litbook

Поэзия


Следы на перекрестке0

А дедушка скажет «Лехаим», а бабушка даст пирожок... Не время, а мы утекаем, и медленно таем, дружок. Случилось что должно на свете – на мелочь судьбу разменял... Но папа на велосипеде еще покатает меня. Еще я поплачу над мамой – ушедшей, седой, молодой... Еще постою я, упрямый, под шестиконечной звездой...

Мой прадед

 

Мой прадед, плотогон и костолом,

Не вышедший своей еврейской мордой,

По жизни пер, бродяга, напролом,

И пил лишь на свои, поскольку гордый.

Когда он через Финский гнал плоты,

Когда ломал штормящую Онегу,

Так матом гнул – сводило животы

У скандинавов, что молились снегу.

И рост – под два, и с бочку – голова,

И хохотом сминал он злые волны,

И Торы непонятные слова

Читал, весь дом рычанием наполнив.

А как гулял он! стылый Петербург

Ножом каленым прошивая спьяну,

И собутыльников дежурный круг

Терял у кабаков и ресторанов.

Проигрывался в карты – в пух и прах,

Но в жизни не боялся перебора.

Носил прабабку Ривку на руках

И не любил пустые разговоры.

Когда тащило под гудящий плот,

Башкою лысой с маху бил о бревна.

И думал, видно, – был бы это лед,

Прорвался бы на волю, безусловно!..

Наш род мельчает, но сквозь толщу лет

Как будто ветром ладожским подуло.

Я в сыне вижу отдаленный след

Неистового прадеда Шаула.

Далеко пiд Полтавою

Лубны, Миргород, Диканька – ты попробуй, чудик, встань-ка на забытые следы.

Девочкой была бабуля, и степные ветры дули, и стихали у воды.

Принимала речка Сула все, что смыло и уснуло, уносила до Днiпра –

Все испуганные плачи, все девчачьи неудачи, все побеги со двора...

Лубны злые, золотые, в прежнем времени застыли, словно муха в янтаре,

Вместе с криками погрома, вместе с ликами у дома, и с убитым во дворе.

Миргород, Диканька, Лубны… Снова улицы безлюдны, только ходит в тишине

Николай Василич Гоголь – вдоль по улице убогой, в страшном бабушкином сне…

 

Маленький сапожник

 

Маленький сапожник, мой дедушка Абрам,

Как твой старый «Зингер» тихонечко стучит!

Страшный фининспектор проходит по дворам,

Дедушка седеет, но трудится в ночи.

Бабушка – большая и полная любви,

Дедушку ругает и гонит спать к семи…

Денюжки заплатит подпольный цеховик,

Маленькие деньги, но для большой семьи.

 

Бабушка наварит из курочки бульон,

Манделех нажарит, и шейка тоже тут.

Будут чуять запах наш дом и весь район,

Дедушка покушает, и Яничке дадут.

Дедушку усталость сразила наповал,

Перед тем, как спрятать всего себя в кровать,

Тихо мне расскажет, как долго воевал:

В давней – у Котовского, и в этой…

будем спать…

Маленький сапожник, бабуле по плечо,

Он во сне боится, и плачет в спину мне,

И шаги все слышит, и дышит горячо,

И вздыхает «Зингер» в тревожной тишине.

 

Сестрорецкое

 

В забубенном Сестрорецке, возле озера Разлив,

Я свое пробегал детство, солнцем шкурку прокалив.

Там, где Ржавая Канава, там, где Лягушачий Вал,

Я уже почти что плавал, далеко не заплывал.

Эта финская водица да балтийский ветерок…

Угораздило родиться, где промок я и продрог,

Где коленки драл до мяса – эту боль запомнить мне б –

Где ядреным хлебным квасом запивал соленый хлеб,

Где меня жидом пархатым обзывала шелупня,

Где лупил я их, ребята, а потом они – меня.

Только мама знала это и ждала, пока засну…

Я на улицу с рассветом шел, как будто на войну.

Чайки громкие летали, я бежал, что было сил,

Со стены товарищ Сталин подозрительно косил...

Сам себя бедой пугая, сбросил маечку в траву,

Приняла вода тугая, и я понял, что плыву!

Непомерная удача, я плыву, а значит – жив…

Называлось это – дача, детство, озеро Разлив.

 

Перекресток

 

Я утром вышел из пальто, вошел в седой парик.

Старик с повадками Тельца стучал в литую медь.

Шел ветер с четырех сторон, вбивал мне в глотку крик,

И шрамы поперек лица мне рисовала смерть...

В окно с наклеенным крестом я видел, что бегу

Там, где у хлебного стоит, окаменев, толпа –

На той проклятой стороне, на страшном берегу,

Куда всегда летит шрапнель, бездушна и слепа.

Смотрите, я улегся в снег, пометив красным путь,

И мамин вой ломал гранит, и гнул тугую сталь...

Я там оттаю по весне, вернусь куда-нибудь,

И позабуду, что хранит во все века февраль.

Я сбросил эту седину, я спрятал в пальтецо

Свои промокшие глаза, небывшую судьбу.

От страшного рубца отмыл промерзшее лицо,

И в памяти заштриховал: по снегу я бегу...

 

Туман. Катынь

 

Польская жесть, флорентийская месть,

Страшно кричат самолеты в тумане.

Что-то такое безбожное есть

В этой земле, на которую тянет

То ли вспахать, подломивши крыло,

То ли припасть к потаенной могиле

В проклятом месте, откуда несло

Запахом боли, неправды и гнили.

Снова мы вместе, и снова мы врозь,

Плоть уязвима, а смерть неустанна...

Кровь голубая и белая кость –

Все полегли за стеною тумана.

Не отзовется живая душа

В этом пространстве, слепом и безлунном:

Как на параде, печатают шаг

Злые уланы, лихие драгуны.

Дышит и чавкает жирная грязь,

Входят в туман эскадроны и роты,

И салютуют, прощально светясь,

В землю влетающему самолету.

Ангел Мишенька

Ангел Мишенька родился в малом городке –

золотушный, некрасивый, тихий, словно мышь.

Детство Миши проходило больше на реке:

там, где пили, и любили, и «Шумел камыш»

пели злыми голосами, полными тоски.

Проплывали теплоходы, воя и звеня.

Приезжала на маршрутках или на такси,

словно инопланетяне, бывшая родня.

Пили водку с кислым пивом, жарили шашлык…

Батя был вина пьянее, в драку с ними лез.

Ангел Мишенька боялся, и, набравши книг,

незаметно топал-шлепал в недалекий лес.

Он читал о странных людях, временах, богах,

слабым прутиком рисуя что-то на земле.

Был он прост и гениален, весел и богат,

и его миры роились в предзакатной мгле.

Дома недоноска, психа – в мать и перемать,

никакой он не работник... Видно, потому,

чтобы вовсе не пытался что-то малевать,

мамка-злыдня порешила сплавить в ПТУ.

Здесь его немного били, заставляли пить.

Огрызаться опасался, мягкий словно шелк.

Он из мякиша пытался чудный мир лепить.

Но, как видно, с облегченьем в армию ушел.

 

Злой чечен заполз на берег, точный как беда,

и солдатика зарезал, тихого, во сне.

Потому-то, понимаешь, больше никогда

Микеланджело не будет в нашей стороне.

Мой брат

Мой брат бородат, преисполнен огня

И радостной веры.

Возможно, мой брат осуждает меня,

Надеюсь, что в меру.

Он беден, и ноша его велика:

Всевышний да дети.

В его бороде утонули века,

В глазах его ветер.

Он там, где ракеты летят во дворы,

Он вместе со всеми.

Лежат между нами века и миры,

Пространство и время.

Молись же, молись, чтобы здесь, на звезде,

Огни не погасли...

Приехал ко мне на один только день –

Я плачу, я счастлив.

Его поджидают судьба и хамсин,

Пути и потери.

Что делать, так вышло, он Божий хасид,

И ноша по вере.

 

А я, стихотворец, вовеки неправ,

И верю не слишком...

Печаль моя, свет мой, возлюбленный рав,

Мой младший братишка.

Тбилисское

В подвале, там, на Руставели,

Где меньше пили, больше пели,

Где я простужено сипел,

Ираклий к дамам крался барсом,

И Заза неподкупным басом

Как сами горы, мрачно пел.

Вода со вкусом земляники,

На стенах сомкнутые лики

Людей, зверей и вечных лун...

Дато был сед, а Важа – юн.

И шашлыки нам нес Левани,

Мераб с Нодаром наливали

И выпевали каждый тост!

Алаверды от Амирани –

Мы пели, словно умирали.

Шота был строен, Цотне – толст...

 

Но видел я в дверную щелку:

Варилось время, как сгущенка,

И там, на дальнем рубеже,

Железный век спешил к закату,

И эти чудные ребята

Вошли в историю уже.

Но если ночь моя бессонна,

То вспомню я Виссариона,

Тенгиза, Джабу и Беко....

И отпадет с души короста,

И уходить мне будет просто,

И жить по-прежнему легко.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1010 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru