

[38] Ibid., p. 59-60.

[39] Ibid., p. 58.

[40] Ibid., p. 62.

[41] Панцев, Александр. «Мао Цзедун» (Москва: «Молодая гвардия», 2007), стр. 51.

[42] Там же, стр. 37.

[43] Там же, стр. 55.

[44] Там же, стр. 59.

[45] Там же, стр. 55.

[46] Snow, Edgar. Red Star Over China (New York: Grove Press, 1968), р. 142.

[47] Ibid., p. 143.

[48] Ibid., p. 145.

[49] Ibid., p. 147.

[50] Панцев, ук. ист., стр. 57.

[51] Там же, стр. 72.

[52] Geyer, Georgie Anne. Guerrilla Prince. The Untold Story of Fidel Castro (Boston: Little, Brown & Co., 1991), p. 37.

[53] Ibid., p. 39.

[54] Castro, Fidel & Ramonet, Ignacio. My Life. A Spoken Autobiography (New York: Scribner, 2006), p. 100.

[55] Geyer, op. cit., p. 42-43.

[56] Ibid., p. 52.

[57] Ibid., p. 39.

[58] Ibid., p. 40.

[59] Ibid.

[60] Ibid.

[61] Ibid., p. 51.

[62] Ibid., p. 38.

 

Оригинал: http://7i.7iskusstv.com/2018-nomer6-efimov/

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1025 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru