litbook

Проза


Каждый убивал+1

1. Вероника

Сегодня! Се-го-дня!

Нику будит малиновый звон долгожданного, вымоленного слова-события. Упругая волна возникает внутри тела и, лаская каждую клетку организма, доходит до сознания. Скорее начать жить!

Се-го-дня! Сегодня вечером Олег придет, чтобы остаться. Поужинает, наденет новую пижаму его любимого алого цвета — он же мерзляк, — ляжет сюда, рядом… Олег, красно солнышко…

С открытыми глазами Ника придвигается к стене, освобождая место для него, для будущего мужа, натягивает пуховое одеяло до подбородка, чтобы гимн, который выстукивает ее счастливое сердце, нечаянно не разбудил Ульяшу: детская кроватка рядом, вплотную к изголовью взрослой постели. За широко расставленными прутьями дочка как на ладони — спит и улыбается: чуткая, чувствует мамино ликование.

Набухшая железа заныла… Правая ладонь тянется к груди и массирует тугой шар. На ночной рубашке проступает мокрое белесое пятно. Холодит.

Скинув шелковую одежку, Ника на цыпочках бежит в ванную и там — почти на автопилоте — по ежеутреннему маршруту: унитаз, биде, умывание…

Окончательно просыпается она, встретившись взглядом с физиономией, которая улыбается ей из зеркала над раковиной. Ну-ка, проинспектируем нашу красоту.

Кругла лицом она… И совсем не глупая.

Ямочки на месте…

Линию бровей надо бы подправить…

Может, нос все-таки чуть-чуть раскурносить? Сделать, как у Одри Хепберн, — точеный, с еле заметным прогибом и округлой колумеллой. Сейчас заедет сестрица — не забыть посоветоваться. Профиль пусть посмотрит, анфас-то вполне… Анжелка — дока. И сама разбирается, и знает, кого можно подключить, если понадобится.

Легонько постукивая сомкнутыми указательным и средним пальцами под подбородком, Ника отступает к стене, чтобы лицезреть всю себя, и резюмирует беглую инспекцию: о’кей. Полновата, но не расплывчата, хоть и поднабрала вес. Олегу нравится…

“А если кошка зеленоглаза, то ей не будет ни в чем отказа…” — мурлычет она, пряча под косынку пружинистые рыжие завитки: нельзя, чтобы волосы попали в Ульяшин ротик. Проверяет по блокноту, какой грудью кормить, моет правый сосок и голышом — обратно в спальню.

Когда крохотные дочкины губки начинают сосредоточенно и ритмично всасывать молоко, распирающая боль отступает. Облегчение. И Ника, прижав туго запеленутый кулек, осторожно клонится на бок, закидывает правую руку за голову, ложится, а чтобы нечаянно не задремать — еще придавишь малютку! — начинает мысленно объясняться с собственной матушкой.

По-честному, сразу бы надо было ей сказать про переезд Олега.

Навсегда — ко мне. К нам…

Се-го-дня!

Ну нет, теперь уж пусть мать потерпит. А не надо было артачиться! С самого начала. Хм, компромат на Олежку она собрала… Ерунда там какая-то… Я и не вникала, ведь главное — он мне сам сказал, что окольцован. Никакой его вины! Не знал же, что меня встретит!

Ну и пусть: Олежек с дочкой олигарха только в ЗАГСе расписан, а со мной в церковь пойдет!

Так что зря ты раскошеливалась на слежку, моя бедная мамаша…

Правда, сейчас-то я ее понимаю: мне бы тоже не хотелось, чтоб Ульяша, когда вырастет, полюбила женатого. Но второго такого, как Олег, не бывает.

Не может быть!

Только увидела его, высокого, широкоплечего… Из моря вышел мой Черномор и, хотя торопился на какие-то переговоры, подвернул к моему одинокому шезлонгу: “Красавица, тут у вас не занято?” Словно само небо посмотрело голубыми глазищами… Бицепсы напряг, голосом приласкал — и сердце вскрикнуло: вот он! Словно в награду за то, что попала в универ московский. Не зря последние два года прокорпела над учебниками. Ни с кем не общалась. Да и невелика жертва — одноклассники все такие лохи! С Олегом даже рядом не поставить…

Ну и родителям, конечно, спасибо: после вступительных пятерок по всем предметам купили квартиру в столице, послали отдышаться в Канны… Все по первому классу.

А Олег, он честный… За первым же романтичным ужином (лунная дорожка на море, шампанское в серебряном ведерке, цикады стрекочут) признался, опустив голову: “Мы со Светланой — чужие друг другу люди”. Прижала бы к себе, да там народу столько... Зато ночью пожалела бедняжку по полной программе. Он бы давно развелся, но тесть… Слишком крутой, блин. И деньги какие-то немереные, тайные, и власть явная — нерядовой депутат от главной партии. Из мести всю карьеру поломает, а Олежек такой способный — многого может добиться…

Голова Ники дергается от негодования, косынка соскальзывает с волос, и Ульяша причмокивает прядь, залезшую ей в рот. Ой! Вдруг волосок проглотит!

Ника вскидывает голову и пристанывает от боли: дочка не выпускает ни прядь, ни сосок. И то, и другое приходится вырывать с силой. Теперь хнычет Ульяша.

Правильно, что парикмахершу вызвала на сегодня. Она такой мастер! Пусть меня коротко острижет, под мальчика. Волосы — не зубы, вырастут.

Ада… Ад… Муж эту Аду бросил… Детей хотел, а у нее никак не получалось. Что-то с ней, бедняжкой, стряслось в детстве. Тягостно, конечно, быть рядом со свежим горем, но таких, как она, время лечит.

А я? Я бы без Олежки сразу умерла!

Любуясь успокоившейся дочкой, Ника бегом назад, к своим мыслям. Как это угораздило Олега связаться с этакими монстрами, с Бизяевыми этими! Семейка Адамс отдыхает! Следили за зятем… И про меня узнали, и про нашу Ульяшу. Разведали, когда меня еще даже не тошнило и я только Олегу открылась да Анжелке по секрету сказала. Она же как родная сестра, хоть и троюродная…

И вот эта Светка, которая не детей хотела, а погулять как следует, вдруг тоже забеременела. Подпоила бедного Олежку и залетела… А когда родила, принялась мне угрожать. Сперва в трубку дышала… Она, больше некому. А вчера позвонила и, не называя себя, бабахнула прямо в ухо: “Знаешь, подруга, сколько стоит тебя заказать? Пус-тяк… и ты не дышишь!”

Я сразу догадалась, что это Светка. В первый момент таким ужасом пахнуло от этих слов, от ее ровной, заторможенной интонации… Кокаинистка проклятая!

Не должно быть, не может быть такого в моей жизни!

“Подруга”… Какая она мне подруга! Я ее и живьем-то ни разу не видела. Только в интернете фотографии подсмотрела.

Стандартная блондинка. Еще и крашеная, скорей всего. А Олег рыжих любит!

Плоскогрудая селедка! А у меня и до кормления был четвертый размер.

Откуда у нее номер моего мобильника?

Почему в голову всякая дрянь лезет? Хватит, уже достаточно! Еще молоко пропадет!

Олег сегодня приедет с работы, переоденется в домашнее, мы поужинаем с шампанским и клубникой… по-праздничному, как в настоящей семье… и тогда, мамочка, я тебя обрадую. И про Светкин звонок расскажу. Как я не испугалась! Ты удивишься, какая я смелая!

Ой, а куда Олежкину одежду пристроить? Чемоданы-то его уже вот-вот привезут… Нужно, чтобы ему сразу стало тут как дома! Вчера забыла домработнице сказать, придется теперь самой в шкафу пошуровать.

Вернув сонную дочь в кроватку, Ника отходит от нее не сразу — дожидается ровного, спокойного дыхания, крестит воздух над детской головкой и потом, кое-как запахнувшись в махровый халат, принимается за дело.

Жужжит домофон. От неожиданности она бежит к двери в обнимку со стопкой своих кофт. От Олега, наверное, приехали... А может, это Анжела… или парикмахерша…

Подбородком удерживая оживающую груду одежды, Ника нажимает кнопку, не глядя на экранчик, приотворяет входную дверь и возвращается в спальню. По дороге полы халата расходятся, а длинный рукав красного кашемирового джемпера выпадает из груды и обвивается вокруг левой ноги. Как будто сигналит: стоп, остановись! Но Ника торопится проверить: дочку не разбудили?

Нет, глазки закрыты, только лобик сморщился… Приснилось что-то?

Из коридора доносится скрежет. Ключ дважды поворачивается в замке. Кто-то дверь изнутри закрывает? Зачем?

Может, это Олег? Сам решил привезти свои вещи!

А я же хотела причесаться-приодеться… Ерундой забивает она себе голову, чтобы заслониться от тревожного предчувствия.

Кто это так стучит по паркету? В сапогах, что ли, ввалились?

Чужие?

Сердце ухает куда-то вниз и не возвращается на место. Хочется схватить Ульяшу и — в шкаф. Там как раз уже пусто, мы обе маленькие, поместимся…

— Хозяйка, ты где? — незнакомый голос спрашивает так обыденно, что Ника краснеет за свою трусость.

Трясущимися руками она заводит одну полу халата за другую так, чтобы они полностью закрыли грудь, узлом завязывает пояс на располневшей талии и, словно забинтованная, выходит из спальни, без скрипа прикрыв за собой дверь. Улыбается через силу.

В столовой двое. Незнакомые парни.

Один посреди комнаты склонился над огромным клетчатым баулом, в каких челноки возят туда-сюда оптовые партии китайско-турецкого непотреба. Вынимает оттуда… один кирпич, второй, третий, кладет на ковер… Ой, надо будет завтра сказать Фаине, чтоб пропылесосила!

Другой…

Высокий, сильный, с развитым плечевым поясом. Красавчик. На Олега был бы похож, если б не глаза. Прозрачные, холодные. Спокойно извещают: убью.

Медленно подходит, раздвигает свои руки, а между ними — тонкий плетеный шнур. Шелковый. Белый.

Ноги сами, не спросившись, несут Нику в коридор. Рука поворачивает ключ в замке, раз, два… Плечо еще успевает толкнуть дверь на волю, но голова уже дает отбой бегству.

— Девочку не тронете? — шепотом спрашивает Ника метнувшегося за ней палача.

Тот кивает. И Ника почему-то верит бессловесному, беззвучному обещанию. Эта безумная вера совсем другая — так непохожа на ту, которая промелькнула, когда Олег клялся ей в любви, когда обещал бросить жену и даже когда он назначил день ухода из той семьи.

В успокаивающей тишине Ника прощается с утренним окном, боясь даже мысль свою посылать в сторону Ульяши. Не навредить бы… Она покорно наклоняет голову, безропотно позволяет высокому нелюдю зайти ей за спину и накинуть на шею белоснежный шнурок. Вставать на колени не понадобилось: подчинившаяся и так ниже своего убийцы почти на полметра. Сумеречное сознание успевает услышать какой-то звонок, радостно встрепенуться: нас спасут…

2. Анжела

То же самое утро букой глядит на Никину кузину, сплющившую нос об окно своего флэта на Поварской. Предупреждает? О чем?

На сегодня вроде у Анжелы ничего проблемного не намечено. Дружок-женишок именно сейчас летит из Парижа в Нью-Йорк… На ключевую для его бизнеса экономическую тусовку. Будет пахать, чтобы подкадрить нужных партнеров… Такая сосредоточенность требуется… Все равно что сборы спортсменов перед олимпиадой. Баб не берут. Киношная сказка про бизнесмена Ричарда Гира и красотку Джулию Робертс — конечно, лабуда. На серьезных переговорах точно не до блядок… Такая включенность в дело — все равно что мужской пояс верности… Насчет ревности можно расслабиться.

И по службе долгов нет — в родную газету написала все, что запланировано. Пару статеечек задолжала приблудному глянцу, но это подождет. Придет время и появится соответствующее настроение — тогда тексты рождаются мгновенно и естественно, без болезненных и чаще всего бессмысленных потуг. Всегда приходит.

Упруго потянувшись, Анжела все же присматривается к наступившему, запланированно-спокойному дню. Если прямо сейчас не прочикаюсь, то вовремя приеду к Нике. До явления парикмахерши успеем всласть наговориться под сестрицын фирменный кофе. Сколько ни повторяла процедуру готовки — ну никак не получается правильная крепость, тот же цвет и запах… Как бабуля говорила: пекла, кажись, пирожки, а вышли покрышки на горшки.

Не оттуда у меня растут руки, — улыбается Анжела своей верной визави, представшей после ласкового душа в запотелом зеркале. Себя она не корит, а лукаво так подхваливает: мол, нам, интеллектуалкам, совсем не обязательно отличаться в домоводстве. Собирай информацию: кто лучше всех делает нужное тебе, где оптимальное соотношение цены, качества и приятности для общения — и зарабатывай деньги на топовых специалистов. Мне — только первоклассное!

Разведя руки и подняв их над головой, она самодовольно убеждается, что бицепс упирается в ключичную головку большой грудной мышцы как поднимающаяся морская волна… передний пучок дельтоидов увенчивает идеальную конструкцию, над которой они с тренером специально поработали.

Эх, ванная комната могла быть побольше, пар тогда бы не занавешивал зеркальную стенку. Но ничего, если впустить холодный воздух через щелку в двери, сдвинуться от мутного центра к незапотевшему краю, то вот она я — во всей своей рукотворной красе. Лишь макушка все еще попадает в затуманенную, не просматриваемую зону. Но бардак на голове — не беда: Никина стилистка приведет в порядок и кудри, и лицо. Говорят, офигенная мастерица эта Ада. Берет многовато… Вот и сэкономим благодаря кооперации с подружкой-родственничкой. Двум за раз — скидка.

Да, Ника всем делится. Она и Катюха. Родственница и сокурсница. Целых две подруги. Не у каждой такое богатство...

Но Катюха Лавринец теперь далеко, в Испании со своим Мишкой, мини-олигархом, а Ника, слава богу, здесь. Не баба — ангел во плоти.

Впрочем, что тут удивительного…

Вмиг срабатывает привычка анализировать всю информацию перед тем, как писать очередную статью, и хотя сейчас практической цели никакой нет, сознание Анжелы идет по проторенному пути, итожа Никину жизнь.

Единственная дочь упакованных областных функционеров, конвертировавших высокие советские посты в собственные супермаркеты. С детства была обхолена-облелеена, не то что я, бедная родственница. Правда, теперь-то мы сравнялись. Она на Кутузовском в бывшем правительственном доме, я — на Поварской напротив дома Ростовых. Квартиры одинаково просторные, только планировка разная: у меня столовая объединена с кухней, а у нее — отдельный камбуз, оборудованный всеми прибамбасами для классной кулинарии.

Но другие, в обстоятельствах и покруче Никиных, — не люди, а звери. А она все в облаках добродушно витала, пока не забеременела от женатика. Любовь — первое, что добыла себе самостоятельно, без помощи родителей. Но родила — и вот-вот получит то, что хочет: Олег вроде как раз сегодня бросает свою наркошу и переезжает к ним. К Никусе с дочкой.

Потому и парикмахерша на дому — надо выглядеть на все сто!

И все-таки как нашей тихоне все-таки удалось захомутать этого плейбоя? Скандалов вроде не устраивала, не шантажировала и ультиматумов не ставила… Доброта, любовь, покорность все еще работают?

Да нет, скорее всего, Никина матушка припугнула доморощенного Казанову. За спиной у своей балованной дочки. Но чем? Интересно, каким аргументом вдарила ему по темечку? Там расклад — не дай бог! Олегов законный, паспортный тесть — настоящий олигарх, с корнями во власти. Куда тетушке с ее подмосковными супермаркетами, пусть с несколькими! И тягаться не стоит.

Да и на Никусю законная Светка вчера надавила… Стерва! Никогда ее не видела, а почему-то ненавижу.

Ладно, поживем — увидим…

Анжела отгоняет от себя темноватое предчувствие, что ждать придется недолго…

Выскочив из своего подъезда на крыльцо, она притормаживает: с неба ка-ак ливанет!.. Это почему-то злит. Рука нажимает на кнопку дистанционного ключа, и еле слышный из-за дождя писк извещает, что ее послушный “поршик” открыт для хозяйки.

Все-таки промокла! С волос капает, кофтенка прилипла к спине. Ой, а новые башмачки? С ними что? Неужели три сотни фунтов, отданные за них в лондонском “Либерти”, не гарантируют стойкости перед непогодой?

Повернув ключ зажигания, Анжела снимает синюю туфельку с правой ноги и ощупывает ее. Снаружи, внутри… Вроде молодец, выстояла. Парой бумажных салфеток, которые всегда заначены в бардачке, она тщательно промокает дождевые капли.

Взгляд в широкоформатное зеркало не ободряет. Разворошенное ветром и дождем гнездо волос надо как-то закамуфлировать. В расхристанном виде нельзя светиться даже перед парикмахершей: не будет у той куража работать с такой кулемой. А уж о соседях по дороге и говорить нечего. Проверено: неприбранную обматерить могут, подрезать, гаишники придираются — сдерут даже за пятно на дверце. Но стоит причепуриться — почти все джентльменами становятся, лейтенантик как-то телефон попросил. Осмелился, преодолел стенку, которую почти автоматически выстраивает подсознание Анжелы при встрече с незнакомыми. Красавчик, цену себе знает…

Пара секунд, и темная шелковая лента, нашаренная в бардачке, перечеркивает высокий белый лоб. Присмиряет кучу растрепанных волос. Так получше. Вылитая Жюли Аделаида Рекамье, что висит в семьдесят пятом зале Лувра, слева от входа под потолком. Тот же вытянутый овал лица, волевые скулы, каряя глубина глаз…

На Садовом, конечно, пробка. Ничего, мы переулочками…

Увы, не одна я такая умная. И здесь уже забито, да еще машины, приткнутые к тротуарам с обеих сторон улицы, сужают проезжую часть. Яйца бы оторвать у того идиота, который застраивает город, не заботясь о гаражах и парковочных местах.

Надо Нику известить, что опаздываю. Кормящую мать лучше не волновать.

Тревога, которую в самых разных ситуациях удается загнать в стойло, вырывается наружу, когда номер кузины с тупым упрямством отвечает длинными гудками. Куда она подевалась? Может, просто не слышит звонка? Например, сунула сумку с мобильником в шкаф, а сама в ванной… Или звук отключила, чтоб не разбудить малышку… Или…

“Не нагнетай!” — приказывает себе Анжела, но подчиниться добровольному приказу не получается. Мысли заносит в такую темную глубину, что от ужаса приходится вырулить в правый ряд и притормозить у обочины. Не гневи Бога ропотом, молись ему шепотом. Глаза зажмурены, голова склонена к рукам, до белизны сжатым в замок. Молитвенная поза останавливает трясучку.

Делай, что можешь!

Еду…

С опозданием на полчаса, чертыхаясь, Анжела набирает на табло у подъездной двери номер Никушиной квартиры. Козырек маленький, ветер то и дело нагоняет струйки дождя на спину, за ворот.

Опять нет ответа. Эх, черт, а код-то не помню! Но я его вроде записывала… Надо в блокноте поискать.

Тут обнаруживается, что сумки в руках нет.

Выругавшись вслух, Анжела бежит назад, выщелкивает крышку бардачка, выуживает оттуда сумку, запускает руку в ее нутро: там блокнот, в нем Никиной рукой записан дверной код. Ну прямо как в сказке: на море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, в яйце…

Дрожащие пальцы то и дело оступаются, не туда нажимают. Сброс набора, еще один… С третьего раза замок щелкает, и Анжела — в полутемном подъезде.

Вздрагивает от громкого стука захлопнувшейся за ней двери. Несколько ступенек вверх до лифта. Красный огонек и гул: занято. В нетерпении она делает шаг назад, в сторону лестницы: на третий этаж можно и пехом взобраться, но тут “блям!” — дверь лифта распахивается, и оттуда прямо на нее прет осанистая девица модельного роста с невидящим карим взглядом, с капельками пота на высоком лбу и над узкой верхней губой. Рот приоткрыт. Улыбается, но как-то странно. Не от счастья, а вроде от какого-то обрадовавшего ее события ли, открытия... Весь свет от ухмылки направлен внутрь ее, наружу ни лучика не просачивается… Раскраснелась, с тяжелым дыханием — как после секса.

Неожиданная встреча.

— Ада?! — вскрикивает Анжела, выпрямляя спину и высоко задирая голову. Чтобы ни в чем не уступать стройной незнакомке. Почему окликнула — не знает. Само вырвалось.

Та дергается и, даже не пытаясь сфокусировать взгляд на Анжеле, все так же сомнамбулически чешет к выходу. Приходится схватить ее за руку и придержать, чтоб очухалась. Но девица вырывается и угорело летит на улицу.

Ошиблась, наверное… Вряд ли это Никина парикмахерша. Может, любовница какого-нибудь папика, живущего в дорогом доме. Инкогнитость — условие ее содержания, вот и убежала, успокаивает себя Анжела.

Но в лифтовой кабинке ее донимает сандаловый запах. Не Никины ли духи, которыми та пометила свое ближайшее окружение? После рождения дочки раздарила любимые прежде квадратные флакончики: кормящие матери, мол, должны пахнуть молоком и чистотой.

3. Ада

Ада не слышит своего имени. Вырывает руку, почувствовав, что кто-то удерживает за рукав, и бежит вон из Никиного дома.

Что же так вздрючило-то?

Клиентки лишилась… Всего одной. Подумаешь!

Ника-земляника… Ну, щедрая была, ну, помогла квартиру снять, когда меня Витька из своего дома выставил, денег одолжила…

Задолбала, блин, своей заботой! Легко быть добренькой за чужой счет. Не свои ведь кровные мне давала. Мамаша ее отчета не требовала за каждую копейку, как моя!

Моя всегда жмотилась. Сколько бы ни собирали на школьные нужды — все ей было много… “Мы же беженцы, доченька, спроси у учительницы, не положены ли нам льготы какие…” А сама как-то умудрилась продать ташкентскую квартиру… По московским меркам, конечно, за гроши, но соседи-то, например, бежали, вообще все бросив. Хватило на хрущобную однушку в Жуковском. Так она еще и койку на кухне сдавала узбекским землякам, а когда были желающие — добавляла раскладушку в узком коридоре. И после того, как… Стоп, стоп!

Даже мысленно Ада боится вызвать тот детский ужас, после которого мамаша велела ночью в горшок писать, если приспичит, а не шляться нагишом по квартире.

Что же жилочки-то все так дрожат?

Где убийство — там полиция, а Аде хватило собственного мужа-участкового. Думала — стопроцентную надежность обеспечивает себе… Верила — убережет от других стражей порядка… а он сам взял и кинул. Не посмотрел на то, что она заботилась о нем, никогда ни за что не пилила, пахала, как проклятая, чтобы он мог закончить институт…

Выскочив из Никиного подъезда, Ада сдергивает парик. Беречь надо дорогую вещь — самая сильная фаза дождя грянула. Струи летят отвесно, сильно бьют по коротко остриженному темечку, хлещут по лицу, попадают в рот, будто стараются смыть оскомину от только что увиденного убийства.

Да нет, не надо! Вкус оскомины — это новое…

Ада плотно сжимает губы. Совсем же не хочется избавиться от того просверка, от бодрящего прострела, который она испытала, наблюдая в дверную щель, как из ее клиентки уходит жизнь. Не оторваться. И хочется, и колется. И стыдно, и сладко. Именно из-за стыдности сладко.

Стараясь удержать необычное возбуждение, она замедляет шаг, застегивает верхнюю пуговицу непромокаемого тренча и потуже завязывает пояс. Ливень, как плохая хозяйка перед приемом гостей, разогнал людской мусор по укромным углам да еще и занавесил сбившиеся кучки своими плотными струями. Освободил пространство. Даровал одиночество.

Наконец Ада догадывается достать зонтик, который отгораживает ее еще и от небесного вмешательства, и медленно идет по обезлюженному проспекту, не задумываясь, в какую сторону ей надо.

Это судьба… Это перст… На что он указывает? Как правильно понять?

Не случайно же так многое сошлось… Как раз когда она набрала код Никиной квартиры, ухоженный старик с маслянистыми глазами и выпяченными губами, из тех, что мысленно трахают каждую мало-мальски пригодную особу женского пола (ненавижу!!!), выходил из подъезда и придержал дверь. В результате не пришлось ждать, пока клиентка подойдет к домофону и ответит на вызов. Хм, да она уже и не могла! А ведь позвони я — спугнула бы убийц и ничего бы не увидела… Но главное — я не сунулась внутрь, хоть и было незаперто. Что-то остановило! А если б ринулась туда, тоже убили бы.

Нет-нет, я не жертва! Я больше не жертва! Жертва — не я!

Куда телефон делся?

Чтобы освободить правую руку, Ада останавливается, пристраивает на левое плечо сперва длинные ручки кожаной сумки, потом сверху полотняные ремни холстинного баула с парикмахерскими причиндалами и начинает судорожно охлопывать карманы… Приходится сложить зонтик и под дождем рыться в сумке. Черт, кошелек выпал, бумажные носовые платки... Не вспомнив про номер телефона, который она впопыхах записала вчера на верхнем белом слое, Ада носком башмака отшвыривает промокшую пачку в сторону и наклоняется, чтобы поднять портмоне. Баул соскальзывает с плеча, но ей удается подхватить его за ремень и выдернуть из лужи. Уголок все-таки намок. Значит, можно о тряпичный бок вытереть заляпанный бумажник. Сумку все равно стирать.

Аккуратность приносит дивиденды. Постепенно, не сразу это дошло до ума. Да и как было понять — мать возвела в принцип свой затрапезный вид: глядишь, пожалеют нас, беженок.

Сколько раз Ада опускала глаза, напоровшись на брезгливую гримасу очередного чиновника. Мать по всем конторам таскала ее, с притворной ласковостью обзывая “моей сироткой”. Все кругом в белоснежных кофточках, отглаженных брюках; на этом фоне даже на половые тряпки не сгодились бы их полинялые, выцветшие узбекские платья, купленные по принципу: за одно платишь — второе в подарок. Уборщицы в некоторых ведомствах побрезговали бы их одежкой — они там мыли пол яркими швабрами из толстых мягких канатов, которые отжимались специально придуманным механизмом, чтоб без наклонки. Ну и просительниц чаше всего прогоняли — не в моде сейчас сердечность, а если где и выдавали нужную справку, ставили разрешительную подпись, то чтоб поскорее отделаться.

Лишь только Ада отделилась от матери — а она заработала на свою первую съемную комнату в шестнадцать лет, когда никакого Витьки еще и на горизонте не было, — так сразу стала одеваться на работу как в гости. Как на самое важное рандеву. По наитию себя макияжила. А потом и по науке научилась цвета правильно сочетать, учитывая все — и юбку-кофту-туфли, и цвет волос, глаз, а главное — свое собственное сиюминутное настроение.

Потом и посетительницы салона стали просить: “Сделай, как у тебя…” И сразу начали приглашать домой, чтобы она частным образом их преображала. Всем выгоднее: экономные дамочки платят только половину, и я получаю в полтора раза больше, чем на службе. Может, вообще на чужую тетю скоро перестану пахать… Если только смерть не продолжит косить приватных клиенток, усмехается Ада.

Поуспокоившись, она нашаривает в дебрях сумки свой навороченный мобильник, снова раскрывает зонт и под его защитой просматривает на экранчике видеозапись, сделанную через щель в приоткрытой двери.

Дебилы! Убивали, даже не заперев дверь изнутри! Уж я бы так не лажанулась!

Вот с наклоненной головы Ники, как в оттепель снег с крыши, сползает нелепая белая косынка, румяные щеки медленно теряют цвет, выпученные глаза, взглянувшие в глазок видоискателя, прямо на Аду, взрываются трещинками кровоизлияний, синяя вена на голой шее вздувается так, будто старается высвободиться из угасающего тела. Хочет выжить. Голова судорожно вскидывается и повисает на шнурке, который стягивают побелевшие от натуги крупные волосатые пальцы. На тыльной стороне руки-убийцы татуировка черепа.

Жизнь ушла. Вылетела, как птица из рук.

Ада старательно сохраняет уникальный видеоклип, прячет мобильник в потайной карман сумки, сворачивает зонтик и поднимает лицо к небу. Большая капля падает ей на лоб. Последняя. В открытые глаза бьет луч солнца, которое прямо на ее глазах победно выплывает из-за тучи.

4. Анжела

Как медленно тащится здесь лифт! — негодует тем временем Анжела. Даже короткую дорогу до третьего этажа невыносимо видеть собственное перекошенное лицо. Отвернувшись от зеркала, она пытается отгородиться от реальности. Вспоминает, как на прошлой неделе Ника ждала ее у окна с Ульяшей на руках.

“Уф, хорошо, что ты проскочила, — обрадовалась тогда кузина. — А я уж беспокоилась… Вон проспект перекрывают — главный почти каждую субботу теперь обедает в здешнем трактире”.

Вместе сфоткали пустую Кутузовку с кортежем из черных джипов, который, как стая ворон, разворачивается по встречке. Тут же загрузили в ЖЖ. Народ валом повалил, пост попал в “топ”… Что-то же надо делать с наглеющим беспределом! Уже привыкли, что в будни по Москве не проехать, так теперь и уик-энд поганят. Может, и в сегодняшнюю субботу повезет… Не гонись за рядовичем, лови атамана. Ущучим власть!

Предвкушая добычу, Анжела ступает из лифта на площадку и в гулкой полутьме слышит непонятные звуки. Мягкие грузные шлепки… Настораживается. Как будто по лестнице волоком тащат что-то тяжелое… Журналистское и женское любопытство, а может, и охотничий инстинкт заставляют ее сбежать на пролет вниз, и она видит удаляющиеся спины двух долговязых качков с раздутым клетчатым баулом. Каждый держит сумку за одну ручку, не на весу, по полу тянут, и то им тяжело. Явно торопятся… Тогда чего бы лифта не дождаться? Слышно же, что подъезжает…

Все наблюдения отлетают в самый дальний загашник сознания, когда Анжела нажимает звонок Никиной квартиры. Никто не отвечает. Она оглядывается и, не присматриваясь, снова тычет пальцем в кнопку. Длинный ноготь застревает в щелке и надламывается. Она нервно дергает обломок… ойкает: содрала с мясом. Громко дует на больное место. Но физическая боль слегка затушевывает страх.

Анжела опускается на корточки. Через крохотную замочную скважину на нее направлена темень прихожей. Ухо улавливает плач, на который там, в недрах квартиры, никто не отзывается.

Коленки снова начинают неподконтрольно вибрировать. Мелко-мелко так дрожат… Глоток кофе, уже обработанный желудочным соком, подступает к горлу. Кислоту хочется выплюнуть, но приходится сглотнуть эту гадость. Анжела рывком распрямляется и пробует побарабанить в дверь. Звук тонет в мягкой обивке. Она колотит по металлическому косяку, отбивает костяшки пальцев. Никакого толку.

Что?! Что стряслось?

В голове проблескивают жутковатые картинки типа лужи крови возле размозженной головы… Анжела старается их не рассматривать. Ладонью растирает затылок… Глубокий вдох и медленный выдох трясучку не прогоняют. Что еще есть от стресса? На тренинге советовали задавать себе вопросы.

“Будет ли случившееся волновать меня через месяц, год?”

Будет.

“Стоит ли это того, чтобы так переживать?”

Стоит.

Еще рекомендовали пробежку. Годик, другой побегать на манер Форреста Гампа… Это бы помогло, усмехается про себя Анжела.

Юмор взбадривает, и она понимает, что одной ей с ситуацией не справиться. К кому кинуться?! Не звонить же милому в небо… А ближе нет надежного мужского плеча. Порочная привычка сосредоточивать все свои надежды на одном… Да и тот, за кордоном, скорее всего отмахнется… “Опять твои дурацкие предчувствия! Я сейчас занят!” Норов не клетка — не переставишь.

Тетку надо известить! Может, она что-то знает… Может, ничего страшного не случилось…

Вызвонив по мобильнику Никину маму, Анжела начинает разговор издалека — изображает беззаботность:

— Привет, Лилечка! — по-домашнему называет она свою двоюродную тетушку. — Как ты? Ника, случайно, не у тебя?

Но тревогу из голоса никуда не спрячешь. Лиля сразу улавливает, что дело швах. Но она — боец. Слишком боец. Одна за всю их семью. Ника всегда была уверена, что она за матерью — как за каменной стеной, и для отражения внешних атак ей самой не обязательно наращивать мускулатуру, всякую — мышечную, психологическую… С детства подбежит, шепнет мамочке на ушко — и больше никто ее не обидит, в то время как Анжелу ставили в угол даже за намек, а не только за саму жалобу на кого-нибудь. Да до сих пор Нике достаточно известить маму о препятствии, и оно исчезает. Причем Лиля никогда не пилит единственную дочь, не упрекает… Да и за что? Обычно Ника не требует ничего невозможного и беспрекословно следует ее советам. Один-единственный раз и взбрыкнула. Когда спуталась с Олегом…

Но сейчас… Лиля молчит пару секунд, сглатывает испуг и повторяет, как бы разгоняясь для прыжка:

— Ульяша плачет?.. Что? Ника не открывает?.. Наверное, с сердцем плохо стало, — выдает она самую оптимальную версию.

Молодец Лиля! Нюни никогда не распускает. Отчаяние парализует. В любой ситуации. А она всегда ищет малейшую, микроскопическую возможность хоть что-то поправить. Всегда, и теперь тоже. Отстраненно рассуждает вслух: ей минут сорок лететь из Жуковского. И то если повезет и пробок не будет.

— Ульяша за это время может связки сорвать, захлебнуться слезами… раз Ника там никак не придет в себя. Эмчээсников ждать слишком долго… милицию я по дороге вызвоню… — издалека слышится как будто совсем спокойный голос. Хлопает дверца, взвывает двигатель. — Набирай Олега! У него есть ключ. — И, медленно проартикулировав длинный номер внучкиного отца, Лиля отключается.

Как только в памяти удержались все цифры? Но не напутала…

Потом, позже, когда этот ужас станет хоть совсем недавним, но все же прошлым, Анжела вспомнит, что вместо своего обычного “ал-ло”, которое одновременно притягивает и обаивает, Никин любовник в ответ рыкнул короткое, напряженное “Да!” И не дослушав недлинный Анжелин рассказ, ужатый до телеграфного стиля заботой не накаркать беду, суетливо перебил резким: “Сейчас буду!”

Пытаясь настроиться на безвыходное долгое ожидание, Анжела снова наклоняется к замочной скважине. Та же пугающая темень. И новая тишина: Ульяша вроде бы замолчала…

Не успевает Анжела разогнуться, как ее отталкивают. Оборачивается и натыкается на Олега.

Уже приехал? Невдалеке, что ли, был?

Он ловко вскрывает дверь и, не окликая Нику, — бегом внутрь квартиры. Почему-то не в спальню, откуда сипло, еле слышно всхлипывает его дочь, а в гостиную.

— Ника, ты где?!! Ника! — орет Анжела.

Плач становится громче… больше никто не отвечает… Может, и правда Никино сердце засбоило? — хватается Анжела за соломинку. У меня тоже за грудиной болит. Самой бы тут не грохнуться.

Она начинает поиск с ближайших помещений — заглядывает на кухню, распахивает дверь ванной комнаты… Пусто. Нереализованный пока материнский инстинкт ведет ее на детский плач.

С порога нос улавливает вонь, запах аммиака. “Ой!” — всхлипывает она, хватает чистую салфетку с пеленального стола и — к кроватке, где в ворохе развороченных пеленок вздрагивает голенькая Ульяша. Вернув выпавшую соску в ее ротик, трясущейся рукой Анжела обтирает описанное и обкаканное тельце, оттопыривая свой пораненный палец. Потом заворачивает кроху в одеяло и, баюкая на ходу, несется со свертком в столовую. Еще надеясь, что самого страшного не случилось.

Странно… Ники тут нет… Никого нет… Кирпичи какие-то валяются…

А Олег-то где?

Рыская взглядом по комнате, Анжела с опаской переступает порог. В дальнем углу любовничек раком стоит за опрокинутым креслом.

Что-то ищет? Или от меня прячется? Глупо…

Олег дергает головой, оглядывается. Заметив Анжелу, начинает подвывать и, не поднимаясь с колен, на карачках ползет к выходу.

До чего ж нелепо! А что он делал тут до моего появления? — мелькает у Анжелы. Но Ульяша начинает вторить стенающему папаше. Соска, укачивание, колыбельное “ля-ля-ля” не помогают. Человек явно хочет есть.

И расследовательская мысль обрубается. Ноги идут на кухню, а голова соображает, как накормить грудничка.

В холодильнике должно быть сцеженное молоко — Ника всегда держит свежее. Для няни. Чтобы та могла дать Ульяше, если мама вдруг где задерживается.

О господи, тут икра черная, миска клубники, шампанское… Ника к встрече готовилась, прямо банкет затевала для единственного гостя…

Три бутылочки стоят на дверце холодильника. Шеренга на страже здоровья ребенка. Дожидаясь, пока молоко согреется, Анжела покачивается с прижатой к груди Ульяшей. Прислушивается.

Тишина. Полная, мертвецкая тишина.

А Олег?

В обмороке он, что ли? От горя? Может, все-таки не полный говнюк…

Капелька молока, выдавленная через соску на нежную кожу запястья, обжигает. Черт, перегрела, теперь надо остужать бутылочку…

Когда накормленная Ульяша уже посапывает с закрытыми глазками, Анжела наконец ловит ухом скрип двери, узнает командирскую Лилину поступь.

Только бы не разбудила ребенка!

На цыпочках она идет в прихожую, хмуро кивает головой прибывшей и, высвободив левую руку, прикладывает палец к губам: тише!

Взглянув на внучкино лицо, румяное, спокойно-сытое, Лиля сощуривается — улыбается глазами и морщинками, углубленными тяжелым предчувствием, — и показывает рукой в сторону спальни: мол, отнеси в кроватку. Сама же, снова построжев, идет в столовую.

А Анжела нарочно задерживается возле детской кроватки: нет сил снова переживать пропажу Ники, да еще в усиленном варианте, через увеличительное стекло Лилиного, материнского горя. Чем бессмысленно надрывать себя, лучше что-то полезное сделать. Ясно же, что бабушка заберет Ульяшу к себе. Значит, надо собирать пеленки-распашонки… Тяжесть ответственности спала, и Анжела двигается и соображает медленно, словно во сне…

Полисмены, в форме и в цивильном, затопали в прихожей, когда Анжеле уже нечего делать в детской — ребенок ухожен и спит, сумка уложена.

Появились сыщики довольно быстро. Но скорость — не спорость. Взяв власть в Никиной квартире, они как будто достигли своей цели.

Типичные большевики. Того и гляди начнут в вазы гадить. Вон один залез в холодильник и лопает клубнику, не таясь… Вор в полицейской шкуре. Анжела уже собралась одернуть мерзавца, как того окликнули: “Серега, дуй сюда!”, и он, затолкав в рот еще пару крупных ягод, смылся из кухни.

Куда приткнуть себя? Серегу поставили у входа в гостиную, чтобы держал оборону… От кого? Олег в прострации, Лиля с собой борется, чтобы в кататонию не погрузиться, ребенок не в счет… От меня, что ли?..

Куда мне, блин, деться? Ульяшу будить нельзя. Значит, опять на кухню.

Там уже и Олег. Трясется, но от водки отказывается. Подозрительно…

Анжелу так и тянет вцепиться в его русую, какую-то победительную шевелюру и порвать мерзавца на кусочки.

Досталася гадине виноградная ягода. Без него тут не обошлось. Скорее всего, сам не похищал, но к заказу… к заказу причастен! К заказу на похищение или на убийство?

Чтобы сдержаться, она выходит вон из кухни. Стражник отлучился со своего поста у двери в гостиную, и, пока ее не заметили, она сливается с дверным косяком. Наблюдает.

Невысокий худощавый парень в светлой клетчатой курточке нагибается за красным кирпичом, легко выпрямляется, нюхает его, рассматривает...

Анжела тоже втягивает носом воздух. Еле слышно пахнет мочой. Откуда? Нахмурившись, она оглядывается. Наверно, еще не улетучился запах описанной Ульяши… Да нет, дети пахнут по-другому…

Не понимая смысла действий следователя, Анжела переключается на его куртку. Сдержанная, узнаваемая клетка. Уж прямо “Берберри”, что ли?

Присмотреться к обладателю фирменной вещи не успевает: глянув в ее сторону, но не встретившись с ней взглядом, тот отходит к столу, садится спиной к входу и что-то пишет в свой блокнот. Диковатый… Глаза глубоко сидят, как будто затаились перед чем-то… Интересно…

Не прогнал хотя бы.

Мысли снова возвращаются к главному: где Ника? Похитили? Убили?

Кто?!

Олег? Сам? Да у этого хлыща нет ни силы, ни смелости, чтобы на такое решиться.

Не суетись! Выхватывай информацию! — приказывает себе Анжела и присматривается к толстухе, телеса которой еле сдерживает джинсовый сарафан с вещевого рынка — вон, шов сбоку кое-как подлатан черными нитками. В одной группе — два мира… Как везде… Тетка двигается удивительно ловко для своей комплекции, быстро находит правильный ракурс, лучшее освещение и фотографирует каждый предмет в отдельности: кирпичи на ковре, распахнутое окно, осколки хрустальной вазы на паркете, выдвинутый ящик антикварного бюро…

— Олеговна, как с отпечатками пальцев? Есть что-нибудь стоящее? — продолжая писанину, окликает толстуху следователь.

Голос у него глубокий, каждое слово словно бархатом обложено…

— Со шнура, может, удастся потожировые снять, а так отпечатков полно… Но, боюсь, делу они не помогут. Напрасная трата времени… Хозяйкин дружок тут все облапал. Лучше у него спроси — что искал?

И правда, что? Что Олег тут делал? Ящичек-то пуст, успевает рассмотреть Анжела. А где Никины драгоценности? Где ее знаменитый бушароновский сет?

Белый кожаный футляр тут — валяется на полу возле окна, выставив свое атласное нутро. Одна серьга держится в специальной прорези, другой не видно. Нет и колье “знак вопроса” с грушевидным изумрудом, обрамленным бриллиантами, и кольца из черненого золота с мрачным сапфиром, с изумрудами и замаскированной полостью для яда. Неделю назад Ника вроде придумала, чем заполнить ямку под камнем. Не успела?!

5. Глеб

Следователь Глеб Сорокин, обладатель куртки “Берберри”, очень даже неплохо рассмотрел Анжелу. Еще бы… Грудь торчком, так и хочется как-нибудь ненароком ее задеть. Дерзкая грудь.

Сразу заметил, что девица смахивает на его первую жену. Первую, единственную и уже бывшую. Которая и подарила ему эту коттоновую шмотку, вроде как завещала: “Носи и меня вспоминай, — сказала. — А я ухожу”. Вот те раз! Из Гондураса в пампасы. Неожиданно, но понятно. Терпеж ее кончился.

Ничего! Я еще что-нибудь сотворю! Я еще себя докажу…

Ему и самому опостылело не принадлежать ни себе, ни обкорнанной семье. Вика сделала аборт, когда смекнула: сколько бы он ни клялся-божился, что будет по ночам вставать, в детскую кухню ходить, заработает на няню — надеяться рискованно. И оттого, что муж сам верит в свои обещания — ей нисколечко не легче. Даже и не рассердишься на него, не обвинишь во лжи, не бросишь в лицо слова, облитые горечью и злостью, чтоб полегчало. Служба чертова… В любой момент следователя могут выдернуть хоть откуда. И от ребенка тоже. Но и у нее работа, без службы — какая самостоятельность?! По-современному мамаша без карьеры и без денег выглядит инвалидом (мужнина нежирная зарплата от голода-холода семью защитит, но по социальной лестнице их как ветром сдует до самого низа).

В общем, Глебу было довольно того, что та куртка, которую Вика выбрала, которую огладила, расправляя складки, когда он ее новенькую надел, теперь висит на гвозде или на плечах, если ему не требуется незаметности. Третий год сносу ей нет. Бередит былое и о чем-то таком сигнализирует окружающим бабам... Обращают внимание.

Прошедшие отбор воспоминания не расстраивают, а лишь настраивают на дело. Мысленная увертюра перед тем, как выпасть из своей раздрызганной жизни и впрыгнуть в чужую, совсем уж расколошмаченную.

12:15 — фиксирует он время. Осмотр места преступления. Небольшой бардак в комнате и пропавшая хозяйка. Версия мамаши-кукушки, ради пьянки-гулянки забывшей про грудничка, сразу отпадает. С порога видно. Из такого евроремонта от ребенка сбегают только уж совсем безбашенные. А тут ни анашой, ни спиртом не несет. Глеб зажмурился и медленно втянул носом воздух. Распробовал. Нехимическая чистота, грудное молоко… Мочой припахивает и еще — едва слышный кисловатый душок, уловленный только потому, что он так не вяжется с ухоженной обстановкой. Запах чужака. Вероятно, ее отсюда кто-то забрал…

Настырное обоняние, которое портит жизнь среди соотечественников, не уважающих мытье, в профессии очень пригождается. Не раз нюх помог раскрыть дело…

Стоп-стоп! Прошлые победы не приплетай! Группа толковая — отпечатки и волоски соберут грамотно, соседей уже опрашивают… Старательный новичок — вот твоя позиция.

Пропажа человека — как воспаление легких. Чем раньше примешься… С кого из троих здешних свидетелей начинать допрос? Кому выгодно исчезновение дамочки? И дальше — дело техники. Резонансная может выйти история, ведь любовник-то — зять самого думского Бизяева…

Если организатор преступления здесь, то зять — первый кандидат. Не мамаша же… Властная дама, с выдержкой… Она, скорее всего, нажала на начальство, раз сразу отправили сюда полную оперативно-следственную группу, а не через положенные три дня, за которые пропажа может найтись… Не подождали даже хотя бы требования о выкупе…

А может, все-таки грудастая кузина замешана? Мужика, например, не поделили… Высокий, с широким плечевым поясом, шевелюра густая, карие глаза, опушенные длинными ресницами... Типичный блядун.

Вряд ли... Даже если она — отличная актриса, все равно ее презрение к нему слишком естественно. В коридор сбежала, только бы не быть рядом. Не нервничает, а злится.

Вот с ней и поговорю, а остальные пусть пока доходят до нужной кондиции.

Глеб, словно подхватив вирус донжуанства, которого раньше и в помине не было, делает несколько быстрых шагов к Анжеле, наклоняется к ее уху и, как бы ненароком скользнув указательным пальцем по ее груди, пытается подхватить под локоток:

— Где бы нам уединиться?

Девушка резко вырывает руку, отступает на полшага, грамотно защищая свое личное пространство, и с показным спокойствием шепчет:

— От…бись!

Во дает! Надо приглядеться. У нее вполне может быть своя причина избавиться от родственницы. Характера явно хватит.

Жаль, ключ не тот выбрал, чтобы открыть эту дверцу. Неудобняк… Но шаг сделан, путь надо пройти до конца.

— Оскорбление… при исполнении… — как бы ни к кому не обращаясь, тихо, но внятно проговаривает Глеб и украдкой наблюдает за интересной дамочкой. Ни испуга, ни замешательства. Смотрит она прямо в глаза без того кокетливого вызова, который, якобы отталкивая, на самом деле завлекает.

Крючок! Не сразу и соскочишь.

Молодая… Вот где пролегает четкая граница между поколениями. Те, кто много пожил до перестройки, почти все без исключения робеют перед представителями любой власти. Даже случайные свидетели заискивают, тушуются. Так суетятся, что буквально насчет каждого старика сгоряча можно решить: рыльце в пушку. У тех же, кто взрослел в девяностые, никакого раболепия, наоборот — бравада. Мол, мы свои права знаем… Непросто с ними.

— Пройдемте на кухню, — не командует, а сосредоточенно просит Глеб. — Пожалуйста, — строго добавляет он, чтобы девушка сдвинулась с места. Больше никаких прикосновений.

Он записывает имя-отчество Анжелы, 1978 год рождения (по паспорту или по ее желанию? — надо будет проверить), место рождения — Жуковский (землячка и кузина пропавшей), и только-только начинает получать удовольствие от ее четкости и настороженной наблюдательности, как в дверь просовывается Серегина голова:

— Тут свидетель! Сосед с шестого этажа. Я его паспортные данные уже записал.

— Пусть подождет! — сердится Глеб.

Всегда так… На самом интересном месте прерывают! И ведь наверняка сообщит либо совсем бесполезное, либо то, что уже ясно: двое неизвестных волокли по лестнице тяжелый баул. Но Анжела, к сожалению, не успела понять, что там, внутри…

— Говорит — торопится, говорит — у него верные сведения… — мямлит старлей.

На такого кто надавит — тот и командир… Но вдруг и правда что-то существенное и срочное… Да и все равно настроение сбито.

— Мы скоро продолжим, — обещает Глеб Анжеле. И себе.

6. Анжела

— Я видел убийцу! — громким шепотом объявляет рослый подсушенный старикан, которого участковый ввел в Никину кухню.

Ничего себе фрукт! Ярко-оранжевый свитер — без лейбла, дешевенький, но не замызганный, со следами аккуратного сложения… Подвыцветшие голубые глаза оживляет синий шелковый шарф. Завязан туго — жилы набычились, и оголился желтоватый папирус кожи на ключице. Видимо, сознает, что пожилые должны особенно тщательно следить за своей одеждой. Любая небрежность в костюме дает основание мысленно списать ее носителя. На помойку отправляется не только старомодная и поношенная шмотка, но и ее обладатель. Так молодое подсознание прореживает человеческий лес, чтобы в нем не заблудиться.

Поношенное лицо старикана смотрит в окружающих как в зеркало. Вопрошает: понимают ли они, с кем имеют дело?

Анжела даже всматривается, чтобы сообразить, кто он, но никакое более-менее известное имя не пристает к нелепому образу. Люди, кое-как отличившиеся в прошлом, часто не осознают, что сегодня никто не обязан их узнавать. Борьба за место в людской памяти идет ежесекундно, и если то, что ты когда-то сделал, народу не пригодилось, то суетись теперь сам…

Скосив глаза на Анжелу и намекающе остановив на ней свой липкий взгляд, самозваный свидетель замолкает.

А она… Заинтересованность Глеба, которую заметила бы и не такая уверенная в себе особа, как Анжела, и то, что ей почему-то не захотелось удерживать между ним и собой привычную стенку — то есть намек на некоторую взаимность — помогает ей уловить: следователь не намерен от нее отделываться. Она садится поглубже на стул, демонстративно уложив ногу на ногу. Будут тут еще всякие старперы командовать! Тоже мне — свидетель… Что он мог видеть?! Да без меня… Без меня никто же не найдет убийцу!

Взялась за гуж — и что-то зашевелилось. Анжела напрягается, и — бац! Как подтверждение того, что она вышла на след, снова вспоминается аммиачная вонь… Не душок в спальне, где перепеленывала Ульяшку, а то, что унюхала в комнате с разбросанными кирпичами. Откуда там этот запах? В кесьлевском “Коротком фильме об убийстве” под приговоренного во время казни ставят таз — мочевой пузырь самопроизвольно опорожняется при повешении…

Было удушение? Нужно, чтобы ковер исследовали. Если там обнаружат Никину мочу…

Не каркай! — обрывает себя Анжела. Может, все-таки ее похитили с целью выкупа… Может, от Никиной матери чего-то хотят…

— При посторонних говорить не буду! — громко объявляет старикан и пятерней приглаживает волосы. От темечка ко лбу. Яркая одежка прикрывает старость, длинная прядь, отращенная на затылке, камуфлирует лысину.

Можно бы и уважить борьбу человека с природой, если б эта междоусобица делала его спокойным, мудрым, самодостаточным. А так… Важничает, шебутится, сердится… У кого желчь во рту, тому все горько. Злой старикашка.

Анжела складывает руки на груди и хладнокровно ждет, что будет…

— Я щас вернусь, — разряжает ситуацию Глеб, строго, но без укоризны взглянув на Анжелу.

7. Глеб

— Ну, что вы видели? — приобнимает Глеб старикана, выводит его из кухни и из квартиры, все еще не освобожденной от расследователей, по дороге предупредив коллег: — Покурю на свежем воздухе. Следите, чтобы они тут друг с другом не общались.

Конечно, по правилам надо было попросить выйти девицу, но… Она как свидетель гораздо перспективнее. Хорошо знает потерпевшую и ее окружение. Дамочка с норовом. Пусть… При правильном подходе…

А старикан… Он так выпендривается! Скорее всего, из тех, кто использует любой шанс, чтобы вымогнуть дозу внимания. Такие мыслящие очевидцы не факты сообщают, а готовую версию. Придуманную, в которую сами отчаянно верят. Хотя… Картина пока не вырисовывается… Тела нет… Если исходить из версии похищения, то придется шерстить окружение потерпевшей, ее мужа, ее родственников… Работенка…

Выйдя на крыльцо, Глеб инстинктивно делает глубокий вдох. Эх, если б и криминал смывался так, как сейчас ливнем очистилось все вокруг… Капли еще падают с веток, на лету их ловит солнечный луч и превращает в сверкающие бриллиантики. Роскошь! Но какая неуместная… Как будто с траурной церемонии угодил на веселый бал.

— Так что вы видели? — стараясь говорить как можно нейтральнее, Глеб зажигает сигарету и делает глубокую затяжку.

Никотин больше соответствует моменту, чем озон. Раздражает этот чертов старикашка. Глеб не предлагает закурить, стоит к нему вполоборота.

Но самонадеянный свидетель не замечает пренебрежения. Он топчется — перемещается, чтобы поймать взгляд следователя, и старательно выкладывает свою версию, то и дело восклицая: “Я сам впустил убийцу!” Как будто это не вина его, а заслуга.

Слушая, Глеб почти автоматически отбрасывает ненужную лирику и нелепые комментарии насчет нравов современной молодежи и морального облика пострадавшей, но в середине рассказа отщелкивает в лужу недокуренную сигарету и достает из кармана куртки блокнот с карандашом, чтобы на весу записать в него приметы девицы, которую — надо отдать ему должное — довольно внятно описывает свидетель. Недаром назвался “арт-критиком”.

Высокий лоб чуть укорочен недлинной черной челкой, карие острые глазки поставлены домиком, из-за тонкой верхней губы расстояние между носом и ртом кажется чуть коротковатым, “что делает ее лицо слегка зверским, но не уродливым”, — шепотом добавляет старикан. Как мужчина мужчине. Подбородок небольшой, но волевой. Высокие скулы, лицо овальное… “Бюст не больше второго размера, но маленькие сиськи — меньше гонора”, — снова понижает он голос. Рост выше среднего. “Она мне под стать!” — объявляет с гордостью за себя.

По его получается, что где-то около десяти утра он, выходя из подъезда за свежей газетой, впустил высокую черноволосую девицу, которая из ревности убила соперницу.

— Почему вы считаете, что пострадавшая мертва? — отрываясь от записи, уже без подвоха спрашивает Глеб.

— Ну как же! Она хоть и курва, но чадолюбивая. И нянька подтверждает, что она хорошая мать. Я интересовался!

— И что с того? — начинает сердиться Глеб.

— У вас, молодой человек, своих детей нет? — Старикан явно нуждается в собеседнике и использует любую возможность удержать возле себя заполученного слушателя.

— Нет… — царапнутый за живое, Глеб нечаянно изменяет своему правилу никогда не отвечать на вопросы подозреваемых и свидетелей.

— То-то оно и видно. Настоящая мать никогда не бросит беззащитного грудничка, — с явным удовольствием поучил старичок. — Не тяните с потомством! Хотя… Моя дочь…

— Ближе к делу?! — обрывает его Глеб.

Выясняется, что старикан раньше уже видел подозреваемую. Им подозреваемую. Почему сразу не сказал? Видимо, умалчивал об этом, чтобы заслужить лавры очевидца, нечаянно впустившего убийцу. Не похоже, что сам как-то замешан в преступлении. Но никакую нитку нельзя обрывать.

Тем временем старикан явно нехотя признается, что никогда не был свидетелем конфликта между пострадавшей и брюнеткой, и тут же радостно добавляет, что несколько раз наблюдал, как подозреваемая выходила из подъезда вместе с сожителем пострадавшей.

— Были ли какие-нибудь признаки того, что между ними существуют интимные отношения?

— Конечно! Она всего лишь парикмахерша, а он открывал перед ней дверцу своей машины, и они куда-то вместе уезжали.

Обычная вежливость или маломальская воспитанность в наше грубое время выглядят двусмысленно. “Ревность — неподтвержденный мотив”, — записывает Глеб и, буркнув минимальное “спасибо” разочарованному старику, возвращается на место преступления.

8. Анжела

Домой Анжела едет в полном раздрызге. Не столько движется, сколько стоит в пробках. Вечереет, а Ника все еще не нашлась. Сил нет, как ее жаль. Но горе не сживешь скоро… Умей приноравливаться.

Пришлось учиться. Когда у тебя столько самых разных контактов, то прожорливое зло время от времени забирает знакомцев, даже если оно не целится, а просто выходит на большую дорогу хаотически пострелять. Из недавнего:

Неделю назад раздолбанная маршрутка наехала на жигуленок портнихи. Такой умелой, смелой, покладистой… Хорошо с ней было. Надо — и ночью приедет, заберет только что купленное платье, а к следующему вечеру вернет укороченным и подогнанным по фигуре. Какая бы спешка ни была — она всегда спокойна. Ответственно спокойна. Быстро оценивает объем работы, называет срок и никогда его не срывает. Не срывала… Шофер-лимитчик врезался прямо в водительскую дверцу “шестерки”. Кузов всмятку, стойка ударила в висок портнихи — она хотя бы не мучилась…

Какой смысл в этой смерти? Никакого. В последнюю встречу советовалась, какое авто пошикарнее купить на смену ее консервной банке. Словно предчувствовала, что броня понадобится… Не успела защититься от рока.

А дочка приятеля-банкира… Той сосулька пробила голову. Мгновенная смерть… Девочка шла по Воротниковскому от Дома Нащокина — я же и посоветовала ей посмотреть на эротичные ню тамошней выставки. Десятый класс — пора эстетически образовываться… Кто знал, что дворники там ни черта не делают, и что оттепель начнется…

Горе — что море: ни переплыть, ни вылакать.

Свежая боль от пропажи Ники, смешавшись с только что вспомненными потерями, уже не так саднит, но равновесия, хотя бы зыбкого спокойствия не наступает. Что бередит душу, черт возьми?!

Анжела стучит по рулю, машина в ответ недоуменно гудит. И вдруг ей вторят из соседних авто. В чем дело? Высунувшись из окна, она видит, как по разделительной несутся несколько черных джипов. На последнем стекла опущены, за ними — одинаковые квадратные рыла и дула, направленные прямо на нее. Точно бы выстрелили, если б узнали, что это именно она нечаянно спровоцировала выступление импровизированного оркестра возмущенных водителей. Никому не нравится куковать в пробке из-за того, что какой-то властный хмырь едет в субботу по личным делам.

Да что ж это такое! Разорви тому живот, кто неправдою живет! И уже вполне осознанно Анжела изо всех сил давит на клаксон.

Дорога наконец освободилась, движение наладилось, и сразу полегчало. Но все-таки почему я, стреляный-перестрелянный воробей, впала в ступор?

Глеб… Забыла сказать ему про ковер! Явно же мочой от него несло. Нику душили — из нее и вылилось… Слишком долго я прождала этого инфернального субчика, да и сработала привычка дозировать добытую информацию…

Он со мной ничем не поделился…

Может, сам догадается? Все равно надо ему позвонить — сама не могу ни анализа ворсинок сделать, ни даже в Никин дом попасть. Там точно на Олега наткнешься. Увольте! Его усадили сторожить, не позвонят ли с требованием выкупа. Пустили козу в огород!

Что он им наплел про свои странные поиски? Зачем на карачках по полу ерзал? Подчищал место преступления?

Но Глеб не похож на полного идиота… Наоборот… На своем поле играет отлично, приятно за ним наблюдать — молчалив, нисколько не суетится, ситуацию держит под контролем и руководит незаметно, без раздражения, не срываясь ни на кого. Как только сказала ему про Светкину угрозу, сразу распорядился ее на допрос вызвать, не отложил на потом…

Интересно, каков он не на службе? Такие умельцы, бывает, теряются в обыденности… И он? Вряд ли…

Несмотря на то, что руки чешутся — так хочется действовать — Анжела не прикасается к мобильнику. Когда за рулем, он на немом режиме. Во имя безопасности — никаких порывистых движений. Прибавив скорости, она быстро доезжает до поворота к своему дому, притормаживает, дистанционным ключом открывает кованые ворота, осторожно паркуется во дворе и только тогда берет айфон.

Черт, среди пропущенных — звонок главреда… Палец сам, без заминки нажимает на “позвонить”. Добросовестное исполнение разумных — разумных и только — служебных обязанностей. На том стоим. Главное — приучить газетных начальников к своей системе. Я вас не подставлю, но и вы меня не сдавайте. На сочетании дисциплины с личной свободой взросло ее журналистское имя.

— Мон Анж, — слышит она в трубке бесцветный голос, который по незнанию сперва принимала за женский.

Шеф когда-то подцепил ее на одной официальной до тошноты тусовке.

— К тебе поедем или ко мне? — небрежно так бросил, даже в глаза не глядя.

Мужик невысокого росточка, лысый, но с большим эго. Распознав в нем известного газетного менеджера, расхохоталась от души. Шестым чувством поняла, что это всего лишь проверка на вшивость. И комплимент ее женским чарам. Никогда не лишний.

Оценила его смелость. Как раз тогда все цитировали пассаж из ее материала про харрасмент: “На предложение начальника “Дай мне!” или в облегченном варианте “Мать, когда мы с тобой переспим…” — девушки у нас уходят с работы. А надо в суд! В суд!”

Слово за слово… Недалеко пошел, да рой нашел. Шеф сделал вид, что спонтанно предложил поработать у него, а на самом деле изучил вопрос: читал даже мелкие заметки в не самых раскрученных изданиях.

Она тогда писала для глянца без обязательств со стороны работодателей. Жуть как неуютно. Касательно денег и занятости — то густо, то пусто. Что первым предложат, то и хватаешь, чтобы на бобах не остаться. Правда, никогда не демпинговала, за копейки не работала, и все равно попадала в нелепые ситуации… Соглашаешься слетать на кинофестиваль в задрипанную Анапу, и пропускаешь знаковую вечеринку в Монако, на которую зовут в последний момент. С оплатой всего-всего, включая бар в пятизвездной гостинице. Кусаешь локти, но даже никакого урока извлечь нельзя — во имя чего от средненького отказываться? Раз, другой покочевряжишься — и останешься у разбитого корыта. Тяжело, когда не ты выбираешь, а тебя…

Еще и мелочь всякая не боится подплыть с самыми неуместными предложениями. Ограды вокруг тебя — никакой. Сама соображай, кого отшивать, а кого не стоит. Выучилась одни взглядом или даже просто излучением, как электрический скат, парализовать мальков. Пригождается и сейчас, когда находишься под защитой мундира респектабельной благополучной газеты.

Обхождение теперь самое галантерейное, весь пакет социальных услуг, реальная помощь в покупке билетов, заказе гостиниц… И вот таких неожиданных звонков — минимум.

— Извини, голуба, что отвлекаю… От чего, кстати? — не торопясь интересуется Василич.

“Говорить или нет?” — мгновенно зажигается в голове Анжелы. Понятно, что шеф — человек вымуштрованный, спрашивает из вежливости… ну и из здравого соображения, что приближенным время от времени надо помогать. Никакие не чуйства, чистая прагматика: за реальную заботу получаешь преданность, основанную на благодарности. Из государственных чиновников это мало кто понимает, а вот так называемые свободные предприниматели с крупными состояниями — почти все стараются установить человеческий контакт.

Так промолчать? Анжела все еще колеблется, но задрожавшие губы сами рассказывают про Нику.

— Я позабочусь, чтобы верные люди лично присмотрели… за филейчиками, — не заставляя себя просить, обещает Василич. Булгаковской шуточкой снижает пафос и — к делу. Без короткой паузы, в которую можно бы вклинить “спасибо”. — Слетай сегодня в двадцать один на прием в “Пушкине” — я сам обещал быть, но никак… А игнорировать не хотелось бы. Выручишь?..

Василич оставляет на обдумывание несколько секунд, которые в таком коротком разговоре кажутся щедрым промежутком. Анжела отнимает телефон от уха, чтобы посмотреть на экране время, и прикидывает, успеет ли за два часа привести лицо и волосы в порядок. Должна успеть, — приговаривает она сама себя и, контролируя, чтобы в голосе была нехамская доля строгости — не то на шею сядет — соглашается.

— Напишешь по-своему, вот и ладненько. Там, кстати, будет этот Бизяев, — добавляет он и отключается.

Мысленно оценив осведомленность и реактивность шефа, Анжела находит в телефонной книжке номер Ады — в разделе “обслуга” — и решительно тыкает в него пальцем. Во-первых, без посторонней помощи не успеть на вечеринку, а после недавнего отъезда в дальнее замужество предыдущей куаферши она еще не озаботилась поиском замены. Во-вторых, надо поскорее выяснить, Аду ли она встретила в Никином подъезде.

Долго никто не отвечает. И только когда Анжела, прижав плечом дощечку айфона к правому уху, открывает дверь своей квартиры, раздается медовое “алло”. Цирюльница умеет себя подать… Как такую выманить? Хотя… Раз девчонка с высшим медицинским образованием работает по существу прислугой, значит, есть в ней желание подчиняться. Надо только правильно его нащупать. Вообще-то личные переговоры по поводу небольших дел остаются в прошлом — некогда встречаться, люди норовят обо всем договариваться по имейлу. Но все-таки лично или хотя бы по телефону легче убедить партнера. Ушлое ухо по голосу, по темпу речи чувствует человека, его реакцию на твое предложение. Умение, которое Анжела оттачивает в каждом разговоре… Надо просто сосредоточиться. Про Нику, ясно, ни слова.

— Мне вас рекомендовала… — Анжела выпрямляет спину, чтобы привести себя в боевое состояние, напрягается и вспоминает имя чиновницы, которое упоминала Ника среди клиенток Ады. Тон держит не просительный, а с нотками командирской уверенности. — Она аттестовала вас как очень отзывчивого человека. Может, у нас получится, и я стану вашей клиенткой… Диктую адрес.

Уф… Сработало сочетание интонационного кнута с гипотетическим пряником в виде посула постоянного заработка. Анжела выкладывает из сумки конверт (приготовила, чтобы у Ники расплатиться с Адой), садится на козетку в своей прихожей, нагибается, сжимает голову коленями, чтобы кровь прилила к мозгам. Что делать? Чем дрожь-то унять? Четверть часа вроде есть…

Она тащит себя в ванную. Чтобы сэкономить время, ложится в мелкую, но быстро увеличивающуюся лужицу, не дожидаясь, когда можно будет выключить напористую струю, которая заглушает голос старика Окуджавы из музцентрика. Пена, взбитая упорным потоком, уже закрывает пупок, но грудь все еще холодит ненагретый воздух. “Ваше величество женщина…” — подпевает она, не давая шуму поглотить свою любимую строчку. Мысленно укладывает рядом Тапира…

Прижилась кличка. Даже он сам отзывается на нее без раздражения. Тоже ведь травоядный… Как только понял, что его бизнес-патрон начинает разруливать суперсложные ситуации по принципу: нет человека — нет проблемы, потихоньку стал готовить себе площадку и бесконфликтно смылся в Париж. Проиграл в масштабе, но приобрел безопасность. Бедненький… В детстве стал жертвой киднеппинга. Сволочи завязали ему глаза, укол сделали и обрубили фалангу мизинца. Родители получили по почте коробку-гробик, заплатили выкуп и через сутки получили мальчика. Грамотное лечение помогло залечить травму, но все равно жалко его, и волна нежности к девятипалому Тапиру прямо захлестывает…

Черт, время, время…

Анжела встает из пены. “Как Афродита”, — трунит она над собой. Душ смывает следы короткой неги. Громкий звонок — и мандраж снова тут как тут… Не сразу понимает, откуда звук? Сознание перебирает айфон, стационарный телефон, домофон, дверной звонок или вообще чужой звук — из чьего-нибудь телевизора, например… Пытаясь побороть страх, Анжела медленно надевает халат, запахивает полы, туго сворачивая себя в кокон.

Выйдя из ванной, она слышит, как в двери медленно поворачивается ключ... Что?! И меня пришли... убьют? Надо успеть накинуть цепочку! Где-то был баллончик с газом! — мелькает в сознании, но ноги не двигаются с места.

Как будто находишься внутри фильма ужасов, которые она терпеть не может и все-таки насмотрелась. Прямо как наяву: те же два амбала, которые промелькнули на Никиной лестнице, переступают ее порог. Лица размыты, в руках — огромный клетчатый баул. Не обращая на хозяйку внимания, они достают из него кирпичи и аккуратно выкладывают из них высокий ровный столб, который даже не шелохнется. Как соляной. Зачем кирпичи напихали? А, чтобы видеокамера записала одну и ту же сумку при их входе и выходе. Когда высокий достает из кармана шелковый шнур, похожий на змею, сумасшедшее видение, виртуальный кошмар сменяется безобидной явью: в прихожую входит пожилая узбечка, которая уже несколько лет безмолвно и умело убирает в доме. Звонком в дверь она обычно извещает о своем приходе. Черт, совсем забыла, что на сегодня договаривались!

— Я скоро ухожу, так что давайте сами! Ну, например, пыль на шкафах давно не вытирали… Шелковую пижаму руками выстирайте, а остальное, что в корзине, можно и машиной… — командует Анжела, возвращаясь в ванную: надо перемыться. Вспотела от страха.

Новые звонки сперва в домофон, а потом в дверь уже не пугают. На пороге — высокая шатенка с ласковой, немного застенчивой улыбкой. Джинсы как надо, в облипку, короткий твидовый пиджак подчеркивает длинные ноги… На первый взгляд, кроме роста — ничего общего с той брюнеткой из Никиного подъезда. Нет челки, в руках — не льняной баул, а большая красная сумка из плащевки. Да нет, не она… Можно не напрягаться.

9. Ада

— Кофе, чай? — небрежно спрашивает Анжела и идет в дальний угол гостиной-столовой, где притулились остатки от обычной кухни — раковина с водопроводом, двухконфорочная плита, небольшой холодильник и кофеварка, лучшая из доступных в столице. — Зейнаб нам приготовит.

— Спасибо, я не хочу, — отвечает Ада, не двигаясь с места.

— Зейнаб, отбой! Да вы проходите, проходите! — небрежно кричит Анжела.

При обслуживающем персонале — будь то приходящая прислуга, маникюрша, портниха, тренер по фитнесу… несть им числа — они нисколько не напрягаются, не сковывают себя.

— Алло! — отрывисто отвечает Анжела на вызов айфона и с прижатой к уху дощечкой идет в спальню, кивком показав Аде, чтобы та следовала за ней. — Волосы на затылке закрепите, — командует она, слегка развалившись на стуле у трюмо. — Кудряшки чтобы вот так свисали… — поворачивает свое лицо к Аде и вертит зрачками. — Это я не тебе, Катюш, — говорит она в трубку, — у меня тут парикмахерша, подожди минутку, — и, отложив телефон на столик, показывает, как надо уложить волосы. — Так ты уже знаешь? Приедешь? Из Марбельи? Спасибо, солнце мое.

Следующие полтора часа Ада сосредоточенно работает, реконструируя по телефонным репликам завидную Анжелину жизнь. Та успевает разобраться с самыми разными проблемами — перенос массажа, новая коллекции сумок, приглашения на презентации, билеты в Куршевель...

И через миг, для обеих пролетевший незаметно, в зеркале отражается настоящая зверская стерва. Красивая, черт возьми! Как будто все презрение к мелким людишкам, всю жесткость, которая пряталась у Анжелы где-то внутри, вдруг взяли и выставили наружу. И глаза… Над ними Ада работала вдохновенно, как художник подбирала тени. Радужка стала не каряя даже, а кофейного цвета, будто глаза увеличились, распахнулись, и оттуда, как из колодца, — тревога бездонная…

— Спасибо, Ада, — не утепляя голос, говорит Анжела. — Зейнаб, расплатитесь! — напрягается она, чтобы перекричать шум от пылесоса, урчащего в соседней комнате. Безуспешно пытаясь поймать взгляд Ады, добавляет чуть потише: — Я на Пушкинскую сейчас еду. Подвезти? Ты где живешь? — И, не дожидаясь ответа, быстро диктует номер своего мобильного.

Прислуга должна иметь обратную связь, чтобы предупредить, если вдруг не поспевает в назначенное время. Подразумевается, что теперь они часто будут встречаться?

Ада хмуро и споро собирает свои причиндалы, резко идет к выходу и на прощанье вдруг так смотрит в глаза хозяйке, прямо обжигает своим вроде даже отрешенным взглядом, что та забывает попрощаться.

10. Глеб

Глеб не заметил, как унесся весь этот день. Что привычно. Темп, темп! Результат расследования по-любому зависит от энергичности первых суток — этот вывод с недавних пор он старается применять и к своим личным делам. Время теперь быстрое, зазеваешься, — и шанс упустил.

А что-то по сексуальной части предпринять требуется — сегодня облизнулся даже на обтянутую синим сарафаном жопу Олеговны… Не стану я в фантазиях перетрахивать всех по месту работы. Но ведь скоро до ручки дойду в своем анахоретстве. Хм… Служба занимает все мысли и все время, и ночью во сне никакой бабы не промелькнет — одни убийства да поиск улик. А свидетели обычно — старухи, а если вдруг молодуха, то спившаяся, обкурившаяся. Глаз положить не на кого. Впервые, кажется, подворачивается возможность совместить… приятное с полезным…

Так что с Анжелой надо связаться, не мешкая. Но с кондачка к ней… Штучка с перцем! Можно, конечно, еще порасспрашивать ее как свидетеля. Якобы надо уточнить некоторые детали. Да почему “якобы”?!

Похоже, правда, многое уже ясно: есть фотороботы двух громил с сумкой (спасибо соседкам: малейший шорох на лестнице притягивает их к дверному глазку), в одном из амбалов секретарша любовничка опознала его только что нанятого шофера.

Ну и козел этот Олег! По фотороботам никого не опознал… Соврал? А может, мозги от страха совсем отключились. Такого даже и подозревать смешно — слабак! Губы дрожат, глаза бегают… Хватает за плечо и, как заведенный, заклинает: “Она ведь жива? Жива? Жива!” Мол, Нику в комнате искал — поэтому и ползал по полу… Абсурд! Явно сбрендил мужик… Может, от горя?.. Ну не кинулся бы нормальный убийца уничтожать улики при таком ушлом свидетеле, как Анжела.

Но и насчет парикмахерши тоже надо бы покопаться. Анжела может тут помочь, убеждает Глеб сам себя и лезет в карман за телефоном. Черт, левый столбик отсутствует: в подземелье родного “Крылатского”, как всегда, связи нет. Ладно, позвоню из дома. А сейчас надо заскочить в “Перекресток”: в брюхе урчит так, что девица, прижатая вечерней толпой к его бедру, скривила рожу.

Мысли Глеба переключаются на составление ужинного меню. Если не иметь плана, то накупишь всякой ерунды, поддавшись магазинному давлению — манипуляторы они еще те... Так разложат продукты, так обманут скидками, что дома только чертыхнешься: какой дряни накупил!

А есть хочется — аж руки дрожат. Значит, терпения хватит максимум на то, чтобы дождаться, пока всплывут брошенные в кипяток пельмени. Возмечтаешь приготовить что-то более мудреное, салат, например, из огурцов с помидорами, отбивную или хотя бы куриную ножку зажарить — все закончится обычной сухомяткой.

Голова начинает кружиться от представленной картины, даже простой бутерброд вызывает слюноотделение — день-то прошел на одном кофе с парой клубничин. Изысканно, блин! Олег этот хренов сам ничего не ел и другим не предложил, Анжелу трудно представить в роли заботливой хозяйки, а мамаша пострадавшей сразу после допроса забрала ребенка и уехала к себе. Кстати, почему она не осталась? Ведь если ее дочь похитили, то могут позвонить с требованием выкупа. Ей что, безразлично? Надо к ней присмотреться… Что-то она скрывает…

Похватав с полок намеченное, Глеб с хрустом откусывает попку у длинного багета и встает в хвост первой же очереди в кассу — потом выясняется, самой медленной. С ним всегда так… Смахивая острые крошки, приставшие к замку бежевой куртки, он понимает, что Никина мать сразу почувствовала или, может, догадалась: дочери больше нет. Знает, кто и почему? Она уже приехала с таким лицом... Немудрено, что он не распознал ее, когда рассматривал фотки с недавнего дня рождения малютки. На снимках была яркая энергичная женщина, когда с ребенком на руках — вылитая мадонна с младенцем. Тревога в глубине глаз, но ведь мать всегда беспокоится за свое чадо… Анжела поправила: объяснила, что это та самая бабушка, которая от настоящего горя так молчаливо переменилась.

— Молодой человек, тут у нас не кушают! Сожрать хочешь, чтобы не платить?! — кричит невысокая тощая бабенка в синем фирменном халате, только что отвлекавшая кассиршу от работы.

Менеджер какой-нибудь. Явно недотраханная. Совсем, видимо, озверела. Кого это тут муштруют?

— Я тебе говорю! — мелкая начальница проталкивается к Глебу и хватает его за рукав.

От неожиданности у него включается автопилот, укоренившийся со времени давней командировки в Чечню: он бросает остаток багета в свою корзинку, резко хватает правой свободной рукой запястье напавшей и заводит ей за спину. Взгляд на часы. 20:15 — фиксирует он время для гипотетического протокола.

— А-а-а!!! Режут! Охрана! — тетка визжит как сирена. В ушах аж звенит.

Опомнившись, он освобождает костлявую конечность и показывает красные корочки подбежавшему бугаю в черном.

— Так ты еще и ментяра! — орет бабка. Работает на публику. — Граждане, будьте свидетелями! Не защита, а бандформирование! Все вы — евсюковы!

В голове как будто лопается сосудик, на глаза наползает темнота, прореженная вспышками крошечных звездочек. Корзинка с продуктами, с недоеденным хлебом падает на пол, Глеб вырывается из толпы и — вон из магазина!

Его никто не задерживает.

Разбушевавшаяся злость, как попутный шквал ветра, гонит домой.

Опять не сдержался! Но ругать себя совсем не тянет. Мысль даже шага не делает в сторону самобичевания. Хватит! Он честно работает на всех этих людишек, а они… Доказательства правоты вот они, прямо на поверхности лежат, о них даже пишут в газетах, хоть сколько-нибудь объективных, но кому они нужны?

Кто его выслушает?

Никого у него нет.

Один-одинешенек.

Початая бутылка водки из пустого холодильника слегка затуманивает сознание, но ярость не унимается… Глеб нашаривает пульт телевизора, вздернутого под потолком. Вика его купила, чтобы не так скучно было в одиночестве готовить еду и потреблять ее. Тоже в одиночестве — он-то сутками пропадал на следствии. А когда вдруг оказывался дома, то не спорил, старательно пялился в ящик и даже комментировал картинку, особенно если там демонстрировали красивых телок — в реальности ведь приходилось иметь дело в основном с вонючими алкоголичками. Сегодняшние ухоженные дамочки — редкое исключение.

Он думал, что любуясь моделями, воспевает весь женский пол, и жену в том числе, а она непонятно почему замолкала на весь оставшийся вечер. И потом, в постели — он специально мылся-брился — Вика вместо ласки выдавала список претензий. Как будто заранее его составляла… А бросая его, все-таки озвучила одну из них: “Никогда не хвали другую женщину в присутствии жены ли, любовницы или даже просто сослуживицы. Ни-ког-да!”

После ее ухода он практически ни разу не включал ящик…

Но и такого состояния еще ни разу не было.

Черт, как в тумане все! Испортился телик, что ли, от годового неупотребления? В мужскую голову не приходит, что надо просто вытереть пыль с экрана.

Глеб переключается на другой канал, тут вроде поярче… Пожилая тетка громко похваляется, что ей никто не даст пятидесяти. Мол, благодаря крему от морщин. А он-то подумал, что ей лет шестьдесят… Смешно. Но что-то не веселит…

Рекламу сменяют еле видные оперативные съемки. Слов сквозь документальный шорох не разобрать, текст расшифровки мчится меленькой строкой внизу кадра. Но и так понятно, в чем дело — запетали очередного милиционера-взяточника. Комментатор ликует. Как будто они сами — и журналисты, и телезрители — не юзают работу во все дырки. Все, все же — что могут, то и тащат. Подразумевая, что так компенсируют малость своей зарплаты. Но ведь как они, так и нашенские…

Сам Глеб был считай что чист. Один-другой боттл в зачет не идет. Даже нужен, чтобы не противопоставлять себя сослуживцам. К нему абсолютно не относилось почти правдивое присловье: получил пистолет — не приходи в кассу. Мол, сам зарабатывай. Он и брезговал, и побаивался вымогать, поэтому на намеки не реагировал, и когда ему впрямую предлагали или даже навязывали конверт, резко отказывался. Не продавал свою свободу: за не бог весть какую сумму наш человек считает, что купил тебя с потрохами, в обслугу превратил.

Выругавшись в несколько ярусов, Глеб вырубает картинку. Не смотрел — и не надо было! Правильнее сейчас бы в койку, но не уснешь же!

Он хватает мобильник и набирает Анжелу. Телефон у нее не отключен — уже хорошо. Он быстро шагает от двери к окну и обратно. С легким сердцем отдал жене шкаф с книгами, кожаное кресло, в которое она любила залезать с ногами, и этажерку, на которой еще ее прабабка держала всякие женские причиндалы. Остался палас на полу, небольшой стол с новым компьютером и широкий диван — он теперь держит его разложенным, чтобы не заморачиваться с приготовлением постели. В комнате просторно, с уборкой никаких проблем — пропылесосишь, когда есть время и настроение — и живи в свое удовольствие.

Но никакого кайфа нет. От протяжных гудков становится совсем тошно, а когда у трубки кончается терпение и она сама отключает набор, Глеб вслух выкрикивает: “Сучка, даже ответить не хочет!” В голову не приходит, что Анжела могла просто не услышать звонок, могла выйти из дома без мобильника… Да мало ли какие причины! Нет, ему даже хочется, чтоб гадости взгромоздились и замуровали ту щелку, через которую можно было видеть солнце, голубизну неба, нормальных людей, не помышляющих ни о каких преступлениях против закона и против обычного человеческого дружелюбия.

Плюхнувшись на диван, Глеб заваливается на спину. Поворачивается на бок, подтягивает ноги к животу… Самая уютная поза… Словно возвращаешься в самое начало, в утробу, когда все впереди, все может пойти по самому лучшему сценарию, о котором мечтают все матери для своих детей. Он зажмуривает глаза, прижимает к ним ладони. В кромешной темноте всплывает картинка из детства, которую он, повзрослев, запрещает себе просматривать.

“Будешь чемпионом!” — приказала мать и отдала его в секцию спортивной гимнастики. Послушный сын, он очень старался. Через год уже был кандидатом в мастера спорта. И вот на районных соревнованиях ближайший соперник, товарищ по команде, вдруг срывается с брусьев, со всего маху падает и разбивает голову о железную перекладину. Запах теплой липкой крови, обрызгавшей Глеба, смешивается с вонью от вспотевшего тела, немытых волос… Мертвый?! Ужас смешанный с завороженностью… Неуместная эрекция заканчивается мгновенным семяизвержением.

Это впервые. Внезапно и приятно.

Парень выжил, а Глеб не заметил, как полюбил одиночество, чтобы наедине с собой вспоминать окровавленного соперника. Бездвижного, безропотного. Картина всплывала живая — объемная, цветная, со своим кисло-сладким вкусом и сложным, притягивающим запахом.

Но когда мать увидела, как сынок нюхает и слизывает кровь со своей разбитой коленки, то забрала его из секции и отвела к психиатру. Действовала решительно, по-мужски, компенсируя отсутствие отца, о котором сыну не велено было и заикаться. В паспорте записан с отчеством деда. Глеб подозревал, что она даже воспользовалась безличной пробиркой, чтобы забеременеть. Продвинутая была мамаша, мир ее праху.

Год еженедельных разговоров с резкой, мужиковатой теткой-психиатром вроде помог не возвращаться мыслями к распластанному сопернику…

Резкий свет из окна останавливает воспоминания. На улице зажглись фонари. Раздражает.

Глеб задергивает плотную штору, наклоняется к столу, но из-за мандража несильно, наверное, нажимает кнопку системного блока. Комп не фурычит.

Вилка плохо воткнута?

Контакты рассоединились?

Нет вроде…

После второй попытки Глеб слышит успокаивающий гул. Не отвлекаясь даже на то, чтобы почистить свою почту от обычно раздражающего спама, он настукивает в поиске имя Анжелы.

Популярная личность, не то что он. Ссылок-то на поиск по имени “Глеб Иванович Сорокин” много, но ему терпения не хватает выискивать себя в куче сведений об активно пиарящемся полном тезке — депутате вятской думы. Да и где взяться упоминаниям о его собственной персоне: есть негласный закон, запрещающий следователям заводить живые журналы, открывать свои сайты… Высунешься — уволят.

Работники СМИ — совсем другое дело. Только на “Яндексе” почти семьдесят тысяч ответов с участием именно ее, журналистки Анжелы Анцуп. Картинок меньше, с них и начнем, а ее дневник в живом журнале оставим на десерт. Принцип следовательской работы: при возможности собирать сведения из посторонних источников, а потом уже узнавать, что человек сам о себе думает. Если есть какая-никакая харизматика, есть личность, то слишком трудно не попасть под ее обаяние. И тогда — прощай объективность. Насчет Анжелы — стопроцентно.

Хм… так с десяток лет назад она была не шатенкой, как сейчас, а типичной блондинкой в растрепанных кудряшках. Полноватая, немного растерянная, ну вылитая Вика… По сегодняшнему словесному портрету ее, прежнюю, было бы трудновато опознать. Может, что-то темное было в ее прошлом, раз она так кардинально изменила внешность? Нос выпрямился, лицо стало более овальным, губы пополнели, брови взлетели, даже глаза стали не просто синими, а сине-зелеными. И титьки…

Большая работа…

С какой целью? Только ли для карьеры? Нет ли тут властной мужской руки?

Глеб возвращается к текстовой информации. В ЖЖ большая дискуссия о реальной дате рождения Анжелы: нашлась одна свидетельница того, что нынешние тридцать два года уже праздновались восемь лет назад.

Круто, если столько лет себе скинула…

Так она мне почти ровесница… Это даже приятно.

Не замужем, любовник, которого она в своем блоге кличет Тапиром, живет в Париже, как бы в ссылке, время от времени она к нему летает, но… Похоже, если он исчезнет, она явно не убьется…

Имечко ему придумала... Наверное, по сходству с его фамилией… Как иначе объяснить — уж больно противный это зверь, тапир. Свинья с небольшим хоботом, похожая на большую упитанную крысу. “Передние ноги у тапиров четырехпалые, а задние трехпалые, на пальцах небольшие копытца, помогающие передвигаться по грязной и мягкой земле”, — написано в Википедии. Что-то дьявольское… Может, обозвала его так за то, что мужик легко передвигается по нашему грешному шарику… Или потому, что ему в детстве мизинец отрубили… Бандюки сделали ребенка девятипалым… Из денежной семьи этот Тапир, раз его ради выкупа похищали.

А кто ей по-настоящему дорог? Ответа на этот вопрос за ночь не найти — наружу Анжела выставляет то, что хочет, не более того. Осторожничает… Может, она вообще живет вне человечной системы, в которой что-то значит то, к кому душа лежит? Пока неясно…

Глеб заводит новую папку под именем… Как ее назвать? “АЖ” — шифрует он свой интерес. В папку закидывает разновременные фотки Анжелы (ни одной детской, самые ранние — парочка старательных поз десятилетней давности), добавляет отобранные и по-быстрому рассортированные сведения. Прошерстил Интернет, закрытые базы данных, к которым у него есть официальный допуск, нелегальные диски, изъятые у преступников и скопированные на всякий случай. Потом систематизирую...

Мобильник играет “Протопи ты мне баньку…”, выдергивая Глеба из мира Анжелы. Пару секунд он чертыхается: совсем оборзели коллеги, есть же дежурный по городу для ночных звонков! Ну, кто там? Он смотрит на экранчик и тут же нажимает клавишу ответа: шеф… Не успев подготовиться, сгруппироваться, Глеб получает хук прямо в расслабленную душу. “Надо бы айфон купить и записывать его матерные тирады… на всякий пожарный”, — мысленно обороняется он.

Рука отдергивает штору — словно призывая мир в свидетели несправедливого нападения — и тут до Глеба доходит: уже не ночь, а самое что ни на есть нераспрекрасное утро. 9:33, и его полчаса как ждут в РУВД. Надо допросить доставленного туда подозреваемого. Шофер любовника жертвы.

Безответно пропуская мимо сердца грубую ругань, Глеб хватает куртку и несется к метро. Не умылся, ничего не выпил, не съел… Сам виноват. Вчера вечером сам же потребовал от оперативников как можно срочнее разыскать подозреваемого, не разрешил подождать до утра.

В раже работы он не умеет учитывать интересы коллег. Не дал им выспаться, вот они и отомстили — не подстраховали перед шефом…

11. Анжела

Нет у меня никаких криминальных секретов… Мы с Катюхой в одном классе учились. Сколько ей лет? А мы одногодки.

По молодости лет я на любой чих отзывалась, пока не поняла, что публичность — это как водоем, в котором все плавают. Незаметно писают там, громко сморкаются, пот и грязь смывают с тел… И никто не заметит и не поверит, что ты себя ведешь как аристократ.

А работа над своим телом — это что, преступление? Я ее ни от кого не скрываю. Наоборот, все процессы выкладываю с фотками в разных жж-сообществах.

Верьте мне, люди…

12. Ада

“Ада с тобой нам не надо — холодно в царстве теней…” — будит Аду тем же утром. Песню “про себя” она настроила в новом “Верту”. Бывшая однокурсница и теперешняя клиентка всучила его в счет годового обслуживания. Затоварилась вертихвостка: московский и американский любовники, оба подарили ей по навороченной трубке на день рождения. “Обоим расписала, как хочется такую игрушку… в надежде, что кто-то раскошелится… И вот облом! Больше никогда не буду дублировать намеки… Зачем мне два одинаковых… Запутаюсь или потеряю… А тебе в самый раз…”

И правда, престижная мобила, как звездочка на погонах, помогает дисциплинировать публику. Но у Анжелы тоже последняя модель, только не в розовой, а в бежевой окантовке. Крутые мобильники полежали рядом на трюмо, пока руки вчера вечером трудились над Анжелиным лицом. Ада достала свой, чтобы хоть так привлечь к себе внимание: Анжела как будто не замечала, что не одна в квартире.

Не подействовало. Хозяйка всего лишь скосила взгляд, отметила их похожесть — может, хотя бы ревниво, — но прокомментировать не захотела или не успела: ее телефон снова зазвонил, и она продолжила отрывистые переговоры, которые не прервала, даже чтобы сказать “спасибо”, когда Ада уходила. Домработнице приказала расплатиться… Ада и это перетерпела, правда в отместку мелькнуло, не увеличить ли свой обычный гонорар, но Зейнаб, не спросив о сумме, протянула заранее приготовленный конверт с красно-коричневой купюрой. Пятитысячные — любимые, потому что они, как говорит мать, самые лежкие.

Обычно Адины расценки передавались по сарафанному радио. После первой же профессиональной стрижки в последний день прошлого века она почувствовала, как ей неуютно и невыгодно отвечать на итоговый вопрос: “Сколько я вам должна?”

Да отдай всю наличность, что есть. Я же работаю как художник — сосредотачиваюсь, вдохновляюсь… создаю новый образ. Учти еще сопротивление материала: вы, клиентки, не понимаете, что вам подходит, артачитесь… Многие неправильно ухаживают за кожей и волосами… А как к себе относятся? Едят черт-те что, стареют, болеют… И я должна все исправить. Нужен-то всегда идеал.

Как это все оценить? Сколько это стоит?!

К тому же, если сумма покажется завышенной, то у клиентки зреет недовольство… Так или иначе сказывается на Адином бизнесе. Дамочки ищут и находят замену. Но самое главное: заплатив немалые деньги, они тебя отшвыривают до следующего раза. А быть посторонним тому, для кого так постарался... Ведь чтобы найти правильный образ, чтобы убедить заказчицу кардинально измениться, нужно сродниться с ней.

А они…

Поскольку времени на другие контакты у Ады нет, то получалось, что она всем — чужая… Злит это. До бешенства доводит явная несправедливость.

Пришлось потрудиться, чтобы к ней привязывались, от нее зависели, а она… Ну, нет, она оставалась холодна…

Но не сейчас! Равновесие не наступило даже наутро после того неожиданного дня, который Ада хотела сперва ненапряжно поработать — с Никой всегда было комфортно, с ней даже дистанцию держать не надо было. Помочь и не унизить — и это у нее получалось… А после Ники — никакой обязаловки. Что левая нога захочет. Время от времени, когда накапливалось раздражение, когда начинало тошнить от одного вида очередной клиентки и казалось, что вся жизнь обрыдла, Ада награждала себя свободой — полной, не контролируемой ни тратами, ни временем, ни чьими-нибудь желаниями.

Сорвалось.

И не в тот момент, когда она увидела, как душат Нику.

И не тогда, когда Анжела позвала к себе… Согласиться — то был свободный выбор, самой захотелось побыть рядом с той, кто впитал в себя миазмы смерти. Опосредованный перенос, так сказать…

И не из-за того, что та не сама расплатилась…

И не из-за ее гребаной розовой машины, в которой я сама же отказалась проехаться. Зачем-то спряталась во дворе за корявым толстенным тополем и выследила, как Анжела садится за руль. Захотелось — и сделала.

Но тогда откуда мандраж?

“Ада с тобой нам не надо — холодно в царстве теней. Кличут меня Леонардо. Так раздевайся скорей!” — продолжает играть мобильник. Может, сменить мелодию? Напоминает, что давно никто не говорил ей таких слов. Ни шутливо, как в песне, ни дрожа от нетерпения, как Витек в первый год их совместности, ни с киношными страстями…

На табло — сегодняшняя клиентка. Наверняка хочет, чтоб я пораньше приехала… Всегда переназначает… Как это только она ведет дела при такой несобранности? Но ведь зарабатывает достаточно…

— Не разбудила! — не спрашивает, а утверждает хабалка. — Приезжай прямо сейчас, а то у меня столько дел намечено!

Требует от меня, а мотивирует своими заботами… Ты же просишь, так приведи причину, почему я должна тебе помогать… Но их хамство — давно уже не новость. А к ожидаемому приноравливаешься.

Пытаясь понять, что же вывело ее из себя, Ада рывком натягивает колготку на левую ногу. Длинный ноготь цепляется за тонкую лайкру. Дырка. Вещь испорчена.

Но так важно найти ответ, он уже брезжит где-то совсем близко, что Ада сдерживается и даже не поминает черта, чтобы не разрядить попусту накопленное напряжение. Она сдергивает испорченные колготки, босиком на кухню, чтобы выбросить их в мусорку: не штопать же, как мать в детстве заставляла, — потом достает запасную упаковку из шкафа и на миг застывает. Ну не тупи, не тупи! — подгоняет она свои мысли. И тут проясняется: достало ее то, что Анжела не пошла на контакт. Абсолютно отгородилась. Без слов продемонстрировала, что не собирается равнять себя с обслугой.

Цель проясняется по дороге к бизнесменше, а по сути — к обыкновенной торговке, товарный вид которой Ада обычно восстанавливает по пятницам, перед бурным бизнес-уикендом. Иногда, как сейчас, случаются экстренные вызовы.

Возникает позыв, никак не связанный с реальным сражением за жизнь, со старанием удобно и безопасно укорениться в Москве, с заначкой на машину-квартиру… Про мужа-предателя забывается…

Подчинить себе Анжелу! Приручить, подчинить и... не знаю что… А не получится… Убью! Пронзает, как от удачного секса.

Будто в ответ на внутреннюю вибрацию у груди застучал мобильник, поставленный на немой режим перед дверью в подъезд клиентки... Достигнув того, чтобы не она рыскала за клиентами, а они ее добивались, Ада перевела себя в ранг супер-стилистов и, не имея властной возможности указывать другим, тщательно контролировала свою собственную безупречность: нельзя давать хоть крошечный повод для недовольства. Одно-два заслуженных замечания — и ты низвергнута, причем с множеством малоприятных последствий.

Прежде всего она жестко пресекла свои телефонные контакты во время работы. Понятно, что никому не нравится, когда стилиста отвлекают, но и сама Ада не подсела на мобильную связь. Удобство, конечно, несомненное, но, черт возьми, живешь как будто с открытой дверью. В любой — редко когда подходящий, удобный момент кто-то может к тебе вторгнуться. Она все еще порой вздрагивала от неожиданного звонка, и вообще ей нужно было время для настройки на всякий разговор, чтобы не проиграть в словесном поединке. Поэтому слышную связь она включала только тогда, когда ждала конкретного звонка, а пропущенные сортировала в конце каждого дня и вообще начала переводить общение на электронную почту.

Но тут что-то перещелкнуло — хотя бы посмотреть, кому она понадобилась. Вдруг это Анжела? Вспомнила, поблагодарить захотела…

У Ады теплеет на сердце, как будто они уже сдружились. Представляется, как Анжела берет ее с собой на светские тусовки, знакомит со звездами, те обхаживают, заискивают, только чтоб она с ними поработала… Журналистки суют свой микрофон, ужом вокруг нее вертятся, она говорит свое мнение коротко, но так умно, что ее замечают и приглашают вести какую-нибудь программу, если не на телевидении, то хотя бы на радио…

Ада прочищает горло и в полной уверенности, что это Анжела, даже не взглянув на номер звонящего, соединяется с абонентом.

— Ада Жильцова? Вас беспокоит следователь…

Ада дергается и пропускает ненужное ей имя. Что ему надо?!

Категорическим тоном ей велят сейчас же явиться на допрос.

Опять давят… Когда только это кончится?! Она свои права знает. Пришлось покорпеть, изучить, когда подкованный супруг вытуривал ее из своей жизни, чтобы плодиться и размножаться с новой избранницей. И любовь, и терпение его скоропостижно окочурились в приемной гинеколога, приговорившего ее к бесплодию. До вердикта обожал, а после — “разводимся”. Какой дурак ляпнул, что именно для женщины прошлого нет? В момент мужик уволился, выставил ее из квартиры и сам потом съехал с казенной жилплощади. Куда? Выяснить пока не удалось. Профессионально скрылся. Как будто воспользовался программой по защите свидетелей.

— Вы меня слышите? Адрес запишите! — требуют из трубки.

Еще чего! Никуда я не потащусь! В голове всплывают советы из учебника, который штудировала вместе с мужем: “Если вы обнаружили повестку в почтовом ящике или вас вызвали по телефону, можете на допрос не приходить. Никаких санкций за это не предусмотрено”.

Но смелость в мыслях необыкновенная отнюдь не означает соответствующей смелости в поступках.

— А что случилось?.. — по привычке уходя в несознанку, робким голосом спрашивает Ада. Перебивает безымянного для нее следователя, чтобы он не успел даже назвать улицу. — Ника пропала?.. Да что вы говорите? Не может этого быть!..

В позе простушки ей удобно. И выгода явная.

Смелеет. Для натуральности жестами подкрепляет свое удивление: стиснув сумки коленками и плечом прижав телефон к уху, высвобождает руки, чтобы сцепить ладони. Аж пальцы покраснели. И хорошо, что абонент не видит — актриса она еще та, но на голосе, на интонации мускульные усилия сказываются как надо.

— Ужасно! Какой кошмар!.. — подытоживает Ада свое демонстративное неведение. — Я же там была сегодня… — не проговаривается, а вполне осознанно признается она. Раз звонят, значит, они уже это знают. — Ой! И меня ведь могли похитить…

Напуганная беззащитная женщина должна же вызвать сочувствие…

Так при помощи немудреной уловки она узнает, что следак нашел номер ее телефона в записной книжке Ники и что ее видели выходящей из подъезда.

— Да, была назначена встреча, но дверь никто не открыл. С нами не особо церемонятся, — подпускает Ада слезу. Если с глазу на глаз, то, конечно, явный перебор, а по телефону сойдет. — Заперто было, и я просто ушла. А что было делать?.. Нет, ничего не видела.

— Вы знакомы со Светланой Бизяевой и ее мужем?

Голос какой приятный вдруг стал… Как будто бархоткой по душе прошелся… Но вопрос опасный. Признание может далеко завести… Отнекиваться! А вдруг они что-то знают? Да откуда?

— Нет. — Ответ выскакивает раньше, чем Ада успевает просчитать последствия обмана. — Простите, у меня батарейка разряжается, — лукавит она. Быстро вымарывает из телефонной книжки имя Светланы и отключает телефон, чтобы дальнейшими переговорами случайно себя не выдать.

Сказанешь еще лишнее… Болтун — находка для врага. А законы выживания учат: все — враги. Сделала всего одно исключение, для мужа, — и поплатилась.

За два года жизни с Витьком расслабилась. Поверила даже, что моя милиция меня бережет. Ведь муж и с ней был беззлобным, и на работе особо не зверствовал. Ни разу никого из граждан не избил, коллег не подставлял… Мент был вроде как с человеческим лицом. Поэтому и трудно ему там было… Поэтому и пошел учиться — как говорится, без отрыва от производства. Производства преступности… В отличие от других жен она его ни разу даже не упрекнула за то, что редко видятся, что вместе никуда не ходят, что приятных слов не говорит… А его ласки… На первом же его курсе превратились в физиологические контакты по мере необходимости, как написано в одной книжке… Не так воспитана, чтобы признаться в своих желаниях… И что мало… Ташкентское воспитание, черт бы его побрал. Жена покорись мужу — вот она и пахала за двоих, и в учебе помогала — напряглась и вспомнила все, чему научили в мединституте. Ночами сидели рядом перед экраном компьютера, чтобы Витек вовремя сдал курсовую…

Ада обрывает мысль, поймав себя на сочувствии бывшему мужу. Опять! — ругает она себя. Был да сплыл.

И ничто ведь не предвещало: не кричал на нее, руки не распускал… Несклочный был муж. И хладнокровный.

Узнав ее диагноз, помрачнел, но ни слова не сказал — никаких разборок. Неделю уходил в самую рань, когда она еще спала, приходил после полуночи. Если Ада его дожидалась — стол накрыт, кастрюля с картошкой в газете и под подушкой, чтобы тепло сохранилось, — бросал: “Я ужинал”, — и стелил себе на диване. Видимо, соображал, как лучше все обставить, просчитывал последствия и сам отлеплялся от меня, — льстила себе Ада. Рывком-то, наверное, и ему было бы больно. Себя поберег…

А потом… Пока она была у клиентки, поменял замок в служебной квартире, которую получил еще до женитьбы — так что имущество не совместно нажитое, у жены на него прав нет, — и записочку пришпилил на дверь, мол, твои вещи у соседки. Ни одной склянки не забыл, засунул даже пустой флакон из-под редкого геля для волос, сохраненный, чтобы не забыть название. Нетрудно ему было собрать ее шмотки: все заработанные деньги она тратила на совместное пропитание-проживание, пару раз в Египет слетали по горящим путевкам, — так что прибарахление откладывалось на потом. Всего-то и получился тот же самый чемодан, с которым она к нему приехала.

Только не вспоминать, что с ней тогда стало!

У матери прокантовалась пару дней под ее оскорбительное “я же говорила”, а потом сразу Ника нашла квартиру…

Эх, Ника, Ника…

Кино, записанное на мобильник, конечно, помогло бы сыщикам… Но улика эта обоюдоострая. Нике уже все равно, а стражи порядка… Ну их! Вляпаешься еще… Узнают и прицепятся: почему сбежала с места преступления, почему не сообщила в милицию…

Пешком взбираясь на седьмой этаж — мышечные усилия гасят страх, — Ада негодует: наверняка это именно Анжела меня подставила. Она, сучка, больше некому. И к концу подъема в голове уже вместо детальной картины дружбы-не-разлей-вода и ее приятных плодов бродят взбадривающие планы изощренной и небеспричинной мести.

13. Анжела

“Пьяная баба свиньям прибава” — самая первая Анжелина мысль… Продирается она сквозь пульс боли в еще не проснувшемся сознании. Полдень, наступивший после пропажи Ники. Ошизительно, что жизнь продолжается...

Вообще-то Анжела запрещает себе любое самоедство. Бессмысленное, обманное занятие. Ругать себя — это вроде индульгенции, которая прощает невоздержание. А толку от нее? Покаялся и забыл — снова можно грешить. Правильнее помнить мучение, чтобы в другой раз неповадно было. Сохранить именно душевную боль, конечно, а не физическую, с ней бы покончить как можно скорее.

Вчера не задернула занавеску? Комната залита каким-то торжествующим светом. Даже родное пространство вроде как осуждает ее… День уже буйствует, а ты — сбоку припеку… Надо встать, сообразить, куда сунула сундучок с лекарствами…

Нет, даже от вида таблетки мутит. Зеленым чаем, что ли, полечиться?..

Каждое усилие, как умственное, так и мускульное, дается через силу. Опять принуждение… И помочь некому! Нужно что-то делать с одиночеством. Чтобы кто-то погладил по голове, положил на лоб ледяную салфетку, отпоил волшебным настоем…

Тапир? Роль утешителя — явно не его амплуа. Он как большинство мужиков — теряется, когда рядом страдалец.

Ника раньше успокаивала… До появления этого чертова Олега стоило только по телефону пожаловаться — она сразу: “Я приеду!” Без этих интеллигентских соплей: “Хочешь, дам телефон психиатра? чем я могу тебе помочь?” Да откуда я знаю, чем! Бывает, сил нет даже на то, чтобы сообразить, что тебе надо, что хочется…

А Ника — другое, совсем другое. Мгновенно прилетает, как птичка, и в клювике — всегда какой-нибудь приятный сюрприз: коробка свежей черники, салатная сумка из новой коллекции, точно в тон недавно купленных босоножек, брюки-дудочки, которые сразу хочется примерить. Встаешь с постели вроде через силу, но когда штанишки садятся как влитые — все боли испаряются.

Нет больше Ники…

Катюха еще остается, она тоже из тех редких, про кого можно сказать: дружба — понятие круглосуточное. Но Катюха в Испании со своим семейством. Оттуда не налетаешься.

А может, все-таки переехать к Тапиру?

Ха! Размечталась! Его реальная реакция: “Голова болит? Сама виновата! Зачем вчера накирялась?! Говорил же!” Пара раз такого безучастного сарказма — и больше ни в Париже, ни в его европейских окрестностях не отрывалась по полной. В Куршевеле, например, из-за Тапира даже простудилась: промерзла, пока смотрела соревнования на кубок имени его тогдашнего главного партнера, а от сорокаградусных напитков отказалась, следуя своему же зароку. Самая лучшая, самая правильная директива не годится на все случаи.

Но одной жить иногда так паршиво… Друг на друга глядючи, улыбнешься; на себя глядючи — только всплачешься.

И все-таки Тапир не хуже других... Благодаря ему и “поршик” у нее как у Мэрайи Кэри… Без дальнего прицела не делают такие подарки. Но уехать к нему за кордон — значит, обнулить все наработанное здесь. Крест на карьере она ставить пока не готова. Вот если бы ребенок… Но небрежное мужское “Хочешь — заводи…” — не тот стимул. Слишком серьезное это дело — дети, тут на русское авось нельзя понадеяться. Тем более что в Москву Тапиру нельзя: его вполне могут упечь в каталажку, да и с воли ходить на допросы — тоже мало приятного. Хоть он еще до отъезда, запогодку слинял из бизнеса, вскоре попавшего в опалу, но был там не последним человеком и знания его никуда не делись… Даже ей не выдал опасные подробности. Поберег…

Ладно, сколько уж раз все это думано-передумано. В теперешней ситуации столько своих закавык. Про Нику даже думать больно. Жива она? Вдруг ее заперли в подвале, вдруг прямо сейчас над ней издеваются? Она же так боится боли… Даже элементарную пломбу ей под наркозом ставят. Не обезболивающий укол в десну, а полная отключка, иначе — обморок или сердечный приступ…

Нет, в это вникать сейчас непродуктивно, голова совсем ничего не соображает…

Собственно, и пила вчера, чтобы хоть как-то избавиться от болезненных и абсолютно бесполезных мыслей. Ум иногда хорошо прочищается спиртом. Но не всегда.

Анжела дожидается, пока заварится чай, делает большой глоток обжигающего напитка, и он по старой дружбе чуть-чуть просветляет голову. Вчерашний вечер вспоминается во всех подробностях.

 

Олегов тесть перехватил ее при входе в “Турандот”. “Знал, что я приеду? Ждал? Зачем?” — судорожно соображала Анжела, разглядывая массивного дядьку в классном свежем костюме — либо новый надет, либо знает владелец правила настоящего джентльмена: пиджаку и брюкам надо давать отдых — после носки вещи должны повисеть дня три, чтобы вернуть свою форму. Нисколько не тушуясь под ее взглядом — стрелы пристального внимания такому что слону дробина, — он несуетливо обновил прошлое шапочное знакомство — “зови меня просто Виктор”, посочувствовал насчет Ники, ободрил: мол, уверен, что кузина жива, что ее скоро найдут, и, приобняв за плечи, повел за свой стол.

Что-то в нем было неестественное. Вроде типичный функционер советских времен: несуетливый, корпулентный, ранней весной уже с легким, обжившимся на лице загаром, окружен аурой власти... Но те, из прошлого, были жирнягами, лопали все, что выдавали им в закрытых распределителях. Возможность жрать наособицу икру ложками, твердую колбасу палками, импортный шоколад плитками и отличала начальников от рядового народа. Теперь, пожалуй, лишь милицейские и военные генералы лоснятся от жира — мундиры трещат под натиском все набухающих тел, а вот гражданские высокопоставленные чиновники следят за своим физическим обликом, фитнесом занимаются и во время застолий консультируются по мобильнику с личным диетологом.

Производя обычную мысленную рекогносцировку, Анжела осваивает ресторанное пространство. Светло-зеленая пузатенькая сумка, взятая с собой за цвет, точь-в-точь повторяющий фон длинного шифонового платья, оказалась великовата, чтобы уместиться на скатерти рядом с тарелкой. “Просто Виктор”, без оперного “Рюрикович”, указанного в интернетовской биографии, углядел неудобство, щелкнул пальцами и передал сумку возникшему за его спиной бугаенку.

Бизяев — ВИП из первой категории, забота его подчеркнуто товарищеская, а ощущение — как от тех прилипал, что изображают близость, чтобы набрать очки в свою пользу.

Что-то ему надо от нее, но что?

Виктор подливал ей французскую терпкость в бокал, по нынешней моде огромный, в котором все время стояла небольшая, казалось, лужица. Анжела от недоумения, от непонимания ситуации выпивала каждый раз до дна, забывая закусывать.

Про следствие Бизяев не расспрашивал — наверное, и так все лучше всех знал… Дочь-зятя вообще не упоминал… Байку, правда, рассказал:

— Один мент спрашивает другого: “Вот ты мне скажи, мы менты или не менты?! А если менты, то почему бандюков не ловим?” — “А как мы их поймаем, если они откупаются, гады!”

Можно сказать, косвенно коснулся темы. Правда, анекдот этот он уже пару раз в интервью вставлял. Так жулик продает прирученного голубя, который через сутки возвращается в свою голубятню.

Как только к Анжеле подваливал кто-то поздороваться-поболтать, необязательно о делах, Бизяев тут же рьяно поддерживал комплименты насчет ее необыкновенной сегодня красоты. Это, честно говоря, тоже кружило голову. Другие темы делались неуместными. А мелюзгу всякую, ненужную Бизяеву, от одного его взгляда словно сдувало от стола.

Вскоре она уже была не в силах встать.

Потом незнакомый толстяк захотел чокнуться с “самой восхитительной стервой сегодняшнего вечера”, не удержался на ногах и пролил какую-то липкую хреновину на ее новое, ни разу еще не надеванное платье.

Черт! Гофрированный шифон стирке-чистке не поддается. Жаба душит и прогоняет опьянение. Слава богу, вспомнила, что бирку забыла оторвать. Сунула руку за шею и достала сзади из-за ворота ценник: полторы тысячи долларов, без обмана. Дядька покаялся, без виляний выложил рублевый эквивалент указанной суммы, предложил выпить на брудершафт — вот когда был явный перебор, ведь пришлось до дна опрокинуть стакан с виски, кажется, — и потом они под караоке вместе пели “Я встретил вас, и все былое…”, “Утро туманное, утро седое…”, “В бананово-лимонном Сингапуре…”

Смутно вспоминается, как пара преторианцев безмолвно погрузила ее в черный джип. Не спрашивая адреса, довезли до дома, подняли на лифте на правильный этаж, открыли дверь и вернули сумку. “Вашу машину припарковали у подъезда”, — сказал один из почти близнецов, доказав тем самым, что он не немой.

 

Что в итоге?

Прямой вопрос — как выстрел в лоб. Пытка… Анжела снова валится в постель и зажмуривается, чтобы вместе со слезинкой выдавить боль.

Не удается. Но ответ нужен. Себе самой нужен.

Так, сперва о работе... Блин, не наблюла практически ничего хоть сколько-нибудь вкусненького, чтобы состряпать даже среднюю статейку! Придется шакалить у информированных завсегдатаев…

А ведь за любые сведения платишь. Если б деньгами! Их, хотя бы частично, можно потом выклянчить у газеты на, так сказать, производственные расходы. Но нужные ей детали известны именно тем, кто сам отдаст сколько угодно за любую свою прихоть. Купюры тут совсем не канают.

Плебс считает, что телом можно рассчитаться. Ха! Да вокруг каждого олигарха столько свежей, товарно-привлекательной плоти, что завлечь их женственностью — дохлый номер.

Нет, тут тоньше… Ценно то, чего у других нет. Я могу расплачиваться только творческим способом. Мое журналистское слово что-то стоит… Волшебную силу правильного пиара уже начали ценить даже самые замшелые. На территорию политического пиара суются далеко не все бизнесмены, большинству достаточно неопасной светской хроники.

Платишь тем, что пишешь с оглядкой на персоны. Те, кто поделикатнее, через посредников просят смикшировать или вовсе убрать какую-нибудь ужористую деталь, вообще не упоминать о том, что были на тусовке… А некоторые, наоборот, дуются, что про них не написала… Кому что… Подсказок не всегда и дождешься — соображай сама, Анжела! Как ни гнись — поясницу не поцелуешь!

В последнее время что-то активизировались государевы слуги самого высокого ранга. Зажигают почище некоторых отвязных олигархов. И все суперсекретно. Так и не получилось узнать, кто из высших полицейских генералов приезжал на Рождество в Куршевель. Прошел слух, что с ними был и Олегов тесть, но… Не пойман…

Бывают, конечно, и счет выставляют за услугу. Самое легкое — это когда просят не слишком язвить по поводу шляпок, которые напяливают на себя их дамы на скачках в Москве, Лондоне или Париже. Не гнобить линию одежды, которую презентируют их дочки, жены или любовницы. Поддержать литературные экзерсисы сильных мира сего…

А бывают, наоборот, любители-мазохисты, готовые приплатить за то, что их отшлепают словом. И хорошо, что такие есть. Без оскорбительной остроты материал и читать никто не станет.

Охват событий должен быть широким, чтобы рейтинг твоей писанины не падал. А везде не поспеть с московскими-то пробками. Но если сама не была свидетелем, приходится осторожничать: бывает же, что настаивают на обнародовании чьей-нибудь фамилии, чтобы конкуренту кинуть подлянку. И приходится смотреть в оба: тебя-то тоже могут подставить.

Так… Кому звонить?

Не открывая глаз, Анжела шарит рукой по прикроватной тумбе. Мобильника нет. А, вчера… Приходится встать, тащиться в прихожую. Шаг — боль, шаг — удар в висок… Телефон отключен. Странно… Неужели сама отрубила? Не помню…

Ого, сколько непринятых, никчемных звонков! Блин, сколько нервных и недужных, ненужных связей, дружб ненужных! Е-мое!.. “О, кто-нибудь, приди, нарушь чужих сердец соединенность и разобщенность близких душ!” — поют губы, и сладкая мелодия как камертон перенастраивает молоточки в висках. Их удары перестают бить прямиком по нервным окончаниям. Сознание может хотя бы произвести инвентаризацию вызовов.

Почти все позвонившие опознаны мобильником — имеют имена или прозрачные клички. В основном это пиарщики разных компаний, для которых ночь — самый разгар работы.

Но моим временем я им не дам распоряжаться!

Анжела сбрасывает все неучтивые звонки. Остается неопознанный набор цифр, чей-то конфиденциальный номер без опознавательных знаков и Лиля…

Лиля, Ника…

— Лилечка, ты как?! — от радости, что сразу дозвонилась, Анжела кричит в трубку. В ответ — безмолвие, сопровождаемое техническими звуками. — Алло! Алло! — настаивает она, но уже не так напористо.

После невыносимого молчания — глухой Лилин голос.

— Ее только что откопали… Я туда еду… Водитель Олега сознался…

Железная Лиля плачет…

— Диктуй адрес, я подъеду, — привычно командует Анжела. Никогда не причитает, если случилось что: слова — это всего лишь пар, уходящий в бесполезный свисток. Можешь делом помочь — вперед… — Пожалуйста, — добавляет Анжела, загоняя свое сочувствие в просительную, диковинную для нее интонацию.

Короткий ледяной душ помогает оттеснить надоевшую височную боль на второй план. Ради экономии времени Анжела голышом бежит к компьютеру, чтобы успел включиться и, когда она будет одета, помог сообразить самый беспробочный маршрут до пустыря, на котором…

Зеркало в гардеробной честно извещает: с такой опухшей мордой на люди… ну никак. Кого звать? Конечно, Аду. В конце концов, надо точно выяснить, ее ли я встретила, видела она убийство или нет, а может, она причастна?..

Черт, не отвечает… Ладно, дозвонюсь позже, а сейчас для камуфляжа сойдут самые большие темные очки и… черная бейсболка, не очень уместно расшитая бисером. Готова. Ключи, телефон, кошелек в черную сумку и — на улицу.

Надо же, машина — на обычном месте. Бизяевские бугаи доставили. Знают, что она паркуется рядом с тополем… Следят за ней, что ли? А, ерунда! Просто именно тут было свободно. Здешние жильцы никогда ее место не занимают: после пары разговоров дошло, что с ней связываться — себе дороже.

Повернув на Басманную, Анжела натыкается на цветовые пятна, нарушающие монохромную картину угрюмого района. Серый забор из покоцанных бетонных плит покрыт яркими граффити, рядом с ним, как на фоне музейной стены, стоят несколько машин — желтые “жигули” с голубой полосой, белая газель с красным крестом и Лилин джип редкого изумрудного цвета. Анжела притуляет рядом свой розовый “поршик”, придав картине неуместный матиссовский оптимизм, и бежит направо вдоль заграждения.

Не в ту сторону. Приходится обежать весь периметр. Проход оказался за углом слева.

В середине заброшенного мусорного участка — кучка людей. Топчутся возле небольшого холмика. Двое санитаров в васильковых, кричаще веселеньких комбинезонах толкают носилки, покрытые черным пластиком, навстречу Анжеле. Поравнявшись с ней, процессия застревает. Буквально ни туда, ни сюда… Конструкция сломалась. Передний служитель, громко выругавшись, резко бьет по длинным ногам носилок, они послушно поджимаются, и санитары, сердито пыхтя, на руках тащат груз к выходу.

Тем временем кто-то сзади подхватывает Анжелу под микитки и шипит ей в ухо:

— Когда идет расследование, вы должны отвечать на мои звонки!

— Я никому ничего не должна! — сердито освобождаясь из плена, шипит Анжела.

Следователь хренов… В другой ситуации врезала бы по мошонке — терпеть не может, когда к ней прикасаются посторонние… Но не сейчас…

Оглядывается, ища родственников. В Лилиной одежде стоит смутно знакомая поникшая старуха. Смотрит куда-то вдаль, но явно никого не видит… Глаза сухие, руки теребят белейший носовой платок: тщательно расправляют одну его сторону, потом переходят к другой, и так безостановочно, по кругу.

— А Ульяша с кем? — Анжела правой рукой обнимает Лилю и, переглянувшись с дядей, левой отбирает белый флаг, который вывесила сдавшаяся крепость.

— Что? Ульяша? — переспрашивает Лиля. — Ульяша с няней… Убийца… Убийца сбежал, — ровным бесцветным тоном информирует она.

Сердце Анжелы щемит от Лилиного неестественного спокойствия. Умом тронулась, бедная. Вот же он, убийца, в наручниках… Точно из тех двоих, что тащили баул по лестнице. Хоть и со спины видела, но пластика тела… Он!

— Вы не знаете, где сейчас может быть Олег? — Следователь делает вторую попытку, деликатно дождавшись конца Лилиной реплики и уже не дотрагиваясь до Анжелы.

Но теперь она ему даже рада. Еще немного бездейственного сопереживания, и впадешь в ступор, как Лиля. Эмоции — роскошь, которую одинокая женщина очень редко может себе позволить.

Анжела с поспешностью отходит в сторону за Глебом и медленно, успокаиваясь от каждой вспомненной подробности, выкладывает ему то, что знает о привычках Олега и даже как вчера ее опекал его тесть.

— Вы к Светлане Бизяевой приглядитесь! Угрожала Нике… Убила бы ее! — вырывается у Анжелы.

Слушает следователь непроницаемо, делает пометки в блокноте.

Сама Анжела сейчас не в состоянии фильтровать базар.

Как бы в поощрение Глеб делится с ней своими новостями: оказывается, Олег еще вчера намекнул на возможную причастность к убийству нового шофера. Ночью того разыскали, а утром умело обработали подозреваемого, и тот сознался в соучастии. По его словам, убивал не он, а бывший спецназовец, с которым он полгода сидел в одной камере. Шофер категорически настаивает на том, что действовали они по приказу Олега.

— Якобы польстился на посул, мол, квартира богатая — и бабки, и редкие драгоценности из квартиры. Но их кто-то спугнул. Так что взяли немного, и это все осталось у сбежавшего подельника, — усмехается Глеб.

Зрачки его расширяются, недобро высверкнув, густая правая бровь приподнимается при полной неподвижности левой, а губы не размыкаются, лишь чуть раздвигаются уголки, обозначая носогубные складки, которые в скобки заключают весь рот. Что-то таится у него внутри, отмечает про себя Анжела. Кого-то он напоминает… Но сейчас все равно не сосредоточиться, и она прогоняет неуместные вопросы. А интерес к объекту застревает в голове…

— …И заказчик скрылся.

“Заказчик”… Это он про кого? Про Олега?

— Так вы Бизяева допросите! Тестя! Без него тут не обошлось! — Анжела хватает следователя за руки и подталкивает к выходу из огороженной площадки. Мол, действуй.

Удивленный, по-мужски озадаченный взгляд приводит ее в чувство. Левая рука с сумкой опускается вдоль бедра, а правая поглубже натягивает бейсболку и поправляет очки. Не ожидала от себя такой прыти…

— Извините, — бормочет Анжела, поднося к уху так кстати завибрировавший мобильник.

Что к берегу привалит, то и крючь. Кто бы ни звонил — подмога.

14. Глеб

“Бизяева допросите!” Разбежался! Как же! А депнеприкосновенность куда я дену? Сунься только с запросом к прокурору — на смех же поднимут… “Бумаги плодишь? В сортире нечем подтираться?” — любимое бонмо шефа.

15. Ада

Врагов держи поближе…

Сотворив очередное чудо, превратив чудище в женщину, Ада выходит на волю и сразу просматривает список свежих звонков, заначенный отключенным мобильником. Ага, Анжела все-таки соизволила спуститься с небес! Рука вздрагивает. Радостное возбуждение противоречит головной ненависти… Не глядя, чисто и сухо ли, Ада садится на скамейку возле подъезда. Вместо того чтобы нажать на плашку “ответить”, пальцы набирают заново номер Анжелы. Поспешное биение сердца не унимается.

И та отвечает сразу, будто ждала Адиного звонка. Голос малахольный, растерянный. И ее жизнь достала! От вспыхнувшей жалости к бывшей “гадючке” все претензии испаряются, как вода от нагревания. Конечно, Ада ей поможет, конечно, выручит бедняжку. Перенесет записанную на вечер депутатку — Лариса Борисовна покричит, но она отходчивая, — и приедет.

Теперь нужно перестроить оставшийся день. В голове судорожно теснятся проблемы, с которыми надо как-то сладить. Связаться с клиентками, переназначить или отменить… Выкроить время для заскока домой: принять душ, переодеться, не забыть про блондинистый парик… А то Анжела ее не признает… Или того хуже: вспомнит про ее бегство из Никиного дома…

За что хвататься? Ладони взлетают к вискам и сжимают череп до хруста.

Нервность, про которую Ада почти забыла — постаралась не помнить, — вдруг возвращается. Комфортно-то лишь тогда, когда предстоящая неделя, а лучше весь месяц четко размечен по часам. Ей даже не надо ничего записывать — в голове в любой миг распахивается разворот школьного дневника, где как уроки, по строчкам и дням недели, расписаны не только встречи с клиентками, но и четверговый фитнес с бассейном — три часа, с 12:00 до 15:00, пятничная поездка в ближайший “Ашан” за продуктами на неделю — между 11:00 и 16:00, с возвращением, варкой обеда и его съеданием, перерывы на ланч в другие дни недели... Для всяких неожиданностей, для маневра — отсутствующее в дневнике, но так необходимое в жизни воскресенье. И ничьи форс-мажоры, никакие мольбы не могли заставить ее сломать привычный, обкатанный режим, благодаря которому она совсем перестала глотать таблетки. Да он и сложился на манер дорожки через английский газон, которую сперва протаптывают, как удобно, а потом уже асфальтируют. Искусство стилиста востребовано неравномерно в течение дня: час пик обычно по утрам — перед началом бизнес-деятельности, и ранним вечером — в преддверии богемной жизни.

Оцепенение не проходит. Нет сил даже встать со скамейки, хотя жильцы, входящие в дом, отгороженный от быдла, косо поглядывают на незнакомку. Еще немного, и какой-нибудь бдительный старикан кинется звонить, куда следует… Американизация… Сообщать о своих подозрениях стало не стыдно.

Надо как-то успокоиться… Рука Ады ныряет в сумку, потом в баул и не нашаривает там ни одной облатки, ни одной цветной капсулы, что могла бы помочь сосредоточиться. Домой срочно! Оттуда всех отменю! По дороге она вспоминает, что и там ничего нет.

Год назад по совету-рецепту докторши Ада торжественно отметила освобождение от лекарств. Прическу себе сделала, платье до полу купила, свечи на столе зажгла… Идеальную картину красивой жизни на один вечер реализовала в своей халупке. Эскулапша, правда, рекомендовала друзей пригласить. Чем больше, тем лучше. Мол, о поводе им сообщать не обязательно… Попируешь с людьми, и тогда всякий раз, как потянет к прошлому, мысль зацепится за кого-нибудь из присутствовавших, забуксует и рассосется.

Некого было Аде позвать. Вместе с мужем отчалили от нее те, кого она считала и своими приятелями. Не постепенно, щадяще, а все и враз. Звонишь — либо вообще не отвечают, либо отделываются короткими репликами на ее зазывные вопросы “как дела? куда пропала?” И, не дотерпев до естественной кончины беседы, бурчат: “Ой, меня тут зовут…” или “Мобильник разряжается…” И “извини” даже не каждый добавляет. Финиш. Но зато теперь, когда она развернулась, и слух о ее таланте дошел до ушей бывших знакомых, уже она их отфутболивает. Не без удовольствия...

Подъезжая на маршрутке к своей покарябанной блочной башне, Ада уже хладнокровно соображает, что к клиенткам можно и Айгуль отправить. Она, конечно, классом пониже будет, но на один раз сойдет. И вообще надо ее подучить, для подстраховки. Девица по-восточному скромная — если держать ее в строгости, то конкурировать и отбивать клиенток станет не сразу. Ну а насчет коварства — пусть попробует… я ей не уступлю. Нужно стать посвободнее: дружба с Анжелой потребует много времени, а может, вообще удастся перестроить свою жизнь! Пора, пора уже взлетать!

К Анжелиному дому Ада идет медленно, цепляя взглядом то эркер, то зверские рожи в медальонах над окнами, то колоннаду на четвертом этаже попутного особняка. Как-то быстро и легко все устроилось, со всеми сговорилась, в ванне полежала, переоделась, парик приладила — и стало невтерпеж ждать. Кусок в горло не лез. Вышла из дома с большим запасом времени и поехала по прямой до Арбатской, а оттуда пешком по длинной и прибранной Поварской. Надо же, как тут красиво… Это тебе не затрапезная Щелковская, где однообразные кубы домов наводят тоску на и так хмурых людей.

За полчаса до назначенного времени Ада уже на месте. Черт, рановато! В магазинчик, что ли, заглянуть?.. Она возвращается к уютному пересечению Поварской с Трубниковским и входит в угловую кондитерскую. Вкусно тут пахнет. Возьму что-нибудь: может, чай вдвоем с Анжелой попьем…

Шоколадное изобилие ставит Аду в тупик: она же не знает, что нравится новой знакомке! На что решиться? Народу нет, никто в спину не шипит, так что можно спокойно подумать… В конце концов она просит по сто граммов своих с детства обожаемых конфет, которые из-за дороговизны мать покупала только по праздникам и прятала в шкафу на одежной полке, — кулечки трюфелей, мишки в шишкинских фантиках и суфле всех оттенков. Все бабы поколения Анжелы это любят. А сколько ей лет? Судя по коже, ближе к сороковнику… Лет на десять меня старше… Но и виду нельзя подать, что я это понимаю. О тридцатилетних говорит как о ровесниках. Вдруг я для нее старовата?

Адина спина выпрямляется, рука поправляет парик… Сравнить бы себя с Анжелой. Прямо сейчас! Может, она уже дома?

Сквозь решетчатый забор Ада рассматривает машины, припаркованные в запертом дворе. Среди них еще нет “поршика-пинки”, значит, и его хозяйка не здесь… Но тут створки ворот начинают расходиться, с улицы во двор въезжает серебристый “ягуар”, водитель которого показывает Аде рукой: мол, проходите.

Вежливые тут жильцы… Ладно, воспользуюсь…

Ада подходит к угловому подъезду и набирает на табло номер квартиры, но в ответ — ожидаемая тишина. И как назло начинает накрапывать. Где бы спрятаться? Податься некуда: козырька тут нет, тополь бесполезен — еще не оделся в листву… А выйдешь из запертого двора — как потом попадешь обратно? Надо будет намекнуть Анжеле насчет ключа от ворот…

Ладно, не сахарная… Паричок бы не попортить. Конечно, он сделан на совесть — для себя старалась. Ни разу пока никто не догадался, что волосы не свои. А те, кому она показалась в разных своих обличьях, сразу просили смастерить дубликат их лучшей прически. Пастижерская работа творческая… Как в любом искусстве — нужно вдохновенное терпение. Но зато можно часами корпеть, ни с кем не общаясь. Так спокойно, уютно… И понимающие платят столько, что мечта о настоящей квартире где-нибудь здесь, внутри бульварного кольца, медленно, но верно спускается с облаков вниз. При сосредоточенности и здравых тратах есть реальная возможность, что она приземлится раньше, чем ты доживешь до полного равнодушия к жизненным возможностям.

Хочу! Хочу жить так же, как Анжела!

Помню, что на убывающей луне во вторую половину субботнего дня надо начитывать оберег на кошелек! Это же сейчас!

Ада стягивает парик, бережно прячет его в баул, чтоб не намок, наклоняет голову и послушно бормочет девять раз, как положено: “На лбу глаза, в углу образа! Кто меня воровством обидит, кто мою деньгу ополовинит, тот света бела невзвидит! Да будет так! Аминь! Аминь! Аминь!”

Мысли снова возвращаются к Анжеле. Может, и она захочет какой-нибудь скальп для себя… Да я и без просьбы сделаю ей подарок! И вообще, еще годик-другой надо попахать парикмахершей, чтобы накопить достаточное количество срезанных волос — не покупать же невесть что по Интернету, и потом можно будет зарабатывать, только мастеря парики, а все свое имиджмейкерское искусство отдать Анжеле. Ей вон каждый день нужно выглядеть.

Эх, Никину шевелюру упустила… Не успела… Она же просила коротко остричь ее длинные густые волосы. Как только кормящей матери удалось сохранить их блеск и ухоженность? Кератиновые чешуйки, покрывающие ствол каждого волоса, плотно прижаты, уложены ровно… Вот что значит счастливая обеспеченная жизнь…

Ада не замечает, что завидует Нике как живой.

Встав за широким стволом тополя так, чтобы ее не было видно от ворот, она отключается. Успеет преобразиться, как только появится Анжела. Ждать привычно. В голове теперь — успокаивающая пустота. И почти целый час удается не впустить туда ни одной суетной мысли.

Дождик кончился, разбудив природу. Запахло весной, почки принялись проклевываться прямо на глазах со слышным потрескиванием…

 

— Дождалась-таки меня. Терпеливая, — нисколько не удивившись, констатирует Анжела. — Спасибо. У нас всего полчаса. Успеешь? — Она быстрым шагом идет от машины к дому и оборачивается только чтобы проконтролировать, мигнули ли фары в ответ на нажатие пульта-замка.

В квартире, прямо у порога скинув с себя всю-всю одежку, хозяйка голышом следует в ванную. Словно она тут одна. Дразнит, сучка. Идет прямо, стремительно, руки взметнулись к голове, чтобы забрать волосы в пучок. Змеится, ну прямо как Шарлиз Терон в рекламном ролике, на который натыкаешься всякий раз, когда бы ни глянул на экран телика…

И стыдно смотреть, и глаз липнет… Конечно, такого тела можно не стесняться… Жопа гладкая, круглая, как атласная думка на диване… Прижаться бы к ней щекой…

Через десять минут, равнодушно украденных у Ады, Анжела возвращается в подпоясанном, плотно запахнутом халате. Ничего, ее обнаженное тело уже прижилось в Адиной голове, в любой момент теперь можно представить и его всё, и рассмотренные части.

— Давай, действуй! — командует Анжела, приземлившись у компьютера, а не за трюмо, возле которого Ада уже разложила свои расчески, кисти, тюбики, коробочки. — Мне надо кое-что тут проверить…

Руки Ады, за прошлый раз освоившиеся с Анжелиными кудрями, движутся сами по себе, и она скашивает глаза на компьютерный экран. А, так у нее есть свой журнал… Несколько раз, чтобы получше запомнить, она мысленно повторяет электронный адрес. Вот и обеспечено участие в жизни желанной женщины…

Аде удается войти в такое состояние, когда ее опыт, вкус, умение сами диктуют, какие тени наложить на веки, как подчеркнуть скулы, смикшировав намечающиеся брыли у подбородка. Рука не дрожит, подводя глаза и контур пухлых, подкачанных губок… Недели через две надо бы подколоть носогубную складку, чтобы разгладить марионеточные линии. Решения приходят мгновенно, изнутри. Она чувствует себя пианистом, не задумывающимся о том, какую клавишу и с какой силой ударить. Музыка, ее смысл идут прямо из души исполнителя.

— Закругляйся! — Анжела без предупреждения наклоняется под стол, чтобы вынуть флешку, на которую она только что скинула какую-то инфу.

Толстая кисточка соскальзывает со щеки и застревает в махровом халате.

— Кошель в сумке. — Не обращая внимания на попудренный воротник, Анжела резко встает и сбрасывает одежку. — Возьми сколько надо! — говорит она, доставая из широкого встроенного шкафа плечики с чем-то розово-шифоновым. —Я опаздываю, так что ты как-нибудь сама!

На этот раз все, что делает намечтанная подруга, кажется Аде должным, естественным, ее небрежность кажется знаком чаемой близости…

 

Возвращаться даже весело. Легкость какая-то необыкновенная… Не ела — и не хочется. Приятно обдумывать, как можно еще украсить, убезупречить Анжелу.

Раз в полгода губы подкачивать рестилайном, лапки у глаз разглаживать, как можно скорее начать уколы в тяжелеющий подбородок… Надо будет снова на курсы походить — каждый месяц появляются новые лекарства и процедуры.

Дома сперва на кухню, а оттуда с тяжелой керамической кружкой кроваво-алого цвета, наполненной терпеливо и по правилам заваренным зеленым чаем — ташкентские навыки, Ада идет к своему компьютеру и, не открывая новые письма, даже не любопытствуя, от кого они, забыв про себя, про свои дела, входит в Анжелин дневник.

Читает с самого его начала, каждую фразу. До печенок пробирает то, как она умеет не дать себя в обиду… Мне бы так…

Дух захватывает от каждой картинки. Их тут много: частный самолет (вид внутри с Анжелой в белом кожаном кресле и вид снаружи — без людей, среди белых птиц, похожих на эту крылатую машину) — на нем она слетала в Париж на уик-энд; через пару месяцев, летом — белоснежная яхта величиной с тот корабль, на котором однажды Ада проплыла по замкам Луары — клиентку сопровождала. Приятно вспомнить: поздно утром и вечером привычная работа на час-полтора, остальное время — сплошной кайф от почти безлюдного пространства, медленно проплывающего мимо. Небо, река, лесистый берег, сливаясь, обволакивали ее одиночество, и утренний туман, как упаковочная вата, защищал от всякого человека.

Примеряя к себе чужую жизнь, Ада все больше сливается с ней: видит себя у камина в люксовом номере Куршевеля, в длинном розовом платье от Диора, ей даже кажется, что ее ягодицы чувствуют холодок от мокрого кресла в гондоле, и она, как Анжела в Венеции, вскакивает со стула посмотреть, не полиняли ли ее белые домашние леггинсы.

А если амбициозная Анжела сделает карьеру, то и мне поможет… Вон первая российская богачка выделила своей парикмахерше землю в самом сердце столицы для центра парикмахерского искусства с апартаментами временного проживания… Я бы от такого не отказалась….

И тут Адино внимание цепляет список врагов — тех, кому Анжела хотела бы отомстить. Пять мужчин и две тетки. Один зачеркнут — умер от инсульта. “Как это греет, когда судьба сама, без твоего участия, карает мерзавца!” — написала Анжела.

Так вот чем можно ее обрадовать! Ада сладострастно распечатывает перечень, тем более что первым в нем стоит и ее знакомый — гадский муж одной клиентки, актрисы, а последней, вставленной сегодня — Светлана Бизяева, из-за которой Никина жизнь сорвалась.

16. Глеб

“Бизяева допросите!”

Даже дома в конце этого по всем параметрам неудачного дня Глебу не удается вытурить из сознания совет Анжелы. Звонкий, порывистый приказ. Надо же, на вид ушлая дамочка, а такая наивность… Притягивает… Совсем другая порода.

У стражей беспорядка тоже видок неоткровенный, но на наших лицах — элементарное двоемыслие: говорю одно, делаю другое, и всем, за исключением полных дебилов, понятно, что к чему, а она… Интересно, какая вообще она там, глубоко внутри? Добраться бы… Сколупнуть ее статусную одежку, придающую женщине уверенность, сбить защитный гонор…

Скинув рубаху, Глеб выбрасывает обе руки вверх, потягивается, напрягает бицепсы… Но тут его ноздри улавливают кислятину. Голова ныряет под мышку, он принюхивается и быстро идет в ванную. Раздевается донага и под душ.

В голове зреет что-то… Но что? Не ухватить…

Мать убитой торчит перед глазами. Ее лицо, когда она увидела труп дочери… В институте показывали серию портретов, которую французский психиатр Этьен-Жан Жорже заказал художнику Жерико. Чтобы студенты по ним могли изучать черты лица разных мономанов. Художник написал десять портретов. Похититель детей. Клептоман. Некто, зависимый от карточных игр. Портрет старухи, снедаемой завистью. Эт цетера… Так вот Лилия Мазур подошла бы для типажа женщины, снедаемой жаждой мести. Тоже превратившейся в старуху. Никаких других чувств, беспримесная мстительность, которая вытеснила даже скорбь. Но только на мгновение открылась, а потом глубоко-глубоко спрятала это желание. Как бы она не взяла правосудие в свои руки. Опередить может, при такой-то страсти… Надо торопиться…

В принципе-то Анжела права. Семья подозреваемого если и не замешана в преступлении, то наверняка уж глава клана что-то знает. Этот засранец Олег, скорее всего, либо действовал по указке тестя, либо потом бросился к нему за помощью, все выложил…

Настроение падает. Сильная струя уже не бодрит, а злит. Вывернувшись из-под нее, но забыв выключить кран, Глеб резко отодвигает занавеску и тянется за полотенцем. По его спине, как по желобу, течет вода и забрызгивает все пространство тесной каморки. Кое-как справившись с небольшим потопом, Глеб промокает тело, накидывает халат и — на кухню.

Как же я так лажанулся!

Блин, этого Олега надо было сразу изолировать! Квартира, обстановка с толку сбили. Вся декорация говорила, что дело тут в деньгах. Похитили, чтобы выкуп потребовать.

Кто же мог подумать, что небедный мужик такой слюнтяй — не может просто бросить любовницу и так глупо все организует. Это в нищих семьях за деньгу на бутылку или на дозу родную мать пришьют, не задумываясь, но чтобы на таком уровне… Убить — пусть и не своими руками — мать собственного ребенка… Как какой-нибудь неграмотный обкурившийся отморозок…

Глеб стоя опрокидывает стопку, закусывает теплым маринованным огурцом из только что открытой банки, нашаренной в глубине стенного шкафа, и его агрессия против самого себя пикирует на настоящего преступника. Легчает. Разбивая яйца, он понимает, что надо бы пошагово проследить все события в обратном порядке — от сего момента к началу, к выезду на место преступления, и разобраться, когда он сделал первую ошибку… Чтобы в следующий раз так же не лопухнуться.

А, потом! Зачем себя растравлять! И так все ясно.

Вспышка злобы осветила картину преступления, и Глеб словно въяве видит, как бизяевская дочь извещает папашу о том, куда вляпался ее муженек… Или, может, что это она сама по уши в дерьме? Ведь явно именно она науськала мужа. Не прямо, так косвенно. Еще та гнида, наверное. Неспроста этот слабак не побоялся всемогущего тестя и любовницу завел. Если вообще не Светлана Бизяева все и организовала. Припугнула же погибшую…

Черт, черт! Капли взбесившегося масла выпрыгивают из сковородки и бьют Глеба в лоб. Он отскакивает от плиты.

Бизяева грозила погибшей…

Надо было немедленно ее допросить… Но раскололась бы она? Не факт… Хотя…

Вся злость концентрируется на незнакомой Светлане Бизяевой. Выключив плиту, Глеб идет к компьютеру, чертыхаясь, дожидается, когда он включится. Если б министерство раскошелилось на оплату трафика, то он бы давно перешел на другой тариф с нормальной скоростью! А так жди, жди… Пальцы набивают в Яндексе полное имя дочки олигарха, и в шестом пункте выскакивает улыбающееся лицо. Знакомое… Так вот как ту надменную сучку зовут… Светлана Викторовна Бизяева.

Вспоминается последний семейный поход в “Ашан”. Вика захотела осетрины, чтобы отметить деревянную свадьбу. И очередь-то в рыбном отделе была всего ничего — два человека, но эта самая Светлана Викторовна даже пять минут ждать не захотела. Крикнула продавцу: “Мне две дюжины устриц!” и, оттолкнув Глеба, стала протискиваться к прилавку. Как будто у нее билет в бизнес-класс, раз она покупает устрицы по девяносто рублей штука. Так бы и врезал! Но он только напряг мышцы и с места ни на миллиметр не сдвинулся. “А таким, как вы, тут вообще делать нечего!” — прошипела обдолбанная, по-видимому, девица, не поворачивая головы в сторону Глеба. Запах наркоты пробивался сквозь заслон “Шанели номер пять”. Через голову Вики протянула руку, куда покорный продавец-таджик вложил тяжелый пакет с устрицами… Светлана Викторовна Бизяева…

Снова надо успокаиваться... “Не моя вина!” — вслух кричит Глеб и пугается своего голоса. Возвращается на кухню, перекладывает остывшую яичницу на тарелку, туда же пристраивает пару огурцов, два ломтя черного хлеба, пустую стопку, берет свой примитивный ужин в правую руку, в левую — початую бутылку водки и переходит в комнату. Пристроив выпивку и еду на низкий стеклянный столик, он хватает пульт и включает несменяемо-любимый диск: “Чуть помедленнее… чуть помедленнее…”

После второй рюмки оправдывает себя: я же только в конце дня узнал, что жена угрожала любовнице. Сперва-то правильно выбрал Анжелу для первого допроса. Если б не перебил бестолковый сосед, то она бы сразу все выложила.

А почему она не задержала его, почему потом главное не сказала? Почему не поторопилась помочь следствию?..

Доказательство своей правоты подтачивает память о том, что он и сам был не прочь растянуть общение с сексапильной свидетельницей на подольше…

Но как только — так сразу… Сразу велел вызвать дочь депутата на допрос, но ее не смогли найти, а потом… Потом понеслось — разыскали шофера, он признался, тело обнаружили…

А тем временем Бизяев обоих спрятал. С дочерью — понятно, своя кровинка, а зятя-то неверного зачем спас? Скандал все равно разгорается, да что ему буря в прессе… Он уже и под судом был, и в физическом устранении конкурентов подозревался… Пока не войдешь в клинч с самыми главными начальниками — делай что хочешь, все с рук сойдет. Страну превратили в стакан, полный мухоедства — за каждым насекомым теперь не уследишь. Ну, бросил бы Бизяев виновника в жерло правосудия — и гуляй чистеньким. Другое дело, если у зятя имеется что-то на его дочь или даже на него самого. А то, что Олег молчать не станет — тут к гадалке не ходи, и так видно.

Для блезиру надо будет, конечно, поискать сбежавших… Но шансов… И то подозрительно, что шофер так быстро попался… Олега сдал мгновенно… Вот если бы напарника-убийцу найти, да умело его допросить, сделку с ним заключить, чтобы он сдал дочуру Бизяева…

Размечтался…

Глеб наливает не зная какую по счету рюмку, опрокидывает, но опять — ни в одном глазу. Водка действует как вода на огонь — гасит злобное возбуждение, оставляя после себя полную разруху.

“Бизяева допросите!” — снова бьют в мозг слова Анжелы.

Так вот пусть она и “допросит” его. Хочешь справедливости — флаг тебе в руки. Идея взбудораживает. Терпкая смесь радости и мстительности опьяняет. Наконец-то! И, не глядя на часы, Глеб набирает на мобильнике имя Анжелы, вчера занесенное в телефонную книгу.

17. Анжела

“Спать! Спать!” — вслух бормочет Анжела, выходя из лифта. Не хватило сил на то, чтобы ногами пересчитать сто семнадцать ступенек, ведущих к квартире. А ведь дала себе слово всегда делать это упражнение. Только регулярность предполагает пользу от маленькой физической нагрузки. На фитнес надо выискивать время и, главное, — настроение. При мерехлюндии, равнодушии или когда через силу — никакие занятия впрок не идут.

Через “не могу” сосредоточивается: ключ вставить наполовину, повернуть по часовой стрелке на сто восемьдесят градусов, вдавить вглубь и сделать полный оборот. Не обращая внимания на трепыханье в зажатом под мышкой клатче, она входит в прихожую. Кто бы ни звонил — пошел к черту! Если очень надо — терпи до завтра.

Она скидывает туфли, связку ключей вешает на специально вбитый крючок — чтобы потом не искать их по всему дому… Эх, сразу бы в койку! Нельзя. Поберечь надо свою обертку. За ночь и шифоновая туника помнется-порвется, и намакияженная кожа лица скукожится. Платье-то ладно — дорогущее, но заменяемое. Да оно все равно уже везде выгулено — на люди снова надевать стремно… Но его после чистки можно отдать, например, на благотворительную распродажу, которые косяком сейчас устраивают жены разных русских форбсов. Другое дело — эпидермис. Если его не холить, не лелеять, то будешь совсем беззащитной и перед окружающей средой, особенно злобной к молодой женщине, и перед неуговариваемой силой времени. Не постой за клин, не станет и кафтана.

И вот уже подушечки восьми пальцев вслепую, как по компьютерным клавишам, постукивают по голому лицу, очищенному от туши-теней-пудры-румян. Вбивают крем в носогубки и едва, но все же заметные куриные лапки у внешних уголков глаз. Приходит блаженное состояние равенства самой себе. Редкое. Жаль бросать его в бездну сна.

Анжела тщательно вытирает обе ладошки, чтобы ни на чем не оставлять жирных пятен, и забирается в постель с ноутбуком. Как с подружкой, — думает она, поглаживая чуть урчащий серебристый корпус. Некоторые до того зарабатываются, что, бывает, даже смотреть на компьютер не могут. Нет, у нее не так. Ее “Сонечка” как верный дубовый стол — противовес льву ненависти, слону обиды, всему, всему…

Если б не Ника, сразу бы нырнула в свой жежешный дневник.

Тпру! Иногда кажется, что живу для того, чтобы все потом описать.

Жить, как всегда... Нет, сейчас невозможно.

Реакция на чужое горе — она такая разная… Слышишь про смерть любимого актера, незнакомого. Душа заплачет, умоется слезами и обновится. Далекая трагедия, пережитая как своя, просветляет. Но когда вырывают часть твоей жизни, да еще так жестоко, так несправедливо, так беспощадно, то рана сама не заживет. Что-то делать надо.

Описать в дневнике? Кликнуть армию френдов? Люди! На помощь!.. Но про главное, про то, как и где Нику откопали, — ясно, что нельзя даже упомянуть… Помешаешь, блин, следствию. А чему там мешать? Олега упустили, Бизяева фиг достанут. И что, за убийство никто не ответит?! За то, что задули камелек, возле которого душа так отогревалась...

Ника, Никуля… Прямо излучала доброту… Рассказывала она хоть о том, как готовила лопатку ягненка, вкусно перекатывая во рту ее “эполь данье блэз а ля провансаль”, и все вокруг как-то гармонизировалось… Побудешь с ней — и пару дней не огрызаешься, люди кажутся не козлищами, а агнцами…

До тех пор, пока первый пендель не получишь… Не все должно, что можно.

А Лилю надо вытаскивать… Видела уже такое же окоченелое лицо, какое у нее было на том пустыре. Не маска даже, а ширма для того, чтобы скрыть, что душа ее отлетела. И чтобы никто не уговаривал остаться.

В конце универа это было — у одногруппницы зарезали жениха. В нетипичного чеченца дуреха влюбилась. Внешне-то он как раз — вылитый чучмек: прямой нос, плотно сжатые тонкие губы, волевой подбородок и скулы поросли трехдневной бородкой, чисто говорит по-русски… Но с житейской точки зрения — лох, каких поискать, неурядицы липли к нему, как пыль к черному… Но — лингвистический гений… Из общежития, где жила его невеста (хм, у них до брака и переночевать вместе нельзя!), не самым поздним вечером возвращался домой. И пропал. Когда на него утром наткнулись случайные прохожие, очнулся, забормотал: “Малолетки пристали: “Черножопый, дай денежку!”” И как заело — пока не умер, все повторял с диковинным для него плебейским акцентом: “Черножопый, дай денежку!” Никакой не жмот был — из принципа, наверное, не раскошелился. Отморозков не нашли. Невеста-вдова на похоронах стояла вот точно с Лилиным лицом, а ночью выпрыгнула с тринадцатого этажа, из своей общежитской кельи.

Зябко… Анжела убирает с колен ноутбук, напяливает шелковую пижамку и снова утыкается в экран. Быстро проглядывает десяток новых писем, о которых предупредила почтовая плашка на главной странице Яндекса. Читает только тему послания и от кого пришло… Тапир не откликнулся, даже ритуально не пособолезновал… Может, до него не дошло письмо про Нику? Но он же с Бизяевым сейчас сотрудничает… Наверняка ему сообщили о трагедии… Когда у него отец умер, я все бросила и прилетела, а он… Знает же, чем Ника для меня была… Да и сам ее добротой и надежностью пользовался…

Ладно, срок еще не вышел, подожду… Может, там, на их сходке ни минуты свободной нет. Мало ли какие причины могут быть…

И чтобы не растравлять себя, Анжела срывает злость на своем почтовом ящике. Приглашения, просьбы… Стоит одному помочь, как подваливают десятки жаждущих и страждущих. На всех жалости не напасешься. Да сейчас вообще не до них. Все — удалить!

Многих констатация собственного бессилия успокаивает, Анжелу же бесит, когда она слышит “А что я мог?.. Против лома нет приема…” и другую подобную отмазку. Всегда можно помочь. Если не бояться броска в пекло чужого горя… Если не приберегать для себя свои возможности и связи, если не скупердяйничать и подумать как следует, то из любого тупика, кроме смертельного, есть выход.

Она вскидывает голову, вопрошая не потолок даже, а проникая взглядом в небо: что делать? Как будто получив ответ, наклоняется к клавиатуре и набирает в поисковике “Виктор Бизяев”. Несправедливость, если с ней не бороться, плодится, как микробы.

Вчера был прокол — не подготовилась к встрече, от горя и от растерянности напилась и не использовала контакт с фигурантом Никиного дела. Виновата. Надо исправлять. Может, изучение информации на что-нибудь натолкнет…

Начинает она с официального сайта главы думского комитета. На главной странице — самые последние события: фигурант принял участие в расширенном заседании Министерства связи и массовых коммуникаций, выступил с отчетным докладом на пленарном заседании, прокомментировал предложение Председателя правительства… Бла-бла-бла… Хрень всякая…

Ну-ка, заглянем в раздел “Публикации”. Ого! Шесть книг: две написаны в соавторстве с академиками — явно прикупил их по дешевке; сборник выступлений, сочиненных референтами, есть даже парочка якобы собственных монографий — “Будущее горнодобывающей инженерии”, “Типология угольных месторождений”. Впрочем, и их могли помощники сляпать. Он же, оказывается, еще доктор экономических наук. Как это раньше говорили? Не отходя от производства защитил две диссертации.

Ну-ка, нажмем плашку “Биография”. Кузнецк, учеба в Москве, женитьба на дочери министра Тяжмаша… Так, тут есть подраздел “Без галстука”… Может, там что-то человеческое найду? “В школе Виктор был блестящим учеником и заядлым драчуном: он всегда отстаивал справедливость, а если слова не действовали, то и с кулаками… Выпускники Бауманки с удовольствием вспоминают высокого русоволосого спортсмена, отличного товарища и блестящего студента… Добился реальных успехов как инженер, ученый и политик, прекрасно состоялся как сын, отец и дед”.

А как муж? Что ж это упустили? В полукруглую годовщину августовского путча шеф довольно похоже изобразил, как гэкачепист-неудачник с дрожащими руками, когда стал замом Горбачева, похваливался, что жена, мол, довольна… Скоро, глядишь, и длину эрегированного члена станут указывать.

Скудноватый словарь у его пиарщиков. Но как меняются представления об идеальной биографии… Раньше бы ни за что не упомянули про драки. Вот она какая, современная разновидность триады “комсомолка, спортсменка, красавица”…

Но и это ничего не дает…

А что в анонсах?

Прочитав первое объявление, Анжела хлопает ладошками: завтра в десять утра у Бизяева пресс-конференция.

Отменит или нет? Наверняка давно запланирована, тема дежурная, но ведь без вопросов об Олеге не обойдется… Струсит или ринется в бой? Ладно, что гадать. Пойду! — решает она, скосив глаза на циферки в правом нижнем углу экрана: ровно три ночи… Ого…

Ее ежесуточная норма — восемь часов беспрерывного одиночного сна на широком ортопедическом матрасе средней жесткости с независимым пружинным блоком. Часом меньше — и уже не та реакция при выходе на ринг, которым ей представляется вся ее жизнь, и не только профессиональная.

Но сейчас выбора нет.

Никогда не была и не буду рабой режима — ни политического, ни гигиенического.

Еще полчаса уходит на то, чтобы выудить информацию о связях Бизяева с люберецкими, о какой-то секретной коллекции бриллиантов…

“Ладно, хватит!” — зевает Анжела, настраивая будильник на вставание, а себя на сон…

18. Глеб

“Я не могу сейчас! Хотите поговорить — подчаливайте к “Новостям”!” — эхом повторяется в ушах категоричность Анжелы. Отчеканила-отбрила.

“К каким “Новостям”?” — недоумевает Глеб. Ладно, хоть трубку подняла. А не выждал бы до половины десятого, возник бы раньше — и подалее “новостей” могла бы послать…

Но приказной тон подчиняет, и он, немного тушуясь, спрашивает:

— А где это?

— Господи, да посмотрите в Интернете! Зубовский бульвар, агентство “РИА-Новости”. Некогда мне объяснять!

— Как вас там найти? — продолжает тупить Глеб.

— Пресс-конференция Бизяева в десять. Все-все, я и так опаздываю!

Глеб держит у уха трубку, издающую короткие “пи-пи”. Словно ждет хоть “пока” или какого другого слова или знака, обозначающего прощание. Не сердится на Анжелу — встреча-то в результате назначена. Да еще и Бизяев в придачу! Вот что значит интуиция профессионала. Дернул за правильную нитку — и, глядишь, весь клубок начнет разматываться.

Доехать до “Парка культуры” — двадцать шесть минут, минут десять накинем на пеший ход… Надо бежать! Если начнут как объявлено, то он и так опоздает… Да и Анжела в своей девчачьей машине может в пробке застрять… Хотя я же не знаю, откуда она со мной говорила… Может, от мужика, от какого-нибудь олигарха… И он ее на вертолете домчит вовремя…

Мысли Глеба, которые он всю дорогу старательно направляет в сторону расследования, то и дело своевольничают и увиливают в сторону. В сторону Анжелы. Командирша! Такая не повиснет на шее, не разнюнится, если вдруг случится какой облом. И по всему видно — башковитая. На допросе — все только по делу, никаких там дамских “а вот я, например…” Пусть и снобка…

Но я тоже не простак! — приосанивается Глеб.

И все же немного неуютно: она-то будет в своей привычной среде, а он…

Да и как пройти в здание, не светясь? Уже было, получал от начальства, когда всего лишь переговорил с районным депутатом, свидетелем по делу об изнасиловании. А это была ключевая фигура — отец подозреваемого. Пришлось попотеть, пока нашел других очевидцев, чтобы арестовать защищенного отпрыска. Но не успел тот испугаться общей камеры, как его выпустили. Облом, который можно было предвидеть, — жертва забрала свое заявление. Купили девчонку, а может, пожадились и просто запугали…

Ну а после той неудачи все медленно, но явно пошло наперекосяк. Сперва он стал спиной чувствовать, что ему уже никто не завидует.

Если б только начальство держало в черном теле… Быть в явной опале — тоже доблесть. Тайная поддержка коллег обеспечена. Но Глебом стали пренебрегать все.

Ему доставались самые бесперспективные, муторные дела, самые неудобные дежурства… И твоя производная демонстрирует, что ты ползешь или даже валишься вниз. Если он пробовал отказаться от черновых предложений, то коллеги даже не снисходили до просьбы, а равнодушно так бросали: “Не хочешь — не надо”. Мол, связываться противно. После чего он поспешно соглашался подежурить в новогоднюю ночь, пойти в отпуск слякотной зимой, когда в Москве тошно, а на полет в края, где тепло или по-настоящему зимно, не хватает ни денег, ни времени. Его покорность принимали за слабость, и уже начинали презирать, не скрываясь. Сколько раз было — заглядывает он в соседний кабинет по делу, а там — большая или малая пьянка. “У тебя что-то срочное?” — спрашивает хозяин, даже из вежливости не приглашая Глеба к столу, за которым сгрудился весь отдел… Буквально все… Им весело… Один только раз новичок-криминалист по доброте душевной осмелился предложить: “Рюмочку выпьете?”, — но, конечно, пришлось отказаться.

Сколько бы Глеб ни хорохорился наедине с собой, сколько бы ни говорил себе: вот я им сейчас покажу! — в реальности все шло хуже и хуже.

Как выбраться из ямы одиночества? Углубляющейся…

Раскрутить громкое дело. Может, удастся что-то выжать из родственной связи Олега с Бизяевым?

Это путь. Надо попасть на пресс-конференцию. Там наверняка двойной кордон… Лучше бы не предъявлять корочки… Если до шефа дойдет, что я без спроса сунулся к депутату, то крика не оберешься… И черт знает, как на это среагируют бизяевские охранники. Инкогнито бы понаблюдать... Но пустят ли человека с улицы? Аккредитация-шмонация, наверное, нужна… На месте сориентируюсь.

Длинная какая дорога! Выбраться из глубокой станции “Парк культуры”, потом по ступенькам в подземный переход на другую сторону Зубовского бульвара, дальше — нескончаемая высокая ограда и, наконец, будка. Пропускают по обычному паспорту.

Но когда Глеб минует широкий вольготный двор, вымощенный квадратными плитами, поднимается на второй этаж и оказывается перед дверями в зал, документ не срабатывает: парень при галстуке в черном костюме сверяется со списком и безразлично бурчит: “Вас нет!” Так произносит, что у Глеба сразу пропадает намерение поуговаривать, он отходит в сторону. Инстинктивно начинает выполнять команду исчезнуть. “Вас нет!” — звучит в ушах.

Мы же опаздываем! Почему топчешься? — слышит он знакомый, ожидаемый голос и поэтому не вздрагивает, когда Анжела берет его под руку. — Уже начали? — поворачивается она к охраннику.

— Вас ждем… — с иезуитской учтивостью отвечает ей цербер и, помолчав, многозначительно добавляет: — Евгения Ильинична.

Надо же, они знакомы…

Вежливость с приколом, от чего пальцы Анжелы впиваются в запястье Глеба. С силой совсем не девичьей.

И чего сатанеет… Никакая же не новость, что она печатается под псевдонимом. Анжела Анцуп гораздо звучнее, чем Евгения Ильинична Анциферова. Но почему-то бесит ее, когда об этом напоминают. Лет пять назад так в ЖЖ завелась, что предлагала на пари продемонстрировать все документы со своим теперешним именем: три паспорта — российский, старый и новый заграничные, страховое свидетельство и водительские права. В ее блоге была перепалка. Но проговорилась, что бумаги выписаны уже в начале текущего столетия. Именно тогда, судя по интернетовским сведениям, она начала свою борьбу за так называемую “достойную жизнь”, ключевые слова которой — квартира-машина, Лазурный берег, яхта, платья-сумочки всякие… Многого добилась, базовый пункт материализовала, но пока далековато до личного “коммунизма”, при котором, согласно живучей советской мифологии, за полную реализацию способностей (с чем у нее в полном порядке) воздается “по потребностям”. Слишком часто в ее журнальчике мелькают цены на самые разные блага. Настоящая материальная свобода — это как меню в дорогом ресторане: названия блюд без указания их стоимости.

Для себя же Глеб уяснил, что у него нет и не предвидится легитимного ключа, чтобы открыть дверь в Анжелину жизнь, но есть ведь и другие способы проникновения в запертое помещение… Кому, как не следователю, о них знать…

А вот в зал, где начинается пресс-конференция, она его провела. Охранник, уязвивший Анжелу, тем удовлетворился и не уследил за Глебом. Гонор, эмоции чаще всего мешают педантичному исполнению служебных обязанностей.

Чуть помешкав при входе, Анжела мигом ориентируется в заполненном зале и тащит Глеба за собой на два свободных места в глубине второго ряда. Не бросает меня, — радуется он, хотя и понимает, что служит сейчас палочкой, на которую опирается подбитый человек и которую отбрасывают, как только хромота проходит.

— Извините за опоздание, — гундосит невзрачный помощник депутата, пока его начальник самодовольной скалой водружается на сцене. — Виктор Рюрикович с большим трудом выкроил время в своем плотном графике…

Пропуская мимо ушей стандартную преамбулу об успехах комитета, возглавляемого Бизяевым, Глеб осматривается. Примерно то же, что бывает на брифингах прокурорского начальства. Не все удается прогулять, сославшись на текущее расследование. Другое дело — пресс-конференция после поимки им маньяка-детоубийцы, самая первая для Глеба, в которой он ответил на уйму вопросов.

Посадили в президиум, и он онемел. Казалось, журналюги расстреливают его своими въедливыми взглядами. Когда пошли конкретные вопросы, он сперва заговорил не в микрофон, потом слишком близко поднес его к губам, оглушив зал своим сипом, но в конце концов увлекся. Откуда взялось красноречие и куда потом опять пропало… В результате шеф, который взял новичка для демонстрации своего демократизма, был оттерт в сторону и затаил за это. И медийной персоной Глеб не стал — у журналистов короткая прагматичная память.

Публичный успех — как качели. При умелом использовании подбрасывает вверх, а промешкаешь, не так повернешься — и трахнет по темечку.

Голос соседки прерывает горьковатое воспоминание.

— Замешана ли ваша дочь в убийстве Вероники Мазур? — четко, нейтральным тоном, каким равнодушные профессионалы задают проходные вопросы, проговаривает Анжела, не вставая с места.

“Что? Не слышно!” — шипят вокруг.

Анжела спокойно дожидается, когда девица в короткой юбке поднесет ей микрофон, и повторяет слово в слово:

— Замешана ли ваша дочь в убийстве Вероники Мазур?

В шебуршащем зале устанавливается тишина. Довольно-таки зловещая…

Со второго ряда отлично видно, как на холеном загорелом лице Бизяева проступает пот, высверкивают глаза и тут же скрываются за приспущенными веками. Молния, которая может предвещать сильную грозу с ливнем, а может все кончиться по-сухому.

— Моя дочь Светлана Викторовна Бизяева… — Короткая пауза после фамилии и повтор: — Светлана Викторовна Бизяева находится в процессе развода с бывшим мужем…

— Быстро подсуетились, — тихо комментирует Анжела прямо в микрофон.

Девица, служащая ногами для усилителя звука, выхватывает у нее прибор и убегает к задним рядам. А Бизяев невозмутимо продолжает:

— Никакого отношения ни к его бизнесу, ни к его личной жизни моя дочь не имеет. Но мы встретились, чтобы обсудить конкретные вопросы, касающиеся моей депутатской работы, — по-начальнически поучает он. Снова делает паузу, заглядывает в листок-подсказку, потом поднимает голову, чтобы осмотреть зал. Приструнивает аудиторию взглядом и читает то, что написали референты: — Вы все знаете, что, говоря словами Зощенко, культура падает. Научная культура в том числе…

Без присмотра народ снова начинает переговариваться. Бизяев реагирует: отрывается от бумажки и продолжает своими словами:

— Наш комитет активно борется со лженаукой. Термин этот уходит в Средние века. Мы можем вспомнить Коперника, которого сожгли за то, что он говорил: “А Земля все-таки вертится!”

Шумок в зале. На фоне эффектной ссылки на Зощенко, подготовленной помощниками, последовавшая импровизация кажется совсем уж вопиющей. Журналисты попались не очень темные и начали азартно демонстрировать свою осведомленность. Чем меньше знаешь, тем приятнее уличать других в невежестве. До Глеба доносится: “Коперник дожил до семидесяти лет и скончался от инсульта… Про землю сказал Галилей, которого никто не казнил, а сожжен был Джордано Бруно за мистические опыты и поклонение демону Гермесу Трисмегисту, что тогда было нарушением закона, уголовным преступлением и каралось смертью”.

Анжела, как все, не смолчала и прошипела на ухо Глебу:

— Культ Джордано Бруно существует только в России… Папа Римский сказал одному моему другу, что Бруно невозможно амнистировать, пока не подтверждена его еретическая теория множественности обитаемых миров: “Вот найдите инопланетян, тогда можно будет обсудить!”

А доктор экономических наук, сообразив, что сморозил глупость, продолжает отчет уже по бумажке, но с первого ряда его громко перебивают:

— А это правда, что вы подарили жене министра тяжелой промышленности свой портрет с надписью “Будущий президент России”?

— Чушь собачья! — кричит Бизяев, слишком близко наклонившись к микрофону.

В зале слышится только резкий, оглушающий рык — как будто зверь нападает на жертву, — и с задних рядов просят: “Что?! Повторите?!”

— Товарищи, прошу вас, не отклоняйтесь от темы! — умоляет ведущий.

Спасти ситуацию пытается дисциплинированный комментатор государственного телеканала:

— Как вы полагаете, уважаемый Виктор Рюрикович, когда будет вторая волна экономического кризиса и как она подействует на нашу экономику?

И кривовато улыбается, получив в ответ оплеуху:

— Я не специалист по плаванию!

— При чем тут плавание? — вспыхивает Анжела, наклонившись к Глебу.

— Шутка юмора. “Волна экономического кризиса”, — вычленяет он журналистский штамп. — Хорошие пловцы любят высокую волну, ловко ее используют, а экономисты, видимо, бессильны.

Возникшая близость с Анжелой радует Глеба. Его ноздри впитывают сложный аромат, который излучает кожа соседки. Ни одной кислой нотки, только легкие цветочные, молодящие оттенки.

А аудитория уже распоясалась.

— Корреспондент интернет-издания “Компромат”, — представляется в микрофон невысокая безгрудая девчушка. — Вот перстень у вас… на правом безымянном пальце… — говорит она, запинаясь и краснея от своей смелости.

Бизяев инстинктивно приподнимает правую руку. Луч от прожектора, освещающего сцену, попадает на большой бриллиант в массивной золотой оправе и начинает свою радужную игру.

— Говорят, что драгоценность стоимостью полмиллиона долларов подарил вам Япончик. Это правда? — глядя себе под ноги, спрашивает журналистка.

— Чушь собачья! — уже спокойно говорит Бизяев, убирая руку с перстнем под стол.

Выдержка железная, но инстинкты не отменишь, сколько власти в кулак ни собери.

— Товарищи, прошу вас, ближе к теме! — референт не оставляет попытки помочь шефу.

И тут другой шеф, шеф-редактор сайта “СибирьПолит.Ру”, пухленькая блондинка с аппетитным декольте, называет себя в микрофон, идет к президиуму, по пути поясняя народу, что передает Бизяеву открытое письмо, подписанное несколькими десятками журналистов из Кузнецка.

— Вы здесь сидите на пресс-конференции, очень достойный и милый человек, — добавляет она. Звучит как издевка. — И мало кто знает, как вы себя ведете, оставшись наедине с журналистами. Как хамите им.

— А вы со мной наедине хоть раз оставались? — похотливо оживляется Бизяев.

— Слава богу, нет. Но мои корреспонденты и многие сотрудники других СМИ мне достаточно рассказывали. Как вы во время интервью сидите и в зубах ковыряетесь. Мясо выковыриваете.

— Свинину или говядину? — барственно кокетничает депутат.

— Я больше не могу! Все равно дальше уже фуфло пойдет, — вставая, громко говорит Анжела и, выпрямив спину и отвернувшись от президиума, медленно идет из зала. Шествует.

Почти два десятка журналистов следуют ее примеру. Глеб тоже.

— Ох, нарываетесь, Евгения Ильинична, — шепчет-шипит охранник, придерживая дверь, которую распахнула Анжела.

Угроза прозвучала. И Глеб, чувствуя свою нужность — защитник! — отстает на полшага, чтобы прикрыть тылы. Ну, и чтобы не так явно было, что он ростом чуть ниже своей спутницы.

Они молча минуют лифт, который надо еще ждать, а и лишней секунды тут не хочется проторчать, сбегают по лестнице вниз и выходят на Зубовский бульвар.

— Тебя подвезти? — не похоже на себя, по-доброму предлагает Анжела, когда ее розовая красотка подмигивает фарами и пищит в ответ на нажатие кнопки дистанционного ключа.

“Ты”? Глеб хмурит брови, собирает лицо в щепотку, чтобы не выдать свою радость, и, четко проартикулировав “спасибо”, одновременно с Анжелой залезает в машину. Не учитывает, что у “порша” низкая посадка, и словно проваливается в яму. Вроде как ему указано: знай свое место…

— Бедная Ника! — говорит Анжела, трогаясь с места. — Неужели ты с этим хреном ничего не можешь сделать?! Ну есть же у прокуратуры какие-то рычаги, блин! — стучит она по рулю, притормаживая у первого светофора.

Не решаясь пока “тыкать”, Глеб старается избежать прямого обращения:

— Я попытаюсь, конечно… Но мне никто не даст разрешения... Да и что толку от официального допроса?! Придет с самым хитрож… — запнувшись, он поправляется, — хитроумным адвокатом и ни на один вопрос не даст прямого ответа.

“Нытик какой-то получаюсь! — мысленно одергивает он себя. — Надо срочно поменять тональность!”

— Мы выяснили, что подозреваемый вылетел чартерным рейсом на Кипр… — Глеб пробует говорить официальным языком, но рядом с естественной Анжелой такой тон так же нелеп, как… как черный смокинг на пляже. В голову приходит сравнение, которое, наверное, могла бы придумать и Анжела… Рядом с ней все другое. — Не вечно же Олег будет бегать, — поворачивается Глеб всем корпусом к Анжеле, чтобы восстановить чуть было не пропавшее ее доверие. — Никуда не денется. За его квартирой я установил наблюдение...

Расслабившись, Глеб вытягивает ноги. Ему удобно, но и для рослого мужика тут не тесно. Морда у машины вытянутая, любой поместится… Интересно, кого она тут возит? Такая женщина всегда окружена поклонниками… Ничего, у всякого соперника можно найти слабое место. В случае чего, использую свои возможности…

Так бы и ехал бесконечно. Но, как назло, ни одной пробки…

— Слушай, а тебе куда надо? — Анжела поворачивается к Глебу, притормаживая возле железных ворот. — А то я уже приехала. Может, кофеем тебя напоить? — смотрит она глаза в глаза тем многозначительным женским взглядом, лучи которого покалывают мужские нервные окончания.

Глупо отказываться.

19. Глеб

Первый висяк сунули сразу после защиты диплома в юракадемии. Тогда подфартило — по рекомендации препода временно взяли в следственный комитет на место генеральской дочки, убывшей в декретный отпуск. Дело было никому не интересное. Рядовая проверка проводилась, вот и скинули на новичка.

Убийство трехлетней давности. Казашка, торговка с рынка на “Багратионовской”, заявила о пропаже девятилетней дочери. Девочка дома нянчилась с братом-грудничком, в школу не ходила. В обед мать пришла покормить ребенка, а тот один-одинешенек, уже сипит, посинел от натуги. Вот совсем как в Никином случае — не могла мать добровольно бросить кроху, так и там явно кто-то увел малолетнюю няньку. Вскоре местная шпана наткнулась на ее тело с проступившими синяками на бедрах, в промежности, со странгуляционной полосой на тонкой шее — на заброшенной стройке была присыпана щебнем. Убийцу с тех пор якобы ищут. “Мать на контакт не идет”, — записано в деле. Теперь-то знаю — мигранты все скрывают, а если вдруг откровенничают, значит — врут. И часто просто на всякий случай, по привычке скрывают даже некриминальную правду, которая им всегда выходит боком.

Но тогда заметил, что мать не разговорили. Возмутился. Несколько дней почти без сна просидел в архиве — вычленял похожие убийства за последние годы не только в Москве, но и по стране. Отобрал те, где у жертвы была безмужняя мать-беженка… На трех трупах из Саратова, Ижевска и Липецка чувствовалась одна и та же рука-убийца. Вурдалак вводил палку в половые органы после того, как сам там побывал, на двух телах нашли его слюну, смешанную с кровью убитых, а на одном следователь унюхал запах ацетона и педантично запротоколировал это. Без выводов. Ни одна безутешная мать не призналась в наличии любовника, соседи молчали. Тупик.

И тут повезло. Пропала девятилетняя дочь районной банкирши. Мамаша, видимо, заплатила кому надо, и всех моментально бросили на поиски. Собака в тот же день взяла след — тело было спрятано в заброшенном коровнике, в паре километров от банкирской дачи. Тоже палка, тоже кровь в промежности, словно размазанная языком. И еле уловимый, не выветрившийся еще запах ацетона — я специально поехал на труп и принюхался. Никому ничего не говоря, прошерстил окружение девочки. Выяснил, что в дом недавно взяли одинокую беженку-кухарку, которая заказывала специи для готовки у своего земляка. Пошел к нему в лавку, всю дорогу маясь: вдруг подозреваемый уже смылся? Но тот, видно, так был уверен в своей безнаказанности… И, как большинство маньяков, кайфовал от внимания к себе.

Нравится им обсуждать обстоятельства своего преступления. А когда человек испытывает удовольствие, он расслабляется, контроль ослабляет, и при длительном, умелом допросе в чем-то прокалывается. Уж если переступаешь закон, то лови кайф от скрытости содеянного, а не от болтовни о нем! Тайное знание — такая сила! Вечный двигатель!

Ну а убийца подтвердил, что утром доставил товар и сразу, мол, ушел. Чистенький, аккуратно одетый. Угодливо и подробно отвечал на вопросы…

Не слова его выдали, а сахарный диабет. Я попросил показать, какой дорогой тот шел на дачу банкирши, — вывел на улицу, чтобы аромат специй не перебивал натуральный запах тела. Принюхался к торговцу и уловил запах гнилых яблок. Тот самый ацетон. Сделали анализы, слюна оказалась та же, что в прошлых делах.

Имя мое попало в доклад министру, временная работа стала постоянной, Вику как раз тогда встретил… Но этот громкий успех, как ров вокруг замка, слишком надежно отгородил от работающих рядом. Коллеги как должное хлебнули односолодового вискаря — выставил им с небольшой премии. А единения не получилось. Хорошо хоть не как в песне: “У нас стахановец, загладовец — и надо ведь, чтоб задавило именно его…”

Благодаря отстраненности не понадобилось потом отталкивать прилипчивых коллег, как было в институте, и вроде бы не нажил врагов, зацикленных именно на мне. Из больно уж добротного материала получился барьер, сооруженный судьбой.

20. Ада

Чуть позже туда же, к Анжеле, направляется Ада. Повернув на Поварскую, она бросает взгляд на часы. Плохо рассчитала: до назначенного времени еще минут двадцать… Надо будет поточнее прохронометрировать маршрут от своего дома, чтобы потом не болтаться почем зря до назначенного срока.

А пунктуальность необходима. Однажды пришла к клиентке всего на пять минут раньше. В подъезд — так же, как у Ники, — пропустил выходящий жилец, поэтому не известила звонком в домофон о своем появлении. Медленно поднялась пешком на третий этаж… И вот картинка: дверь нужной квартиры, единственной на площадке, приоткрыта. На пороге хозяйка в неглиже премило прощается с накаченным массажистом. Объятия, мужскую руку на груди и вульгарное “лапусик” истолковать как просто дружеские невозможно. Дело было за день до свадьбы клиентки с государевым министром, годящимся ей в отцы. “Протрепешься — берегись!” — зашипела застуканная так злобно, что у Ады под мышками помокрело. Пришлось заскочить в ванную, чтоб не вонять. Руки дрожали, когда сооружала прическу на голове невесты. Ни с кем, конечно, потом словом об инциденте не обмолвилась, но все равно клиентку потеряла: больше та ее ни разу не позвала и никому не порекомендовала.

“Пять минут, пять минут, — это значит очень много”, — напевает Ада, переиначивая знаменитую песенку. Неприятное воспоминание не портит настроения: черт с ними, с клиентками, не нужен ей теперь никто, кроме Анжелы. Потом, когда мы по-настоящему подружимся, можно будет приходить, конечно, в любое время, и без предупреждения, а пока…

Пока лишнее время надо куда-то деть. Первым попадается по пути одежный магазин. Щуплый парнишка в самой модной стрижке — аккуратные виски, короткий затылок и акцент на челку, — не отходя от стенда, лениво и, кажется, пренебрежительно осматривает ее с головы до ног. Шага навстречу не делает, а только чуть растягивает губы в причитающейся каждому визитеру улыбке. Ни миллиметра больше.

Наметанным глазом распознал марку моего тренча — “прет-а-порте”, увы, а не “от кутюр”, вмиг и правильно оценил мою покупательскую валентность, понимает Ада, взглянув на ценник коктейльного черного платья, которое так пригодится, когда Анжела позовет с собой на тусовку.

Сосредоточенная на своих мечтах, Ада не допускает, что продавец всего лишь комплексует из-за низкого роста — рядом с ней он выглядел бы уж совсем коротышкой. Потому, скорее всего, и не подходит.

Побродив по просторному, эстетно декорированному магазину, Ада обнаруживает, что тут есть еще и подвальный этаж, но спускаться туда под презрительными, как ей кажется, взглядами молоденьких продавцов как-то не тянет. Хотя время есть, да и интересно, что там… Может, распродажа какая… Или платье подешевле, которое, если намекнуть, вдруг ей Анжела подарит?..

Звонок мобильника помогает принять решение. Ада достает из сумки свой престижный “Верту”, дает ему поиграть, чтобы скучающие нахалы-продавцы заметили знаковую модель и произвели переоценку ценностей, и только тогда из кондиционированного магазинного холода выходит на улицу: неаристократично говорить по телефону в публичном месте.

Воздух с заботливой теплотой окутывает прохожих. Высокое ясно-голубое небо, если задрать голову, делает просторным, свободным заставленное домами пространство. Мысли направляет вверх, подальше от бренности, в философские выси.

Но ничего этого Ада не замечает, пытаясь сбросить морок забитости. Не умеет она привлекать природу в соавторы своей жизни.

— Ты чего не отвечаешь?! — по-хозяйски упрекает из трубки надтреснутый хрипловатый голос.

Кто это? Набор цифр на экранчике телефона не помогает догадаться, но интонация звучит знакомо. Вроде все постоянные клиентки внесены в телефонную книгу… А, это забытая Светлана Бизяева... Мадам никогда не называет себя, считая, видимо, что и так ее все должны знать. Хотя голос низкий, унисексовый, манера говорить у нее довольно специфическая: бросает отрывистые, часто неоконченные фразы, иногда слова друг с другом не согласовывает, не обращается по имени… На курсах по правильному речевому общению, на которые Ада потратилась, чтобы соответствовать своим целям, все это считалось плебейским, недопустимым для образованного человека. Может, не со всеми Светлана так говорит, но другого, вежливого разговора Ада от нее не слышала. Совсем неудивительно, что муж от нее загулял.

Но мне-то что — мне с ней детей не крестить… Скоро никто из них мне будет не нужен…

Так и хочется послать ее куда подальше! Сбивает настрой! Неделю назад назначила встречу, так зачем проверять?! Я никогда никого не подводила!

Но огрызнуться Ада не рискует — мало ли что… Насторожится… Оставить реплику без ответа — единственное, что она себе позволяет. Молчание сбивает спесь.

И точно, Светлана начинает объяснять:

— Я переехала, запиши адрес. Это где-то у черта на куличках, на самом краю Москвы… Кажется, там метро есть, “Крылатское”... Разберешься! Прям сейчас можешь?

— Нет. Буду вовремя, — отрубает Ада.

Это Крылатское-то на краю? А мое Бибирево где тогда?

Запоминая адрес, она догадывается, почему не сразу узнала голос Светланы: та явно чего-то боится… Себе в этом не сознается, но страх, загнанный внутрь, проступает. Уже все, что надо, сообщила, а на отбой не нажимает… Вцепилась в меня как в соломинку…

— Ну, до встречи, — как можно ласковее говорит Ада и отсоединяется.

Что ее напугало? Вроде наоборот, должна радоваться: соперницу-то устранила. Я бы ликовала!

Никуда больше не заходя, Ада прямиком идет к нужному дому. У калитки нажимает на кнопку, называет номер квартиры, и невидимый охранник пропускает ее во двор. Не спрашивает, кто… Видимо, запомнил.

Но все равно рановато. Сколько еще надо подождать?

Пять минут на скамейке в центре ухоженного пятачка-сквера без единой мысли, с пустой, заторможенной головой, успокаивают. Как в теплой ванне полежать... Приятно же не торопиться, не решать никаких проблем.

И вот ровно четырнадцать ноль-ноль. Даже жаль, что уже пора…

На табло домофона у подъездной двери Ада набирает нужный номер. Ни слова в ответ. Ее нет дома? Но тут замок начинает зудеть.

Растягивая приятное предвкушение, Ада медленно поднимается по лестничным маршам, обнимающим лифтовый столб. Всего-то тройка этажей. На аккуратно побеленной стене самодельный плакат, приклеенный скотчем: “Не курить”, а рядом с ним, на подоконнике — консервная банка, полная окурков. Богатые тоже свинячат… Но в основном — полный порядок. Ни тебе матерных граффити с орфографическими ошибками, ни жвачки, прилипающей к подошвам так, что не отодрать потом, ни смачных харчков, на которых можно поскользнуться, ни скомканных чеков… — ничего из того, что раздражает Аду в ее рабоче-крестьянском Бибиреве.

В этом, только в этом мире я хочу жить!!!

Перед последним поворотом она замирает, услышав голос Анжелы: “Пока!” И мужской баритон: “Спасибо. Я завтра позвоню”. Дверь захлопывается, по лестнице сбегает невысокий темноволосый дядька с острым подбородком. Дово-о-льный! Так его распирает от радости, что здоровается — наверное, машинально — с незнакомкой…

Ада в ответ кивает, не раскрыв своего рта. Она уже слышала этот голос… Совсем недавно. Сосредоточившись, она перебирает всех мужчин, которые сказали ей хоть пару слов в последние дни. Немного. В метро парень спросил: “Выходите?” Как наждаком по ушам прошелся. Не он. Тут бархат, а не наждак… В “Ашане” таджик велел посторониться, чтобы провезти нагруженную тележку. Все? Старикан, впустивший в Никин подъезд, что-то пробормотал… Был же еще кто-то… Да не все ли равно! — одергивает она себя, но так просто от вопроса не отделаться. Жужжит, как назойливая муха.

И тут Ада вспоминает телефонный звонок. Не тот ли это следователь, который Никиных убийц ищет! Что он тут делал? Допрос с доставкой на дом?

Рука сама достает мобильник, и пальцы вызывают самодельный клип. Проверим. Поникшая Ника, рука-убийца… Уф, все на месте.

Витька, не к ночи будь помянут, научил собирать улики и подтверждать алиби. Помогала ему к экзаменам готовиться… В основном по медицинской части. Оказалось, институтские знания не забылись... Душа в душу жили. До того, как обнаружился ее изъян.

Нет, не только из-за меня он такой стал… Работа довела.

Совсем недавно наткнулась в Интернете на саркастическое объявление, которое с первого раза запомнила слово в слово — настолько оно правдиво описывало Витькину жизнь:

“Приглашаем на работу.

Приходите на службу в органы внутренних дел.

Только у нас:

— ненормированный рабочий день;

— один выходной в неделю;

— высокая заработная плата (до 150 у. е.);

— возможность переходить улицу на красный сигнал светофора, заплывать за буйки, стоять под стрелой и другие льготы:

— множество уникальных шансов реже видеться с родными, близкими и друзьями, а также узнать компетентную оценку своих возможностей от лучших профессионалов сыскного дела и гражданского населения;

— за максимально короткий срок вы сможете приобрести широкий букет различных хронических заболеваний (от начальной стадии алкоголизма, язвы и гастрита до глубокого маниакально-депрессивного психоза).

Проверьте себя на прочность!”

 

Так что бывший муж кинул не только ее, но и работу. Со своего участка ушел. Куда? Может, и вовсе не судмедэкспертом работает… Среди врачей, что ли, его поискать?

Но скрытность его — не сюрприз. И ее учил не откровенничать, когда помогала с экзаменами. Делился профессиональными навыками… Так расплачивался с ней за помощь?

Все-таки правильно, что она выбрала молчание. Чувствуешь себя не такой уязвимой, когда о тебе ничего не знают.

Сперва-то рассказывала о себе клиенткам, думая, что так легче завоевать их расположение. Наивная была. Большинство сразу переводили разговор на себя, используя каждую минуту оплаченного времени, чтобы разузнать что-то полезное для гигиены, или хотели за те же деньги еще и психолога поиметь. Были, правда, и воспитанные, слушали, не перебивая, но выяснилось, что они ничего о ней не запоминают. И когда вполне симпатичная генеральша, которой она проговорилась про свою невозможность иметь детей, чуть позже, в этом же разговоре, механически спросила: “У вас сын или дочь?”, Ада окончательно замкнулась. И ничего. Выслушивай, изображая заинтересованность, поддакивай — и им кажется, что хорошо поговорили.

В результате Ника не догадывалась, что ее парикмахерша причесывает соперницу, и Анжеле незачем знать, что после нее у Ады назначена Светлана. Тем более что та просила никому о встрече не говорить. Какая-то новая квартира в Крылатском… С чего бы это?

Ладно, поторапливайся. А то Анжела подумает…

…Увы, ничего Анжела о ней не подумала. Была чуть размякшая, рассеянная. Вопросы оставляла без ответа, вскочила со стула, не дождавшись, пока Ада как следует растушует жидкие румяна… Ни с того ни с сего на ее гладком, совсем не пористом лице начинала блуждать довольная улыбка, мешающая ровно обвести контур чуть припухших губ.

Так ведут себя женщины после хорошего секса — это наблюдательная Ада знала. Хотя и не по собственному интиму. Сама она некогда старательно изображала удовольствие, чтобы поскорее увидеть штамп в паспорте и больше не заботиться о временной регистрации, а потом, когда заполучила желаемое, — расслабилась, но естественной радости так и не обрела.

Что до Анжелы… Она вообще будто не замечает, что Ада — живой человек, жаждущий внимания, требующий общения, а не бытовая машина по обслуживанию. Из разряда: пылесос, посудомоечная машина, кондиционер… Да нет, даже попроще: приборы надо каждый раз включать, задавать им программу, Ада же и сама знает, что нужно. И чем лучше она справляется со своей работой, тем меньше ей внимания…

Тогда, может, стоит испортиться?..

21. Анжела

Такой молчаливый… Тише тени прошел. Профессиональное, наверно…

Минималист в общении. Заразительно. Попробую и я не болтать. Поможет наблюдениям.

22. Светлана Бизяева

Катерина ушла, и мандраж вернулся. Надо было упросить ее дождаться Ады.

Не зная, куда себя деть, Светлана подходит к окну, распахивает его и смотрит вниз. Внутри екает от страха. Двадцать третий этаж, двадцать три года… Зачем это совпадение? Что, после следующего дня рождения перебираться выше, или двадцать три — ее предел?

Тут и свет, и простор, а все равно как в темнице. Рюрикович заточил. И надо же, было куда — как раз квартира новая подоспела.

Воспоминания, картинки из прошлого перемежаются на какой-то бешеной скорости, но так четко, как бывает только…

Отец будто знал, что понадобится берлога. Специально торопил нанятого дизайнера, а когда что-то стопорилось, шло не по его графику, безжалостному к человеческим слабостям, то, удивляя всех, только не Светлану, сам вмешивался: вызывал прораба и даже распекал маляров и паркетоукладчиков…

Обычная его манера — до немыслимого минимума сжимать сроки от возникновения идеи до ее реализации. Будто ставку в казино делает… Только не на судьбу полагается, а на себя, на свою власть над людьми. А если кто не соответствует или вдруг по незнанию рогом упирается, то… Нет человека — нет и проблемы. Иногда кажется, что он, как культурист, наращивает свою властную и денежную мускулатуру именно для того, чтобы упиваться этой бесчеловечной скоростью.

“Поосторожней! Папаша у тебя дотошный… Во все вникает…” — ворчал прораб, передавая Светлане облатку с таблетками и такой изящный, почти как игрушечный, браунинг. Случайно выяснилось, что мастер еще и надежный доставала. Позвонишь ему — и максимум через час получаешь то, что нужно. Заначку-то делать опасно — обыск возможен в любую минуту. И если отец обнаружит препарат, то точно совсем изолирует. По-настоящему. Безжалостно…

Слеза набухает в глазу, но Светлана промокает ее бумажным носовым платком и велит себе не каркать. Пока-то не настоящее заточение… Отец вон сам прислал Катерину. Неужели специально выписал из ее Испании? Заботится… Знает, как она может успокоить человека. Жаль, я неприбранная была. Вот если б после Ады… Просила же эту молчунью раньше приехать!

Но и так было здорово! Как это у Катерины выходит? Вроде просто чаю попили, поболтали ни о чем… А чернота одиночества разбавлена.

И чтобы она опять не сгустилась, сейчас самое время подбодриться.

Светлана подпарывает толстый наматрасник, достает из угла пару колес и натыкается на маленький плоский браунинг... О, пригодится… Явится кто — скажу, что у меня бесшумный…

Она всухую проглатывает голубые овальные таблетки и идет к окну в спальне, за которым в это графическое время суток можно разглядеть каждую сталинскую высотку, каждый новосляпанный небоскреб. Черно-белая панорама Москвы… Но сейчас чисто вымытое стекло как будто покрыто амальгамой. Зеркало, в котором видит она только себя, только свою жизнь. То же самое — если уткнуться в книжку или в телик.

До ее шестого класса отец был плотно занят своей карьерой и не вникал в детские проблемы. Уходил на работу — она еще спала, а когда приходил — откуда ей знать, но точно после десяти вчера: именно в это время ей полагалось если не спать, — то не разрешалось выходить из своей комнаты в дальнем конце огромной квартиры в Брюсовом переулке. Они переехали в нее из третьего по населению города России, когда отец за один год прыгнул вверх на несколько карьерных ступеней. Кто-то там умер или погиб, или убили его… Светлана подслушала телефонный разговор мамы с бабулей, но поскольку ей внятна была лишь материнская линия защиты, то она не четко поняла, за что бабушка с другого конца провода нападала на отца. “Ему завидуют, поэтому и наговаривают. Виктор никого не может лишить жизни! Никого, ни за что!” — убеждала мама не только бабушку, но и себя.

Для того, чтобы самой верить мужу, верить в мужа, мама вообще перестала с кем-нибудь общаться и почти никуда не выходила, совсем как знатная китаянка. Тех слуги выносили в паланкине, а она… Когда она должна была сопровождать отца на какой-нибудь правительственный прием, то пару шагов делала от порога до “мерседеса” — шофер придерживал сперва подъездную дверь, потом распахивал заднюю дверцу машины, а мама ныряла в ее нутро. Вот и вся “прогулка”. Обычно же мать отдавала распоряжения прислуге и вызывала на дом весь штат, обсуживающий ее красоту: густые волосы до лопаток — натуральная блондинка без искры седины, эталонные пропорции виолончельного тела, упругая гладкая кожа, которую удавалось погладить в разных местах, прежде чем мать отмахивалась от Светланы, как от прилипчивой мухи, и снова уходила в себя… И вся эта роскошь досталась только ей, дочери не обломилось даже малюсенькой частицы. Ничем не поделилась мамаша.

Светлана ежилась, когда мать, не повышая голоса, меланхолично, но бесповоротно выгоняла очередную парикмахершу или портниху. Внутри холодело от этого равнодушного спокойствия. И в знак протеста она наказывала своих кукол за то, что те сердились друг на друга. В общем, до шестого класса она была обычной доброй девочкой… Замкнутой, но не настолько, чтобы стать парией в классе. До тех пор, пока отец не заметил, что дочь — вылитый он в женском варианте: широкоскулое лицом с низкими, почти сросшимися бровями (Ада упаривается, выпалывая эти заросли), плоский ширококостный круп, коротковатые ноги… “Бедная”, — пробормотал он тогда вслух и принялся выковывать из дочери бойца. Чтобы ему угодить, Светлана как бы раздвоилась: наедине с собой, то есть засыпая ночью и просыпаясь утром, — была прежней задумчивой девочкой, а в остальное время суток, окруженная учителями, тренерами, одноклассниками, научилась требовать, приказывать, угрожать. Раз надо…

Когда не хватала куража, потихоньку от домашних принимала таблетки, которые можно было без проблем купить в ее элитной школе. Прочувствовала, как всего одна белая, голубая или розоватая шайбочка меняет цвет жизни. Из черно-белой тесноты попадаешь в яркий многообещающий простор. Тратила свои деньги и осторожно подворовывала из ридикюля, в котором всегда была крупная сумма на хозяйство и на материнскую красоту.

Мысли не было ослушаться отца и не ломать свой характер, тем более что его-то самого именно такие манеры вознесли на самые верхи. И еще, конечно, круглосуточная включенность в работу.

Как-то в воскресенье к нему домой зашел Олег, чтобы подписать суперсрочные бумаги.

Почему Светлана предложила одному из министерских клерков подождать отца, кофе сама сварила первый раз в жизни… Риторический вопрос… “Пала жертвой мужского обаяния…” — что-то в этом роде.

Тогда, пять лет назад, взбунтовалась в первый раз. Попросила отца сесть на диван и прямо перед ним выпотрошила себе в ладонь две упаковки снотворного, добытого криминальным способом — стащила у маминой врачихи чистые рецептурные бланки и скопировала подпись. Придумала этот финт, чтобы не засветить источники регулярной добычи амфетаминов, которыми в период слепой влюбленности почти и не пользовалась. Понимала, что когда отец спросит, откуда взяла, она расколется.

“Не разрешишь замуж за Олега выйти — проглочу прямо сейчас!” — сказала тихо, глядя ему прямо в глаза.

Поверил.

Убедила себя, что станет “последней и решительной” в Олеговом донжуанском списке. Не столько на его обещания клюнула, сколько понадеялась на свою страсть — на двоих хватит с лихвой. А если совсем уж честно, — и на то, что он от отца зависит. Знает, с кем имеет дело…

С первой же постели замечтала о ребенке, о сыне. Как о надежном способе привязать к себе Олега и отца задобрить — тот явно мечтал о наследнике. Никак не получалось. Принимала меры. Ровесники учились, а она лечилась. Выдержала. Нюхать перестала, таблетки — только те, что врач прописал. На воды во Францию ездила. Папаша и там не оставил своими заботами — прислал своего тамошнего партнера для инспекции. Симпатичный такой большеносый джентльменчик без мизинца на левой руке. Из Парижа примчался на целые сутки. Так старался, так ухаживал целый день, что она решилась… Отдалась как донору. Хоть обследование показало, что у Олега по этой части все в порядке, но не получалось... Может, у них с мужем несовместимость. Попытка не пытка. Да и в тот день как раз пришел имейл от подруги, где среди прочего сообщалось: “А у твоего законного, говорят, романчик на стороне…” От сплетни тогда отмахнулась — не в первый и не в последний раз клевещут, но все равно мерзопакостно. Забылось на ночь с девятипалым.

Благодаря терпению и семью не порушила, и в конце концов отменила смертный приговор своим будущим детям. Родила Никиту. Но тут сразу началось…

Оказалось, что не так умен ее неверный, как хотелось бы. Хотя ловок… Пришлось попотеть, чтобы точно знать. Ада помогла. Невольно, конечно.

Обычно Светлана вызывала обслугу, когда мужа нет дома — жаль было каждого часа, когда они вдвоем… Тем более что их, этих кусочков интима, перепадало все меньше… Много трудится, старается! Но и отца вон тоже дома все детство не было, так что это не казалось уликой. Не видела в этом никакого криминала, пока парикмахерша не напоролась на Олега, выходящего из дома. Как-то удивленно Ада с ним поздоровалась… “Вы что, знакомы?” — вырвалось тогда у Светланы. Ну, от этой молчуньи ничего добиться не удалось, Олег тоже отпирался. Мол, он же воспитанный человек — автоматически с каждым здоровается, кого встречает в своем доме.

Не хотелось подключать отца, тем самым подтверждая его правоту, но без его помощи как обойтись?..

Молоко даже пропало в тот день, когда узнала, что у ее сыночка, у ее Никиты есть сводная сестра-ровесница... Олег подтвердил свою отцеспособность в другом месте. Если б не таблетки, Светлана кого-нибудь убила бы — себя, Олега или Веронику эту… Говорят, что мужчинам всегда нравятся женщины одного типа, но разлучница же совсем на меня не похожа… Полная противоположность! Значит… Сил нет додумывать, что это значит…

Господи, зачем я папу не послушалась, почему не услышала “он по расчету на тебе женится”? Отец все знал, все предвидел… Даже то, что мне понадобится укрытие? Что ни дача на Новой Риге, ни городские апартаменты на Сивцевом Вражке не сгодятся? Сыщиков, конечно, туда не пустили, но охрана доложила, что следят...

А ведь отец говорил, что покупает эту квартиру просто так, на всякий случай. Точно ведь не для сдачи внаём. Но и жить тут вроде было некому — у всех родственников есть, где зад приземлить.

Секретный бункер…

Все уже оборудовано, мебель новая, холодильник набит…

А прораб, кто все это ему делал, не настучит в органы?

Вряд ли осмелится, у отца не побалуешь. Стоило одному строптивому исчезнуть, как остальные поняли, что лучше не испытывать судьбу.

“Никому не звони, ни с кем посторонним не общайся!”

Перестраховывается папочка. Ликвидаторы меня не видели, не со мной договаривались… Олег меня тоже не выдаст, да он и не может — из кипрской ссылки ему не дотянуться.

Как тут все-таки одиноко…

Если б молоко не пропало, то Никиту с нянькой мне бы оставили… А так…

Да не могу я больше тут одна куковать! Катерина, Ада приедет… И все? А что дальше?

Пусть Ада подольше побудет… Часа четыре, пять… Это спасение, а не преступление. Папочка и не узнает, что я его ослушалась. А она сделает все, что умеет. Потом, может, удастся уснуть…

Звонят… Уже Ада? На полчаса раньше... Неужели изменила своей утомительной точности?

Или Катерина вернулась?

Светлана жмет на кнопку, отпирающую дверь подъезда, распахивает дверь в квартиру и прячется за ней. Пистолет в руке добавляет страху. Слышно, как бьется сердце, как гудит лифт... кабина останавливается на ее этаже, но никаких шагов не доносится…

Смотрит в щель между стеной и дверью и видит, как невысокий человек в капюшоне перешагивает ее порог… Она выскакивает из укрытия и направляет на него свой браунинг. От испуга не может раздвинуть губы, чтобы вытолкнуть застрявшее в голове: “Убью! Я его убью! У меня бесшумный!” — старается выкрикнуть она, но вместо звуков вылетает какой-то сип и — тоже бесшумно — пули, одна за другой… Потом ее валят на пол, потом…

Не смогла отсрочить свою смерть…

23. Анжела

Повезло со стилисткой, понимает Анжела, когда после ухода Ады офигевает от себя в зеркале. Кожа на вид — ну чистый шелк, так и тянет провести пальцами по своей щеке, погладить… Нельзя: румянец сотрешь, а он — не отличишь от естественного… Волосы уложены как надо. Если дождь-ветер не пустит насмарку Адины праведные труды, то весь вечер можно не заморачиваться заботой о внешнем виде. Это выгодно: в свободную голову залетают нетривиальные мысли, без которых светские обзоры пресноваты и тягомотны.

А девица что надо — язык не распускает, незаметна, рука легкая и точная… Поберегу ее… Никино наследство...

— Эх, Ника, Ника… — вырывается у Анжелы.

И боль, и стыд. За то, что не защитила, за то, что не каждую минуту пресловутый пепел Клааса стучит в сердце, за то, что непонятно — кому и как мстить… Подозревать каждого… Противно!

И тут боль словно отпускает… Легче становится. А почему — думать не хочется.

И за эпизод с Глебом нисколько не стыдно. Жертвовать собой оказалось даже приятно. Блядки со следователем, может статься, — единственный шанс как-то контролировать процесс, не дать Бизяеву похерить Никино дело.

Лучше в пучину, чем в кручину. Действовать надо!

Как?

Что делать?

Увы, никаких новых идей не возникает, и тогда совесть подсказывает: Лиля! Как там она? Позвонить бы… Но взгляд падает на часы, и Анжела понимает, что давно уже пора в путь-дорогу.

Нет ничего хуже, чем светское мероприятие в рублевской деревне! Если без задержек ехать, то минут за сорок можно домчаться, но всегда поджидают какие-нибудь обломы. Как-то в пробку угодила даже поздней ночью, когда оттуда домой возвращалась. Так сейчас-то я загодя еду! Куча времени до шести. Правда, сегодня мне нельзя опоздать: организаторы премьеры обещали проход по ковровой дорожке с объявлением моего имени. Приятный пустячок. Хоть и маленький, но все же шажок в карьере. Репортаж по всем каналам промелькнет…

В далеко не самом худшем настроении Анжела выруливает на Садовую-Кудринскую. И на внутреннем, и на внешнем кольце плотненько забито, но машины кое-как все же движутся. Всего-то надо до Маяковки и там развернуться! — подбадривает она себя, с трудом пробираясь в средний ряд. Есть соблазн перестроиться в крайний левый, в котором чуть попросторнее, но тогда не успеешь вывернуться — и увлекут в тоннель под Тверской, откуда с полчаса протелепаешь до следующего разворота. И это обычное Садовое кольцо, не перекрытое для начальства, а что ожидает на Кутузовском, на Рублевском?..

Не каркай! Вдруг пронесет! Не в пять же часов начальство заканчивает рабочий день! Главные мигалки едут гораздо позже, так что не боись, проскочим! — убеждает Анжела свою нервную дрожь.

Надо переключиться. Вот говорят про меня: стерва, стерва! Но разве настоящие суки так горюют, как я?! Да им все по фигу, кроме своей выгоды. А я вон даже со следователем… ради подруги! Не то чтобы специально — просто под рукой оказался в тот момент, когда на душе совсем дерьмово было. Не гигант, конечно, но разок-другой встретиться — очень даже ничего. Если он не постесняется… Что-то в нем непонятное… Неоткровенный. Может, робеет? Но мышцы у него накачанные — любо-дорого, когда напрягаются… Коснешься — и сразу кайф… такая сила от них прет. Не грубый, а если еще не дурак, если навязываться не будет, то можем и друзьями стать… Пригодится…

Приятность подхлестывается небыстрым, но постоянным движением по широкому Кутузовскому проспекту, ухоженному на государственном уровне. На асфальт можно не смотреть — никакой опасности для подвески: трещинки тут же латают, а ям и рытвин вообще никогда нет, не то что на Ярославке, Варшавке или Рязанке, куда начальство носа не показывает. Ехать — в удовольствие, и, проезжая Никин дом, Анжела даже забывает взглянуть на него. И уж тем более не вспоминает она о своем Тапире.

Он тут абсолютно не при чем. Он — в Париже, а сейчас вообще на другом континенте, она — здесь. И пока они не вместе, нечего и в мыслях объединяться. Именно раздельность очистительна. Никогда даже наедине с собой не сравнивать своих мужчин, и уж тем более не рассказывать о них никому и ни за что — вот обет, который она свято блюдет. А всякие там измены, предательства, ревность — это так старомодно, так неудобно, что и в голову брать не стоит… Уменье — половина спасенья.

Но очень скоро поступательное движение ласкающих мыслей стопорится. Кутузовка встала. Пробка начинается возле Триумфальной арки и явно не рассасывается до поворота на Рублевку. Анжела пытается сориентироваться во времени: успеваю — не успеваю? Подкручивает приемник, чтобы поймать дорожное радио, но нужной информацией оно не снабжает. Бородатые шуточки ведущего только бесят, и она предпочитает не разбавлять назойливой бодростью свое одиночество.

Сколько ни дрыгайся, предсказать, что там, впереди, невозможно. Чтобы не раскручивать маховик нервотрепки, Анжела использует свою обычную палочку-выручалочку: выловить из прошлого приятное событие и посмаковать его. Разумнее, конечно, было бы подумать о предстоящем, спланировать, что надо сделать в ближайшее время, но… Подсознание не проведешь: оно-то знает, что в будущем всегда выскакивает что-то неожиданное, частенько мерзость какая-нибудь тебя поджидает, поэтому кардинально не расслабишься.

Зато в прошлом — никаких сюрпризов. Стопроцентная надежность. Воспоминания — это сны наяву. Да еще память всегда отлично, без специальных усилий выбирает позитивный ракурс. Настоящие же сны у Анжелы никогда не бывают радужными.

Ближайшее прошлое — убийство Ники, но стоит копнуть на пару лет поглубже — и вот он, отличный момент.

Легкий бриз в открытом море возле Лазурного берега, ярко-красный шар солнца превращается сперва в четырехугольную кастрюльку под покатой крышкой, потом в плоскую беретку и, наконец, словно побагровев от натуги, совсем исчезает на горизонте. В наступившем полумраке море сливается с небом и впереди — идеальная бескрайность. Тапир без понуканий спускается в каюту за диоровской шалью и укутывает в мягкое и теплое, заметно для присутствующих запустив указательный палец в декольте и пощекотав нежную кожу груди. Моя, мол, девушка…

Компания собралась на верхней палубе яхты Изи Залманова, который давно еще, после сочинских кинофестивальных посиделок сказал: “Ты, Анжела, всегда приглашена. Где бы я ни причалил. Как формулируют в американском посольстве: “уиз е гэст””. Английский у Изи приправлен даже не еврейским, а русским акцентом, хотя он сам никогда не был гражданином России. Может, поэтому приязнью почем зря не разбрасывался, с первого прицельного взгляда раскусывал всякого и если находил то, чем могла утолиться его незаурядная жажда общения, — принимался заботиться о человеке. Анжела на своей собственной шкуре еще как ощутила его щедрость. Квартирой на Поварской одарил как бы ненароком, ее чихающие “жигули” поменял на приличную машину… Он же посоветовал убить в себе блондинку. Послушалась. Перекрасилась в шатенку и сразу из полупровинциальной журналистки на побегушках превратилась во всем желанную царевну-лебедь. Хоть и не белую. А Изя необидно отодвинулся, продолжая любоваться и издалека следить, не нужна ли его помощь. Сам тем временем переключился на спортсменок. Компенсировал свою узкоплечесть и сутулость, которые маскировал отлично сшитыми миланскими костюмами. Но иногда ведь и раздеться надо… Очередную дочку родила ему крепкая ватерполистка, с которой он уже не разлучался…

А в тот блаженный раз Тапир впервые согласился на роль того самого “гэста”. И не прогадал: Залманов помог ему, и не только советом, с одной сложной ситуацией. Показал, как разрулить ее, а не разрубить. Анжеле-то частенько хватало одного слова Изи. Его сугубо инсайдовская информация в последний момент выдернула ее из отношений с самозванцем, который ее по-хитрому юзал.

А тот лазурный закат, да и вся та сцена как будто в мраморе высечены: уже не может измениться любовно-дружеское отношение к Залманову. Год назад его застрелили. А казалось, что Изя такой ловкий, издалека чуял дыхание вражды, не доводил до войны никакие отношения, на подходах умел разрулить конфликты… Но… На секунду фортуна смежила очи…

Черт, где ни копнешь — везде смерть прилепляется.

На Рублевке затор еще безнадежнее, чем на Кутузовском… Полный паралич… Согнали весь транспорт на параллельное шоссе-дублер, а главная дорога словно вымерла… Тут пробка, там — никого… Пять минут, десять… Переключить голову на что-то разумное уже невозможно. Как будто гаишный жезл опустошил не только дорогу, но и все вокруг. Да что же они делают!

Наконец слева проносится милицейская мигалка, немного погодя еще одна. Проверяют безопасность… Значит, скоро появится кавалькада из черных джипов с тонированными стеклами. Ждешь ее, как избавления. Пять минут, десять… Каждая секунда как медленная капля в темечко… Средневековая пытка!

Черт, что это? По освобожденной пустующей дороге едут обычные “жигули”, за ними еще одна непородистая машина, другая… Зачем же перекрывали? На всякий случай? Или планы у начальства переменились?

За кого они нас держат?!

Чтобы успеть на красную дорожку, мне теперь нужен космический корабль или хотя бы вертолет. Да нет, уже бесполезно… Если бы я послушалась Машку и утром вместо пресс-конференции поехала к ней на дачу, то сейчас бы шествовала королевой под ручку с шефом…

Поперлась, дура, чтобы Бизяева ущучить.

За самоотверженность всегда приходится расплачиваться по полной, да еще вместо “спасибо” пенделя схлопочешь. Хотя… “Само-отверженность…” Слово-то какое… Если ты сам себя отвергаешь, то почему другим возбраняется тебя пнуть?

Отправив шефу нецензурную — ему понравится! — эсэмэску, которая в переводе на пристойный язык извещала, что из-за пробки вовремя ей никак не добраться, Анжела ищет щелку, чтобы развернуться… Может, и успела бы на вечеринку “афтепати”, но это как-то западло. Сколько раз высмеивала в своих колонках рублевских ундин, которым мозгов не хватает высидеть непопсовый концерт, артхаусный фильм, оперу, поэтому появляются они только на афтепати. Так что самой без особой нужды лучше не подставляться — всегда найдутся те, кто ткнет пальцем. В номер статья не запланирована, а если вдруг понадобится отчет, то со слов шефа напишу…

На обратную дорогу уходит еще два часа… Жаль, конечно, возвращаться домой, никому не продемонстрировав неслабый прикид и удачно обработанную Адой голову… Заехать, что ли, в “Пушкин” или в “Мост”, пожрать хоть как следует… Нет, лучше уж устрою разгрузочный вечер, тем более что брючки, которые не стретч, стали туговаты — жмут, когда сидишь за рулем. Неудобно. Да и стоит сейчас засветиться в каком-нибудь людном месте, как кумушки тут же засудачат: звезда Анжелы Ацуп закатывается, раз не позвали ее на хит сегодняшнего дня. И на это можно наплевать, но зачем?

А, наваляю в ЖЖ, как красная дорожка уплыла из-под носа из-за того, что в очередной раз попала под раздачу. Высокопоставленные уроды перекрыли дорогу! Беспредел!

 

24. Глеб

В это же самое время Глеб так быстро, как только может, шагает по безлюдной улице Красных Зорь в сторону прокуратуры. Симпотная дорога! Широкая, не сжатая домами. Еще бы — запад Москвы, район, во всех смыслах самый близкий к цивилизованной Европе. Железную дорогу, что справа от проезжей части, не слышно и не видно — она спрятана за гаражами и добротными заборами, изолирующими звук. Не то что в промзонах, беззастенчиво раскинувшихся в противоположной, восточной части города. Жил с матерью возле такой обширной помойки. Без зазрения совести там вывалены наружу вонючие заводские потроха, гудят и скрежещут паровозы... Здесь же — прибрано и просторно. Слева от тротуара — два ряда ясеней, опушенных пучковидными метелками и крохотными, только нарождающимися липкими листочками. За природной изгородью кайфуют кирпичные и блочные дома небольшой этажности. До них, видимо, не долетает шум от машин.

Так и тянет побежать, чтобы сбросить напряжение, но лучше не привлекать к себе внимание даже редких прохожих.

Глеб торопится: нужно успеть показаться на службе до конца рабочего дня и во что бы то ни стало засветиться перед начальником. Татарник пытался дернуть сегодня в самый неподходящий момент. Ну ни секунды не было, чтоб ответить. Так что неизвестно, ради чего полковник вызывал на связь. Рядовой разнос или действительно по делу? Скорее всего, обычная проверка. Муштрует подчиненных как заведенный, в этом видит свое производственное предназначение. Как будто именно порядок и дисциплина — цель его деятельности. Персонажный советский чиновник.

Мысль цепляется за шефа и вольготно на нем располагается, двигаясь в такт быстрому шагу. Тем более что свое все обдумано и мусолить дальше нет никакого смысла.

Сколько бы бумаг ни приносили этому самодержцу на подпись или для ознакомления, к концу рабочего дня на его многоуважаемом дубовом столе никакого сора — только три телефонных аппарата, старомодная лампа под зеленым абажуром и хрустальный стакан с остро отточенными разноцветными карандашами для размашистых подробных резолюций. Но мог бы слова не тратить, достаточно значка для неграмотных — простенького крестика или галочки, и так все знают, что красным шеф стопорит дело, желтым отсрочивает, а редко употребляемым зеленым разрешает продолжать в том же духе. Общедоступная символика светофора. Вроде даже остроумно, но, оказалось, и это не сам он придумал, а слямзил. Случайно обнаружилось, когда еще с Викой жили и вместе смотрели по телику совковую кинокомедию — там водевильный главбух использовал те же три цвета. Зеленый — “дать!”, желтый — “придержать!”, красный — “отказать!”

Ни черта не смыслит шеф в неформальной, интимной стороне работы, от непредсказуемых поворотов не в кайф приходит, а в бешенство. Но наверху его ценят. Отчеты составляет отлично, статистику не портит, ладит с вышестоящими…

В лице меняется старший советник юстиции, когда на той стороне провода возникает какой-нибудь государственный советник юстиции. Прямо по Гоголю: если третьего класса, на чин его выше — то использует приятельски заискивающий тон, второму классу льстит и беспрекословно подчиняется, а с первым говорит только наедине, без подчиненных — вскакивает со своего кресла и выгоняет всех из кабинета даже в разгар самой продуктивной летучки, когда вот-вот — и коллективный разум нащупает правильное решение.

Критиканство греет душу, но, увы, и расхолаживает. Нет-нет, лучше пошагово перепроверить, все ли сам сделал правильно… Пока ошибки можно исправить…

Во время ходьбы по освоенной местности мысль работает лучше. За рулем такой свободы нет — полностью зависишь от соучастников движения. К тому же труднее сохранить любимую инкогнитость. Авто проще выследить, чем человека, умеющего быть незаметным: теперь в Москве, как в кино, понатыкали камер, да и народ у нас внимательный — какая-нибудь кумушка непременно настучит, что во двор въезжала незнакомая машина. Насмотревшись сериалов, они теперь запоминают не только цвет, но и в марках разбираются, а некоторые, особо продвинутые, с биноклем разглядывают номера и записывают в специальную тетрадку. Есть в России самодеятельные Пуаро и мисс Марпл.

Чтобы лучше понимать добровольных стукачей, Глеб как-то пару дней по несколько часов посидел у своего окна, попивая пивко. Наблюдал за домом напротив. Башню недавно заселили. Года полтора строили тридцатисемиэтажную махину, которая заслонила от него и более активных, чем он, соседей вид на Москву, белого света лишила… Жильцы собирали подписи против стройки, пикеты выставляли, когда вырытый котлован стал похож на черную дыру, в которую, казалось, вот-вот ухнет их скромная семнадцатиэтажка. Тетка с пятого этажа под бульдозер полезла, но толку-то… Увезли ее по скорой и продолжили свое нечистое дело. Глеб не участвовал в возне рядовых граждан: по своим каналам узнал, что компания-застройщик аффилирована с мэрским родственником, а против лома…

Серые цементные блоки, похожие на те, из каких сложен и Глебов дом, быстренько поставили один на другой, облицевали для форсу бежевыми и светло-коричневыми кирпичами, цветники разбили, при въезде во двор поставили будку с охранниками и наверху, в пентхаусе поселили выскочку-телеведущую — вот и элитное жилье готово. Вблизи выглядит очень и очень цивильно, но издалека, если взглянуть от Храма Рождества Богородицы, дом кажется нелепым: будто кубиков не хватило для того, чтобы все части были одной высоты. Словно набирали на постройку из разных комплектов… В детстве Глеб тоже никак не мог соорудить широкую высотную башню — столбики складывал неровно, и последние кубики в каком-нибудь отсеке грозили обрушить все хрупкое сооружение. По слухам, в высотке напротив тоже были перекосы, но, видимо, устранимые, раз жилье расхватали. Всего на одном окне висит белая афиша с красным сигналом: “продается”.

По утрам туда теперь тянутся помощники и помощницы по уборке-готовке, по детям, по еще хрен знает чему, коммивояжеры снуют на машинах и на своих двоих, а настоящие жильцы редко светятся, но, если нужно, и их застукаешь… Неожиданно пригодилось сейчас. Усилия всегда дают результат.

Подгоняемый адреналином, который впрыскивается в кровь после любого успеха, Глеб шагает легко, не сбивая дыхание, и радуется, что не стал ждать общественного транспорта. Вон уже скоро поворот к конторе, а ни один автобус его пока что не обогнал. Да и тысяча девятьсот девяносто восемь метров быстрого хода от метро до прокуратуры ему сейчас необходимы. Отвлекся, отстранился, а теперь надо надежно спрятать от посторонних то, что внутри.

Западная, то есть столичная Москва кончается, когда улица Красных Зорь становится улицей Маршала Неделина. Окраинность начинается с первого же дома, украшенного вывеской “Криминальная полиция”. До сих пор названьице режет ухо… Начальники не чувствовали его двусмысленность, когда делили государственный орган правопорядка на криминальную милицию и милицию общественной безопасности. Нечестивая контора сама себя разоблачает…

У подхода к калитке в огороженный парк, примыкающий к прокуратуре, вне поля зрения глазка подсматривающей камеры, Глеб скидывает серую куртку с капюшоном и запихивает ее в сумку, снимает темные очки и усмиряет пятерней густые волосы, разглаживает челку. Теперь начальник не придерется, по крайней мере к внешнему виду.

— Дуй наверх! — вместо “здрасьте” велит дежурный.

Черт, все тут мной командуют…

— Татарник сейчас заодно с тобой и нас поимеет! — несочувственно смеется вахтер.

Обидно.

Издевается? Да нет, скорее — ничего личного, всего лишь развлечение на рядовом скучном дежурстве, успокаивает себя Глеб, но победное настроение сбито. Все тут, в этом каземате, построенном в послевоенном советском году, нацелено на одно: гнобить человека. Не случайно, похоже, и такое совпадение: дом — ровесник матери. Все они, зачатые на излете диктатуры, потом всю жизнь воспроизводят ее модель. Мамаша тоже заточена на то, чтобы подавлять. Воспитанием называет... “То не смей, это не трогай!” А если ослушаешься — “Я же говорила!” До сих пор, блин, достает до печенок.

— Да отстаньте вы все от меня! — вырывается у него вслух.

Услышав свой голос, Глеб оглядывается, не заметил ли кто, что он сам с собой говорит? Повезло — на лестнице пусто. Не то бы… Так и представил, как в каждом кабинете с ужимками повторяют его вскрик и крутят пальцем у виска. Всякое внимание ему во вред.

Перешагивая через ступеньку, Глеб убегает от своих мыслей. И защищает ту новую жизнь вне стен прокуратуры, которая у него теперь есть. Своя, такая офигенная, что им всем и не снилась. На все пойду, чтобы никто никогда о ней не узнал!

Настроение мгновенно переключается с минуса на плюс, но теперь уже радость пульсирует внутри, не проникая наружу. Ощущение приятное, греет, как камин в каком-нибудь английском замке. Пусть снаружи хоть буря, а ему наплевать!

В кабинет Татарника Глеб заходит, специально чуть сгорбившись. Чтобы выглядеть как всегда — чуть робеющим перед начальством. Чтобы не насторожить шефа, чуткого в наблюдении над подчиненными. Как лоцман должен улавливать малейшую перемену ветра, изменение цвета на море, так и Татарник, чтобы удержаться на плаву, вглядывается в каждого человека, с которым взаимодействует. Глеб тоже пытался… Но ему ведь дело надо делать. В процессе расследования увлекаешься и видишь только конечную цель. Идешь напролом. Тут уж не до цирлихов-манирлихов с коллегами, не до их обид. Сослуживцы становятся инструментом, который надо использовать максимально продуктивно.

Остановившись перед столом Татарника, Глеб смотрит в пол. В который раз рассматривает геометрический узор ковра, изученный за годы службы до последней ворсинки. Своего рода фронда — не пялиться в лицо начальнику, не ловить его взгляд. Помогает сгруппироваться, чтобы принять неизбежный удар.

— Ты где весь день шляешься?

Начальственный рык ожидаем и поэтому совсем не страшен.

Дальнейшее Глеб пропускает мимо ушей. Как всегда, если отшелушить мат, то останутся пребанальнейшие лозунги: дисциплина, лояльность, организованность… Вроде той лабуды, что печатали в советских газетах. Их желтеющие подшивки захламляли кладовку в однокомнатной квартире, где они жили вдвоем с матерью. Она ни за что не разрешала их тронуть. А он бы мог отличиться, когда в третьем классе собирали макулатуру… Потом, наконец, их мыши сожрали. Глеб специально подкладывал в стопки противные кружочки желтоватого сала из копченой колбасы. Наконец-то место освободилось, и в пятом классе он смог устроить там вожделенную фотолабораторию. Но, видно, слишком долго мечтал. Перехотел, поэтому быстро свернул дело. “Я же говорила, что тебе надоест!” — не преминула упрекнуть маманя.

Маятник настроения опять раскачивается, но тут на столе Татарника начинает негромко зудеть телефон. Тактичный звук издает аппарат, который связывает шефа с оперативной частью, то есть с самой существенной частью его службы. Но это же не начальство, поэтому и реакция соответствующая — шеф заканчивает гневную тираду и только тогда рявкает в трубку:

— Что у вас еще?

Негодует, что преступления не сообразуются с его рабочим графиком. Вот бы грабили-убивали только с 10 до 19, не захватывая выходные.

Пока он слушает, сердито расправляясь с парой бумажек, застрявших до конца рабочего дня, Глеб поднимает глаза и пытается прочитать по его лицу, в чем там дело… Но долго гадать не приходится.

— Это же дочь самого Бизяева! Немедленно отправляйте дежурного следователя! — кричит в трубку Татарник.

Целых две фразы без народной лексики…

То, что говорят в ответ, наливает его лицо кровью. Взгляд полковника мечется по кабинету и останавливается на Глебе. Не испепеляет его, а наоборот…

Изрыгая многоэтажную матерную тираду — самонаграда за предыдущее воздержание, — Татарник приказывает Глебу заняться свежим трупом.

— Не подведи! Я в тебя верю! — подбадривает шеф и тут же к прянику добавляет кнута: — Головы могут полететь, твоя — первая!

Повезло! Как будто специально подгадал! Жизнь идет мне навстречу!

Чтобы скрыть радость от полученного дела, Глеб хмуро сдвигает брови и чуть было не перебарщивает, заикнувшись про конец рабочего дня и про свою загруженность… Вовремя прикусывает язык и бегом на первый этаж за официальным предписанием.

25. Ада

“А что, если меня опять кто-то видел? — пугается Ада, выбегая из дома, который так недолго побыл Светланиным. — Где это я?.. Точно же не сюда заходила”.

Она осматривается. Благоустроенный двор. Впереди детская площадка, чуть левее — спортивная, за ней стоянка с черными джипами и другими дорогими авто. Дом для богатеньких…

Взгляд натыкается на будку охранников у въезда во двор. Седой коротышка в черном напряженно стоит возле однооконной времянки под бурой крышей. Замечает Аду. Внимательно смотрит — как будто сканирует ее своим взглядом… Его кустистые, сросшиеся на переносице брови нахмурены, лицо серое, тонкие губы сжаты… Вид зверский… Запомнит? Черт, еще вон милицейская машина подъезжает к шлагбауму… Охранник идет к ним навстречу.

Надо срочно линять отсюда. Как? Вернуться в подъезд? Ада дергает дверь, чтобы заскочить обратно, но она уже захлопнулась, замок сработал… Как бы спрятаться? Где? Налево нельзя — напорешься на ментов, впереди все просматривается. Значит, направо… Она заворачивает за угол дома и попадает в ловушку. Забетонированная площадка огорожена с трех сторон невысоким кирпичным забором. Можно перелезть через него? Ада подходит вплотную к ограде, перегибается и смотрит вниз… Да это как балкон, под ним подземный гараж и автомойка. Высоко… Спрыгнешь — ноги сломаешь…

Куда деться? А если ее здесь застукают?

Выглянув из-за угла, Ада делает шаг назад. Увидела достаточно. Трое мужчин стоят у двери, из которой она только что вышла. Одного, невысокого, с глубокими глазницами, она точно знает. Это он был у Анжелы… Это он звонил ей насчет Ники… Какой интересный тип… Но если меня сейчас засечет — неприятностей не оберешься. Регистрация, хренация… “Как вы здесь оказались? Что видели?”

Бесправие “понаехавших”…

Мысль о том, что вот сейчас ухнет в пропасть все, чего она добилась, пронзает Аду. На какое-то время она отключается. Но молния, не задев жизненно важные органы, заземляется, и Ада снова начинает соображать.

То, что было, уже не исправить. Да и вообще — все к лучшему. Анжела наверняка обрадуется тому, что Ника отомщена. Виду, конечно, не покажет, а внутри-то у нее загорится! Сама Светлана организовала убийство или нет — какая разница! В любом случае именно из-за Бизяевой погибла верная подруга Анжелы. Не зря же она занесла Светку в список своих врагов.

Теперь, когда место задушевной — задушенной — конфидентки освободилось… Я могу его занять! Я все сделаю, чтобы стать ей самой близкой! Ей, ее любовнику-следователю… Нужно только выпутаться из этой опасной ситуации…

Действуй!

Дрожа от страха, Ада стаскивает с головы приметную зеленую бейсболку с вышитым логотипом лондонского “Хэрродса” и ищет, как бы от нее избавиться. Явная улика, которую записали все камеры видеонаблюдения. Глаза уже нашли урну, и рука с бейсболкой зависла над ней, но вовремя останавливается: нельзя оставлять и такой след. Урны для сыщика — все равно что сундук с драгоценностями для пирата. Избавлюсь от улики в другом месте. Жаль, конечно, расставаться, с любимой кепчонкой. И зеленый так подходит к моим глазам, к виноградным радужкам, но ничего, переживу… Вообще хочется сдернуть с себя всю одежду, которая впитала в себя трупные миазмы.

Тут Ада вспоминает, что в сумке лежит рыжий парик, который она так и не показала неприветливой Анжеле. Напялив его на голову, она надевает еще и темные очки и, убедившись, что следственная группа уже скрылась в доме, медленно, стараясь быть или хотя бы казаться спокойной, идет по двору, надменно кивает старику-охраннику, мол, своя, — и высвобождается из ловушки.

Куда теперь? Налево, направо? Где тут метро? Всегдашняя топографическая тупость усиливается. Любой новый адрес она ищет на Яндекс-карте и распечатывает схему, чтобы не заплутать. Но чертова Светка неожиданно перенесла место встречи… И где было взять Интернет? Не у Анжелы же просить разрешения присесть за ее компьютер…

Как отсюда выбираться?

Ада представления не имеет, но мешкать, соображая, а тем более спрашивать хоть у кого — нельзя. Всякий может оказаться добровольным доносчиком…

Наугад повернув налево, Ада узнает парадный подъезд, в который она совсем недавно заходила и код которого назвала ей живая Светлана.

Подальше отсюда! Хоть куда! Ноги сами выводят ее из проулка к улице. Как тут машины носятся! Так и тянет взмахнуть рукой, поймать какого-нибудь частника — и вон из зачумленного места… Но лучше не светиться, общественный транспорт безопаснее.

Ну где же метро? Черт, кажется, в противоположной стороне. Вернуться?.. Снова пройти мимо дома с мертвым телом?..

Ни за что!

Рекогносцировка местности идет полным ходом. Вывеска турагентства — можно зайти и сделать вид, что интересуюсь путевками… Тем более что отдохнуть давно пора. Заслужила. Нет, это свидетели…

Трехэтажный особняк фитнес-клуба… Можно узнать их цены…

А вот и приятный сюрприз — рейсовый автобус.

Ада следит за ним, дожидаясь, когда он остановится. Да это рядом! Черт, на светофоре стоит. Минута кажется вечной… Но тут наконец зажигается зеленый, и автобус сразу подруливает к обочине. Мандраж уходит: путь отступления есть!..

 

Продолжение следует.

Рейтинг:

+1
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Комментарии (1)
Алексей Зырянов [редактор] 20.06.2012 21:29

Да-а, коварство женского хватает на роман изрядно. И тяжело от ситуации с погибшей, но как же верно и по-настоящему совершается столь подлое убийство.
И только вот мужчина-сыщик Глеб с его личным интересом во всём да неторопливым его рассуждением накапливающихся данных по новому делу даёт разуму отходить(на протяжении романа) от неприятного осознания действительности, и получить удовольствие от процесса расследования. Герою-сыщику самому нелегко не только в работе, но следить по его следам читателю - легко и приятно.

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 998 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru