litbook

Проза


Терновник. Высокое одиночество в поэзии Натальи Кожевниковой+1

1

Последние десятилетия определенно склоняют поэта к публицистике — жажда прямого слова в обществе сегодня невероятно велика. Создано великое множество стихотворений, в которых мы находим горечь от несправедливости, от попранного достоинства, от безжалостного уклада нынешней жизни. Однако этот поэтический вопль, обращенный к земле и небесам, сохраняясь в анналах, не задерживается в пространстве драгоценной художественности. Отзвучав однажды, он остается где-то на дальних подступах к подлинно идеальной литературной сфере. И оказывается, что художник сокровенный, обладающий даром объединения глубин собственного существа с сердцевиной народной жизни, значительно ближе к душе всякого своего собрата и сестры по суровому русскому житию, нежели глашатай изначально публичный, громко обращающийся к согражданам с литературных подмостков.

В 1950-х Леонид Мартынов заметил: «Удивительно мощное эхо. Очевидно, такая эпоха!». Теперь — другое время, отмеченное нравственной изворотливостью, «креативной» болтливостью, короткой памятью и вероломством государственных структур. «Белый шум», сквозь который вынуждено пробиваться всякое талантливое художественное слово, гасит практически любое «эхо». И уже потому сильный и искренний поэт стремится создать собственное новое творение таким, чтобы оно выдержало не только стремительный бег времени, но и не угасло в вязком воздухе, демонически предназначенном к тому, чтобы звонкий голос певца был слышен недолго и не далеко. И здесь — не отзвук давнего спора «тихой лирики» и стихотворной «эстрады», который уже далеко в прошлом.

Речь идет о бытии и земном существовании, о любви и смысле жизни, о силе почвы и одинокости души человеческой. Иное — городское, политическое, общественное — обладает в этом художественном строе своими ячейками, смысловыми молекулами, но не более того. Потому что теперь перед русской литературой неотвратимо возник вопрос о Божьей задаче и житейском смысле: зачем все это?! Без внутреннего сосредоточения, без чувства одинокого стоицизма тут ничего не решить, да и конечный ответ вряд ли возможен. Важен сам процесс преодоления тягчайшего жизненного материала, ясное размышление и сердечное мужество.

В этом контексте поэзия Натальи Кожевниковой достойна пристального взгляда, сочувствия и интеллектуального отклика.

 

2

Есть некие общие грани поэтического мира Натальи Кожевниковой, о которых необходимо сказать в самом начале.

Эти стихи написаны очень зорким человеком. Предметы в них обладают удивительно точными деталями и узнаются каким-то особенным образом. Такая художественная «дактилоскопия» присуща только большим мастерам и дарованиям, изначально наделенным живописно-цепким глазом.

Символ, бытийная примета в ее поэзии вырастают из сочленения обыденных черт на редкость естественно и уверенно. Тут скрыта очень важная особенность психологической конституции автора.

Вместе с тем, перед нами — православный человек, все мировосприятие которого окрашено именно этой его духовной принадлежностью. Заметим, в строках Кожевниковой нет пересказа Писания — у нее реальность проявляет свои таинственные свойства, и в них угадывается присутствие Вышних сил. Все церковное дается здесь очень осторожно, лаконично — так, что картина мира не перекраивается под пером автора, но наполняется новым смыслом, уточняется, проявляет свою глубину и широту.

Есть особая праздничность русских небес,

Где незримо цветут виноградные лозы.

Но опять и опять — как по коже надрез —

Отрешенность лица ее, взгляда и позы.

 

Что в любви и тоске обнимает дитя

И не знает о муке его предстоящей...

Как смириться, смолчать и, покой обретя,

На колени упасть безответной молящей?

 

В безграничном, родимом на свете краю,

Где под дождиком ходят березы босые,

Не умея молиться, я тихо стою

В недостроенном храме, в изножье России.

Кожевникова легко и очень органично соединяет детали разного масштаба и разной принадлежности в одной-двух строках. Однако насколько это отличается от давней «бабелевской» стилевой манеры сводить в пределах напористой фразы «звезды и сифилис»! Там — только прием, который скользит по внешней поверхности происходящего. Тогда как в нашем случае — поразительное расширение пространства и его содержания душевным усилием лирической героини:

Мне не страшно идти до конца, до креста.

Слышишь? Колокол будничный звякнул во мраке,

Засветилось звездою окно у моста,

И заплакал ребенок в больничном бараке...

Жизнь помещается в эти стихи как бы по взаимному согласию художника и реальности: окружающий мир и судьба словно проходят сквозь игольное ушко поэзии и размещаются в ее пределах важнейшими своими именами и предметами. Прожитые годы и потери, несбывшиеся надежды и счастье любви, голос почвы и сквозящий ветрами русский простор, радость и скорбь — здесь всему есть место, и все может рассказать о себе...

В поэзии Натальи Кожевниковой путь, пройденный душой внутри себя, во много раз протяженней срока, отраженного в реальных цифрах. Поэтесса обладает своего рода оком, которое видит и выделяет внешние признаки глубинного течения событий. Такой визионерский дар в творчестве исключительно редок, и его обладатель, как правило — человек печальный: «И белая рыба плывет под веслом, // Любить разучившись и выжить отчаясь...»; «Придет лохматая собака <...> Сродни печали человечьей // Печаль звериная сильна».

Порой образы Кожевниковой кажутся похожими на иные, уже где-то слышанные прежде, литературно знакомые. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что в эти отголоски автором привнесены глаголы — как главный акцент, и таким образом они «вживлены» в действующую картину мира:

– «зима уходит за пригорки, — пусть там в каком-нибудь логу снегов дожевывает корки»;

– «уйти в поля, где солнце тихо тянет из темноты зеленые ростки»;

– «и жарко каждому растенью в зеленой тесности родства»;

– «смиренной косынкою волосы смяв, целую оклад в полусумраке зыбком».

У поэтессы в привычном следовании слов и примет всегда есть неповторимый отблеск смысла, необычный излом графики, неожиданное движение чувства. Здесь — художественный отпечаток личности, для которой окружающее как будто предстает специальным образом, наособицу, словно прилаживаясь к авторскому глазу, чтобы он смог увидеть и опознать сокровенное.

Кожевникова очень тонко воспринимает пространство. Почти всегда в ее поэзии оно разряжено: предметы и фигуры подсознательно удалены друг от друга, хотя в поздних стихотворениях «населенность» рисуемой картины порой весьма велика. Так неявно в стихотворении возникает одиночество — не дотянуться рукой, не докричаться голосом.

В подобной организации художественного космоса содержится и образ простора, который должен быть обжитым — однако он столь велик, что вмещает в себя неимоверное число вещей и между ними остается чрезвычайно большой зазор. Метафизика взаимной удаленности порождает печаль, свободу, ощущение вечности... И несмотря на жестокий итог реальных событий — затаенное желание прожить их вновь и поверить в иное течение происходящего.

...В открытый ветрами оконный проем

Осенний простуженный воздух струится.

 

И слышу, и знаю — летят воробьи

В рябинник, где бледное солнце гуляет,

Где тихо и мирно по нашей любви

Прехитрая осень поминки справляет.

 

Одна-одинока на этом пиру —

Не каюсь, не плачу, а с верой внимаю

Гусиному крику на синем ветру,

Сумятице листьев, далекому маю...

 

3

У Кожевниковой очень легко, совершенно непротиворечиво соединяется в стихах православная символика, духовно-приподнятое чувствование происходящего в природе и вокруг лирической героини — с движением природного времени, с переходом от зимы к весне, от лета — к осени. Ключ к этому органичному сочетанию и перетеканию смыслов лежит в доминанте всего творчества поэтессы. Перед нами — стихи о любви, женское начало в них очень явно выражено и одновременно утончено — до дуновения, до тонкого взаимодействия ранней весенней страсти и позднего осеннего материнства.

Но сердце, но сердце дрожит под руками

И помнит, и знает, что было и будет.

Я миру покорна, мне Женщина — имя.

Мне долго идти, но дорога к родному.

Средь смуты и лжи, средь морозного дыма —

По зыбкому снегу к желанному дому!

Здесь ассоциативно и в развернутом образе, будто невесомым острым грифелем намечен женский путь к своему истинному предназначению: «я миру покорна» — «мне долго идти» — «средь смуты и лжи» — «по зыбкому снегу» — «к желанному дому».

У Кожевниковой почти всегда можно найти в стихотворении «высокий мир», который может присутствовать штрихами или понятием, душевным стремлением или небесным ракурсом земных вещей и движений. В этом мире холодно телесному человеку, в нем постоянно живет разлука — уже продиктованная его смертной участью («как холодно в мире высоком»). Такое созерцание духа, парящего над собственным телом, пронизано интуитивным знанием настоящего и будущего и неотрывно от печального одиночества, в котором соединены земная доля и «звуки небес», о чем когда-то сказал Лермонтов.

Душа блаженная здесь смело

Над миром реяла, молясь

О вечной родине и доле

Ее прощать и воспевать

Из васильков веселых поле

И белых храмов благодать.

И не мешали ей — высокой —

Звенеть от счастья и тоски

Ни глухо запертые окна,

Ни станционные гудки,

Ни лай собак, ни лязг металла,

Ни звук обманчивых речей.

И небо медленно светало

Под треск рождественских свечей...

«Мир срединный», бытовой — приподнят над «миром низким»; он плотен, сиюминутен, вязок и скорбно конечен. А еще — докучен и раздражителен. Низкое «царство», к тому же, агрессивно, бесчестно, безжалостно. В поэзии Кожевниковой, как правило, происходит соприкосновение «высокого» и «срединного», именно в этом тихом конфликте возгорается искра белого холодного огня, который не греет, но освещает бытийным светом все на земле. И если веет волна тепла и участия, то ее источник — женское сердце, не жалеющее себя, отдающее мгновения собственной жизни тому, кто этого достоин — детям, родному дому, васильковому полю, возлюбленному, памяти. Оно похоже на Спасителя, образ Которого в русской народной традиции так бесконечно добр и непостижимо щедр.

Из мартовского льда,

дворовой скверны,

Сырых бараков, выстроенных в ряд,

Старухи, торопясь идут к вечерне

И тает солнца вымученный взгляд…

 

На время — здесь все сумрачно

и зыбко...

Но тот, кто впереди меня идет,

О воздух обопрется без улыбки

И в ночь сырую тихо перейдет,

На миг лишь потревожив птичьи гнезда

И крыльями раздвинув облака.

Вечерни час. Сильней и ярче звезды.

Печаль земная, словно вздох, легка.

Примечательно, что в одном из стихотворений поэтесса роняет: «по-прежнему мир стыден и велик...» Слова эти характеризуют восприятие не главной героини, однако произносит их именно она.

Готовность вымолвить то высокое, что было сообщено каждому при его рождении Небом, с течением лет теряется — будто песок просыпается сквозь худеющие пальцы на землю. И если душа в силах озвучить хотя бы память о первоначальных небесных дарах — она непременно сохраняет способность воспарить над «глиняным» миром. И словно с высоты увидеть его детали, подсвеченные бытийной ясностью, особой отчетливостью, выпуклостью: «лодка, дерево, весло»; «узкоглазый скачет мальчик»; «тяжело вздымая бок, поворачивается Каспий».

Взгляд автора только отчасти созерцает событие, главное — Кожевникова чувствует вкус происходящего, впитывает переживание, а не черты. И это свойство, которое сродни «третьему глазу», выводит ее стихи в большое пространство — и земное, и духовное. Обычный житейский материал поэтесса превращает в событие мистическое — над-земное и над-временное.

В опустевшей деревне героиня — «последняя странница», и ласточка, напоминая о чьей-то душе, доверчиво влетает в сени. Здесь нет дороги — пути от одного пункта к другому. Но есть влетевшая ласточка, взгляд «странницы» от ворот к облаку, шепот месяца, идущий от ночного неба к дому, врастание только что посаженных цветов в песчаник, ласточкин писк, доносящийся от двери вглубь комнаты, скатившаяся в подпол «слепая звезда»... Нет движения — но есть перетекание состояний, мерцание чувств. Покой Рая — равновесие мироздания и сердца, переполненного переживанием прошлого, настоящего, будущего.

Однако теплота картины словно гасится холодом сквозняка: тут нет детей и возделанной пашни — «в этой деревне, обделенной землей и любовью земной». В родовом сознании русской женщины тяжкая, вязкая почва неотделима от ангельской выси, и потому их разделение у смертной черты столь трагично.

Свята земля сия.

Хочешь ты или нет,

Будет над ней сиять

Дивный Господний свет.

В мире сейчас темно,

Молнии — отблеск меча.

Страшно. Но есть окно,

Женщина и свеча...

В тесном, ожесточенном современном мире поэтесса называет три ориентира, которые позволяют преодолеть плен обстоятельств. Очень емкие по смыслу, они привычны и просты для обиходного ума: «окно, женщина и свеча». Между тем, их сокровенное значение чрезвычайно весомо — ожидание, верность, святая вера.

Вглядываясь в эти путеводные огни, мы проходим сквозь времена, преодолевая страх, боль, усталость и отчаяние...

 

4

У Кожевниковой в стихах жизнь предстает быстротекущей и одновременно — целой, не иссякающей со временем. Ее приметы меняются, и взгляд с горечью фиксирует исчезновение одних черт и приход других. Однако дар жизни длится и длится и, кажется, не прервется никогда. Это понимание приходит к лирической героине мучительно трудно — через расставания и потери, но возникнув, остается в ее душе тихой благодатью. Реальные предметы и природные вехи времени воссоздают движение ума и сердца от прошлого к настоящему, а соприкосновение человеческого обихода с природным распорядком сообщает поэтической строке объем, определенность и эмоциональную силу.

Не октябрь, а одно пепелище,

Вместо облака — запах золы.

Опустело к обеду жилище,

Кто-то вымыл до блеска полы...

 

...Солнце встало в углу и не светит.

И не знают, не знают во мгле

Первый снег и пронзительный ветер,

Что тебя уже нет на земле...

«Долгий длинный миг» для Кожевниковой — форма соединения с реальностью, когда за четкой канвой событий возникает некое пространство инобытия («В медовом месяце июле бывает долгий длинный миг...»; «Из реального времени падаем в вечность иную...»). Так происходит постоянно. Героиня воспринимает этот мистический отсвет краем сознания, он становится фоном для действий и лиц, изменений воздуха и земли, для движения воды («в ряби речной изомнутся уста»)... Течение времени как будто замедляется, «вчера» наплывает на «сегодня», и потому рисунок действительности и переживание могут быть показаны очень подробно. Они как бы пододвинуты к глазу рассказчика и уже затем — к глазу его читателя.

Между тем, поэтесса обладает замечательной способностью воспроизвести чувство или картину как целостный художественный образ — развернутый, но не измельченный на бесчисленные детали, которые гасят его важнейшие черты. Это почти классическое умение дать полноту в подробностях. Теперь оно подменяется у иных версификаторов массой мелочей, за которыми практически невозможно угадать первопричину авторского высказывания.

Летят, жужжа, из розового улья

К ожившим вишням сонные жильцы.

Обманутся! Давай составим стулья

И сядем вместе.

Солнечной пыльцы

Висит меж веток тень и непонятно —

Октябрь на дворе, иль навсегда

Осталось лето и дыханьем мятным

Струится в дом.

С чувством всепоглощающей любви в поэзии Кожевниковой связано своего рода «плавающее время», когда взгляд повествователя видит в природе и в человеческом обиходе черты прежнего счастья или печали, и они очень естественно сливаются с реальными вещами, прикрепленными к настоящему мгновению.

Ее героиня, кажется, только и существует как часть этого небесного дара, свыше переданного женщине. Причем удивительные по силе переживания практически всегда привязаны в стихотворении к неожиданному образному и смысловому финалу:

Другая придет. И, сверкая,

Крылами и гибкой спиной,

Пройду я, слезу утирая,

И ты зарыдаешь за мной!

Стихи о любви у Кожевниковой исполнены глубоко драматизма, в них:

– счастье взаимности;

– уход возлюбленного;

– память о любви;

– новое чувство;

– сопоставление настоящего с минувшим;

– покорность течению событий;

– восприятие прошлого как главной жизни;

– смиренное соединение себя с природой, которая является самым верным хранителем воспоминаний о «долгом длинном миге» уже давней радости.

 

По существу, перед нами разворачивается протяженная лирическая история, в которой много нежности, горя, надежды и терпения. «Терновника жалящий цвет» — именно так сокровенные и внешние коллизии происходящего воздействуют на внутренний взор читателя, «царапают» его.

Не годами красна моя женская участь,

А безмерной любовью до смертного дня.

Жизнь уходит, приходит, ликуя и мучась,

Серебристой блесною на солнце маня.

Женская любовная лирика сегодня широко распространена. Ее художественное, образное воплощение, как правило, не оригинально. Высокопарность слога, неузнаваемость событийной канвы, отсутствие реальных деталей — вот самые общие претензии, которые литература может предъявить этому типу стихосложения. Или, напротив, — чрезвычайное нагромождение «бабских» безделушек, за которыми совсем не видно высокой жизни одинокого сердца — только умеренное влечение к противоположному полу и абсолютная неготовность следовать библейскому определению: «сильна яко смерть любовь».

У Кожевниковой чувства находятся со словами накоротке, ее речь предметна и единственна по словарю и обладает способностью собрать вместе жест, мимолетную заботу, деталь интерьера, бледный фотографический промельк прошлого, звук, дуновение. И воссоздается не мир действительный, «твердый», рациональный — а само переживание, тайный космос человека — огромный, но и волшебно умещающийся в крохотном зримом пространстве: «Взлетела в небо птица дня, // Упала в травы птица ночи».

Тут нет экспрессивного «захлеба» — стихии напоказ, что почти всегда свидетельствует об отсутствии и сосредоточенной мысли, и сердечного трепета. Зато тихим голосом (он постоянно звучит в сознании читателя) безыскусно утверждается, что любовь — это родство и соединение влюбленных в единое духовное существо:

И все остановилось:

Река и речи, время... Наугад

Жила я в пустоте, о том не зная,

И если ты, найдя меня, не рад —

Тогда тебе я вовсе не родная.

 

5

В поэзии Натальи Кожевниковой всегда присутствует связь между душевным миром героини и окружающей природой, которая сопереживает ей в счастье и печали. Драматизм происходящего, психологическое напряжение от этого многократно усиливаются.

В то же время город появляется в стихах как нечто искусственное и кратковременное: на всех его деталях, словно «водяной знак», видна печать стесненности и неуверенности; его черты, будто нарисованные углем на белом снежном фоне, кажется, готовы осыпаться при очередном порыве сильного ветра. Здесь не найти своенравной стихии движения и покоя, крика и шепота, «сумасшествия сада» и «одиночества трав».

Природа становится еще одним alter ego автора. Подобное скрытое родство позволяет поэтессе говорить о ветре, лесе, реке как о чем-то своем. По яркости восприятия перед нами почти детское видение мира.

Живопись в стихах Кожевниковой сюжетна и очень узнаваема: она звучит, переливается красками, дышит, двигается — словно оживает перед внутренним взором читателя. Так умели писать в XIX веке, когда все вокруг было предметно, любимо и значимо. Сегодня это мастерство в значительной мере утрачено, хотя порой появляются произведения, которые без преувеличения можно назвать образцом пейзажной лирики — как, скажем, стихотворение «В бору»:

Шагнешь в него — лишь зной и тишина.

Шалфеем дышит день, грозой далекой.

И кажется, вот-вот грядет она,

Сверкнет с небес молниеносным оком...

 

...Свистят стрижи и падают в закат,

Что в сумраке горит уже нездешнем.

О, с кем они там тихо говорят

На птичьем языке своем безгрешном?

 

И радостно друг друга узнавать

По шепоту травы, по гулу грома,

И если здесь останусь зимовать,

В сосновой зыбке буду я как дома…

Все слито в совместном существовании, и лирическая героиня оказывается частью окоема, в котором есть напоминание о райских кущах. Очень важно, что у Кожевниковой природные явления соседствуют с православным космосом. Не противореча друг другу, с чудесной мягкостью они скреплены в одно целое.

В русской природе присутствует некая, невыразимая словами, печаль. И наша литература, во многом проникнутая чувством непреодолимой дистанции между человеком и Богом, откликается на грусть деревьев и трав, земли и неба, всякого живого существа...

В поэзии Натальи Кожевниковой образ Женщины, кажется, духовно неотличим от природы. Сердечная «потерянность» лирической героини сходна с переживаниями «падшего» мира, сохраняющего на самом дне памяти эдемские картины всеединства. И когда одиночество становится невыносимым, любовная лирика под пером автора обретает тонкие евангельские черты, напоминая о событиях в Гефсиманском саду:

Завоет ветер, ветки теребя,

В моем саду, и я без слез заплачу —

Как лодка на безводье, без тебя

Я в этом мире ничего не значу...

В стихотворениях поэтессы разных лет внимательный взгляд обнаружит постоянное присутствие ветра. Словно обновляющее начало, порой стремительное и жестокое, осенний ветер сметает груз тяжких переживаний и картин, от которых сжимается душа героини, истерзанная пыткой воспоминаний. Зимняя белизна готовит ее к весеннему преображению, появлению надежд и глубокому дыханию, в котором женщине дано чувствовать трепет природы, ее неискоренимое желание жить.

Однако в глубине подобных ассоциаций скрыт неустранимый конфликт между циклическим природным возрождением и человеческим веком, у которого есть последняя черта: «Это жизнь. И ее еще надо // Нам обоим прожить до конца». Возникает понимание собственного высокого одиночества, и стихи пронизаны такими адресными нервными волокнами:

...Мне бы пожить еще там, у речного истока,

Белого храма на круче, последнего Божьего света...

 

...И сердце живое забилось с тоскою

О том, что исчезло, да вряд ли и было,

Что душу томило, что жадно любило,

И стало песком и водой перекатной,

Незыблемым лесом, зарею закатной...

Превращение в одухотворенную часть вечной природы в какой-то мере оказывается предназначением нашего земного существования. Но ведь есть еще неумирающая душа и то, что ей дорого: родная кровь, земля предков, заветы прошлого.

Между тем, «шепот крови» понятен только в реальном мире — в тонком пространстве он неразличим. Героиня в уличном прохожем не узнает тень отца, и сама же остается им не опознанной: «И мы в толпе шли рядом, двое, // Но шепот крови не был слышен»*. Важно внимать этому тихому голосу в живой реальности и не уповать легкомысленно на позднее знание, когда события свершатся и ничего уже не изменить. К этой мысли Кожевникова подводит читателя практически всей своей лирикой.

Координаты, в которых «прописана» бессмертная душа героини сейчас, обозначены вполне отчетливо: «Посреди реки и света, // Вздоха, воздуха, земли...». Домашнее тепло и житейскую узнаваемость двум из четырех стихий придает именно «вздох» — вода становится «рекой», огонь — превращается в «свет» (и приобретает новое, духовное измерение). С «воздухом» соприкасается уже упомянутый «ветер», а вот понимание «земли» непременно требует художественного уточнения. Тем более в связи с чувством рода и преемственности, которые неявно присутствуют в ряде стихотворений поэтессы.

С ветки слетел богомол и притих:

Богу ли молится, солнышка просит?

Ворох монеток своих золотых

Бросила в ноги нам сонная осень.

 

Роща прозрачна, и русский простор

Робкую душу сегодня тревожит.

Стая ворон обогнёт косогор,

В небо врастёт и вернуться не сможет.

 

Только для тех, кого жизнь не страшит,

Поле пустое, в потёмках жилище.

Морок, огонь ли вдруг всё сокрушит 

Им возвращаться на то пепелище.

 

Утром скрести по сусекам, латать

Конную упряжь и солнцу вдогонку

В пашню зерно золотое кидать,

Песню придумать под стать жаворонку.

Поразительное равновесие бытия отличает этот поэтический сюжет, в котором сошлись вместе и трудная доля, и ни с чем не сравнимое упорство и трудолюбие русского человека, его земная правда, и взгляд сверху — с Божьих высот — на его предназначение.

Знай же — загадочность русской души

Лишь иноземцу лихому морока.

Пришлому тайну раскрыть не спеши 

Как на просторе она одинока...

Здесь сомкнулись ранние и поздние стихи Натальи Кожевниковой — художника тонкого, проницательного и устойчивого в координатах русского мира как вселенной.

 

______________

 

* Тут видна явная перекличка с финалом стихотворения М.Ю. Лермонтова «Они любили друг друга так долго и нежно…», в котором влюбленные не узнают друг друга в загробном мире. У Кожевниковой взламывается мистическая линия раздела двух вселенных — реальной и потусторонней. В классическом варианте — земной сюжет уже завершен, и теперь речь идет о тонком пространстве. В стихотворении Кожевниковой «Возможно, мы с тобой встречались…» история родных людей еще не окончена: есть память и способность изменить настоящее, в определенном смысле жива преемственность дочери и отца.

Рейтинг:

+1
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru