litbook

Поэзия


Веретено и гонг0

Мало воздуха, в лёгких листья.
Искушение – замолчать.
Разметать бы, шагнуть и скрыться…

Красной лампой в лицо – их лица
Исступлённые. Невзначай
Тает сахарный календарь –
Антипод безвоздушных камер.
Йодом пахнет карманный камень
С моря прошлого, камень-жар.
Кислота разъедает ткани,
А изнанка – огонь и танец,
Ядовитые пятна – память…

Тонкий ветер молчит о смерти.
Абсолютно фальшив, не верьте!
Белокаменно на душе.
А внутри – золотится дворик,
Книгочей и фотограф спорят:
Если тени погаснут вскоре,
Разве стоит писать портрет?
Каждый миг ослепляет вспышка,
А модель из пожара вышла –

И над городом в пряном смоге
Заблудилась среди морей.

Корабли. Паруса из криков
Оплывающих берегов.
Лепетание волн и рифов.
Льётся воск необжитых слов,
Если тронуть дыханьем остров.
Корабли… или только остов…
Ценный камень под воду тянет.
Изменяют страницы рук,
Их листают: за взмахом – круг.

Мало воздуха. В лёгких – листья…
Успокоиться и читать.
День засвечен и будет длиться
Ровным выдохом постраничным
Еле-еле… Команда: «встать!»
Целый двор в объективе замер.
Ассиметрия: дождь и пламя.







ИНТРОВЕРТ



Качелей скрип
в краснеющем дворе –
где карусель
склонилась над газоном,
и кружатся
деревья в мишуре,
прохожих сны
пролистывая звоном.

Они спешат
на свет и аромат
миндальных лун
в плетёнке тополиной –
оглохшие
от колокольных трат
и мнимых струн
кленовой мандолины.

В еловой тьме
маячит алый клюв.
Тукан-закат
вскрывает кабинет.

Толпу-орех
заглатывает люк.
И пахнет миндалём
вчерашний снег.







ВАЛААМ. ОТРАЖЕНИЯ



1

Сквозь помехи –
экран, как помешанный –
фиолетовая гуашь.
Северной ночи ватман
тлеет в прозрачных лампах
фитилём – разноликий страж.

Ложный холод
сквозь сон можжевеловый
пробирается – волоок.
Лодочник чертит берег –
контур воды неверен.
Нарисованный – тоже бог.

Между верой
и гаснущей Ладогой
невесомые корабли.
Пепельно-птичье скерцо
яблоком или сердцем
обрывается до земли.



2

Раскалён и расколот –

молния в дерево!

Как зелёный осколок –

лунница берега,

амулет суеверных волн.



Наблюдатель спокоен.

Идол языческий

суеты недостоин.

Идолов тысячи

виртуозно качают чёлн.



Металлический гребень –

вспышка-мгновение!

Ты – подброшенный жребий

перерождения,

не угадан и обречён.



3

В мокром окне галактик –

двое за пианино.

Тянутся к низким крышам

клавиши-кулачки.

И ничего не слышно –

млечная пантомима.

Медленно дышит спящий

Китеж с речной щеки.



Лица мелодий. Ливень.

Патока отражений.

В рыжей мансарде двое

жестами говорят:



– Можно, окно открою,

скрежетно от сомнений…

– Замерли или смертны?

– Живы. Играют. Град!



4

Выбитый зуб квартала.

Зыбкая пьеса стёкол.

Небо глухих бродяжек

прячет под козырьки

черновиков бумажных –

от репетиций рока

в четыре усталых руки.



5

Небо хрусталится,

колется – не моргнёшь.

По берегу,

по ободку озёрной рюмки

мизинцем водит

изумлённый дождь.



Фигурки оживающих божков

сменяются, смеются, семенят.

Играют – как стекляшками, словами.

Рождения стыдятся своего,

в хрустальной сомневаясь правоте –



коварен шепчущий

в бескровной духоте…







ЛАБИРИНТ



Пока твой дом – двенадцать кладовых
и соловьиный сад не рассекречен,
но подберут ключи
к непрошенным замкам.
Луч режет сливу пополам,
и птичья кость летит в гнездо,
заброшенное певчим богом.

А смерти нет – она была,
где море – кислота и сера.

Шипит раствор. Наступишь – ядовит.
Кто босиком – хитёр и беззащитен.
Не доверяй рубцам
на глянце языка.
Ты рубишь выход на песке,
и всё больней искать слова
для новых шёпотов и песен.

А смерти нет – она была,
там слово отпирает двери.

Ломают ключ – отчаянно и зло.
По коридорам – эхо превращений.
На площадных огнях
клокочется глинтвейн.

Твой дом – на локте родника,
где город в стайках соловьиных
похож на каплю паука,
бегущую по ветке сливы.






СКАРАБЕЙ



1

Окна закрашены

в доме под снос.

Скарабей забирает сердце.

Обезображенный,

падает в рост

идол с лицом иноверца.



Лестницы рыхлые,

счёт позвонков,

силуэты жильцов… Ни звука!

Крыльями тихими

под потолком

теплится сизая мука.



Бьётся отчаянно

эхо – держи,

скарабей охраняет смертных!

Ватными тайнами

Сфинкс дорожит –

плюшевый и неприметный.



2

Тянется тканью прозрачной шоссе,

от жасмина капроновый полдень.

Голуби рвутся в бесцветную сеть,

покидаем парадную, поздно.



Было ли, небо – дымящийся шёлк,

раздвоилось крылато, размокло…

Я на полу скарабея нашёл,

акварель, и раскрашивал стёкла.







ВОДОПАД



Человеку с рождения –
имя, тревога и странность, –
говорить о богах
неразборчиво, в третьем лице –
выпадает, как жребий.
Растекаются брызги с экрана,
и горчит невзначай
водопад неустойчивых стен.

По ту сторону выбора
жизнь – холодна и прозрачна.
Проберёт позвонки,
но привыкнешь глотать кислород.
Оседает на камни
засыпающей рыбой удача.
Серебрит чешуя,
и стена разбивается – лёд.

В капюшоне Джоконды ли,
в пыльнике выцветших слайдов,
силуэты жрецов
наклоняются над серебром.

Человеку с рождения –
имя, тревога и… ладно!
По ту сторону выбора –
горечь, насмешка и гром.





ИНИЦИАЦИЯ



Словно в бережной Франции –

окна в каштановый двор

распахнуло грозой,

обернулся прохожий на имя.

В меднооком пространстве

над миром скользит метеор –

бессловесный изгой

всей чернильной доутренней стыни.

Горечь солнечных пятен

на птичьем его языке.



Сфера катится именем,

падает в клавиши дня,

и незрячий слуга

проливает чернила на ноты.

Фуга первого ливня,

и нет – ни его, ни меня

в ритуальных кругах

отражений размытого фото.

Я с героями пьесы

один на один.



Мой двойник забывает

ключи от времён в пиджаке,

и садится в такси

на углу Лафайет и д’Антин.







ОЛЕНЬ



Добела промокшая улица
от озноба корчится, ёжится.
Сутулятся прохожие –
без отчества дожди.
Душой повзрослели
и тюлем из окон
забились навстречу
детям…
Трёхцветный мяч –
скользким росчерком: подожди!

Последний страх –
так сердцевину вишен
вытаскивают шпилькой для волос,
и мякоть сочная
озоном слабо дышит.
Пусть косточка случайно прорастёт,
и двор тряхнёт
оленьей головой,
поймав летящий мяч
на белый рог...

Злопамятный горбун
насквозь продрог,
осколки выбирая из воды –
на воскрешение не хватит…
Длятся льды,
и проступают сумерки следов.
Из рога пьют,
не утоляя слов,
но расправляют плечи и горбы.
А ягоды – для чёрной ворожбы.





ДВЕРЬ



1
Я одинок.
Сказал и отворил
дверной щиток
в неспешную тревогу
звериных крыл.
Чудовище пьёт воду
из вишен отраженья своего.
Тепло и солоно
падение на вкус.

2
Только камни в руках –
безымянные камни морские.
Зеленеющий взгляд
ядовитого спелого дна.
Не тяни за рукав –
возвращение стало тоскливым.

3
Прислушайся:
смешные имена
дают камням,
зашёптываясь, волны.
Не их вина,
что прошлое не вспомнить
и ягод торопливых не собрать.
Не к ним мольба
застывшего в дверях
и руку подающего с порога.

4
Иллюзорный обряд.
Тьма испугана и голодна.
Я одинок.
Смешные имена…






БЕГСТВО



1

Краденый мир –
змеиный узор лица.
Грим поколений
сходит за слоем слой.
Радиус времени
равен цене жильца
или рождению –
заново, пыль-золой.

Жизнь впереди –
приедешь, придёшь, вползёшь
в гипсовый слепок –
череп, кувшин, очаг.
Так, неожиданно
на пол сорвётся нож
кухонным призраком:
"браво!" И все молчат.

Гость. Торопливо
на ощупь найдёшь следы
чёрных развалин,
запах спалит глаза.
Тенью хозяина
сгинешь в золе беды
и содрогнёшься:
«Не шевелись! Гюрза!»



2

За последний аккорд ля-минор
принимая тропический ливень,
струнный город настроен и горд
отражённой суровостью линий.

В подневольных руках чужака
оживает скользящая нота.
Тени проклятых, дни-берега,
от прощения прячутся в гротах.

Искупит ли фальшивый мятеж
ожидание – небо смертельно!
Соло пленника – шоры надежд
на глазах беглецов –
капли…
бельма…






СЕМЬ ОТТЕНКОВ МОЛЧАНИЯ



1
Черновик в семь шагов.
Спящий хин
на руках императора.
Приближается время
опасно-искрящим клубком.
«Говори про богов,
что они существуют» –
грозой с утра,
ненавидимой более
страшного слова: потом.

А потом – отрицание,
вымысел – стоптанный набело.
Час вины.
Обесточенный маятник
грозных чудес.
Семь оттенков молчания
отличат мудрецы –
в изумлении,
от язычески-огненных месс.

2
Фиалки спичек в волосах.
Слепяще-обречённый сад
в глазах ручного существа
пылит золой.

Прохожий открывает зонт –
японский, в росписи ручной –
как будто стелет простыню
над головой.

Он различает голоса
в остывших пепельных лесах,
уже не чувствуя родства
с былой землёй –

и бог сбывается, как сон
в слюде оконной и речной –


над пристанью
непоправимо
белой…







***

Мантикора кусает щёку луны –

мягкую, сдобную булку.

Лазоревки сумерек

собирают крошки

с подоконника –

крупные, тёплые…



Светло в половине комнаты.

Ослепшее лицо

мечется таблеткой на языке

поздне-осенней мигрени.



Пугливая искренность

населяет мысли

наблюдателя –

синичники-маски,

хрусталики

лунных

кратеров.





UROBOROS



Наш поезд опутает шар.

Пассажиры скупают газеты.

Ад будет похож на вагон

с перебитыми стёклами лиц,

а снаружи зима…

Вопрошает растерянно: где ты?

И прощает подряд

засыпающих между страниц.



Снег – чёрствая булка в руке.

Разломил – плесневелое лето.

Змей-время, читающий сны,

отлетает – держи, не держи.

Синегубая тьма –

континенты остались без света.

Полнолуние дня

принимает последнюю жизнь.



Мой символ – планета Сатурн.

Контролёр возвращает билеты.

На ощупь срывает стоп-кран

проводница в плацкартной слюде.

Остановочный пункт –

безупречный космический слепок

незнакомых теперь,

одиноких… как будто людей.



Наш поезд опутает шар.

Пассажиры, газеты… Забрезжит

над айсбергом вешних морщин

восковая на пробу заря.

Никогда не вернусь –

говорил я соседу-невежде.

И вернул себя – прежнего,

мельнице

января.







КОЦИТ



1

Озеро – полное леса и дня.
Ведром зачерпнуть лицо –
и бьётся подлещиком
профиль, храня
все жизни.
Кольцо в кольцо –
расходятся радужки
множества глаз –
вращается
колесо.

– Как ты живёшь, непростивший себя,
в омуте каждого нового сердца?

Солнце терзает озёрную рябь:
– я заживаю взлетающим стерхом.

Лодка рыбацкая. Сонный улов.
Разинуты злые рты –
сверкая стареют
от вспоротых слов,
червивы –
чисты –
пусты!

И только курлычут
в волнистой горсти
лишённые
высоты.

2

В Аду так ветрено,
и вместо солнца – гонг!
Считает метроном
шаги и пересказы.
Веретено песка
озвучивает фон.
В коросте озеро –
бездонно и безглазо.

Пустыня медная –
начищенный динар.
Барханы нитями
свиваются во вьюгу.
Ни дня без истины,
что слушать – это дар,
и повторять
скольжение по кругу.

3
Над озером – следы,
монеты, перепевы…
И целый мир
слагает имена
живой воды.
Глоток – с ударом первым.
Как холодно
струне веретена!






НАБЛЮДАТЕЛЬ ПТИЦ



1
Килиманджаро –
говори-гори!
Анкетные данные:
вероисповедание –
прочерк.
В прожекторе
прищуренной зари
кривятся здания.
Аэропорт – bird watcher.*
Я ослеплён – бинокль,
как прицел.
«Тревога в лицах»
спета на лице –
от главной партии
и взлётной полосы
до коды памяти…
Очнись, не голоси!

2
Очнись в стеклянно-синюю канву
без благодарных крестиков живого.
Петляй иголкой лайнера – на слух
изобретая тающее слово.

Мелодия – растрёпанная нить,
как под ногами мелко-белый гравий.
И некого на память сохранить
в разъятых
перспективах
фотографий...



3

Следи по зеркалам
за призраками птиц.
Тревожным проводам –
линованное небо.

Хвала тебе – гордись –
за белый круг пути.
Ночёвки в городах –
татуировки снегом
на ветровом стекле.

По линии судьбы
сравнялся окоём.
В руке горячий шар
летящих отражений.

Следи за каждым днём –
почуяв, что рождён.
Не отпускает жар
свободного скольженья.

В смиряющем тепле
не тают миражи
всю жизнь!






В ПРИЦЕЛЕ СТРЕКОЗЫ



1

Мой материк, похожий на ладонь –
от высоты железного полёта.
Поля размыты неживой водой.
Тягучий сон
и безответный клёкот.
Нетронутая временем земля
меняет цвет
с пурпурного на рыжий.
Летящий падает.
Слипаются края
и пальцы
от морской солёной жижи.

Летящий выживет.
Запреты на полях

смешаются и выгорят удачей.

С палитры выцветшей
прольётся стрекоза
младенчески неразличимым плачем,
и зачеркнёт
мелькающим крестом
любые очертания
на карте.

Точны глаза
и воздух невесом.
Пустые сумерки
и оторопь на старте.


2

Мара – линия жизни,
восток ладони.
Леворукая схема,
змеиный яд.
Если сгинешь – недаром,
догонишь море.
Кровоток восстановлен,
червлёный взгляд.

Мара – след антилопы,
отметка зноя.
Исчезающий купол
росы… Светай!
Лопнет небо пожара,
над ним – иное,
шапито предстоящих
чудовищ-тайн.

На янтарной арене
застылых схваток –
выгорающей карте
наоборот,
распускается рана
голодным маком,
а за линией жизни –
небесный брод.






ВИНОГРАДНИКИ ВРЕМЕНИ



Стало меньше на одну тишину.

Льётся мёдом с ложки сумрака звук.

Сам Дионис с улыбкой львиной

мешает океан с вином.

Я не заметил – сколько солнц

озвучил виноградный лепет…

Лепнина берега – бела,

обломки млечного кувшина,

солёный акварельный лёд.



Стало тише на один переплёт –

разве склеишь глав морских черепки?

Шаг на восток – оттают краски

и бисером уйдут в песок.

Лоза не достаёт до края –

там двое пробуют на вкус

звериный заговор и зелье,

страницы смятых кораблей

и капли одиноких «я».



Их дети, лицами темнясь,

срезают спелых междометий

живые кисти,

прощая страх

нефритовым ножом

для вскрытия небес

и писем.







БУХТА РИКС



1

Заворачиваясь в листву,
поседелую от дождя,
шепчет горлица: я живу,
даже если дышать нельзя.

Крепнет ветер – жасминовый чай.
Птицы мёртвые на плечах
у вождя араваки.

Море с горлицей
спорит-ссорится…



2

Выгорают слова, как волосы

под линзой солнечной.

Море смывает с гор лица

онемелых людей, птиц ли.

И уносит пассат листья,

и глоток за глотком длится

гибель твоя. Остра спица

в колесе…



3

Слышишь, катится по камням

колесница:

не хранят тебя, не хранят,

но снится –

шепчет горлица: «я живу!»

Наяву скажи, наяву…



4

Наяву только линзы хрупки,

как птенцы, как слова-скорлупки.

Всё – видение маяка,

бездна радостна и близка.

Крутит-кружится без лица



шёпот-вдох,

море-горлица…







ФАКИР



Весенний смог – пряный,
как бородинский хлеб.
В безрассветных джунглях
каждый твой шаг – изъян.
Свобода неявная,
но оставляет след
сахарный кубик жизни
в лапках у обезьян.

Казалось мне – снится
липкая благодать,
но наутро пахнет
тмином и табаком.
Запретными лицами
окон не передать –
как восходит Храм Солнца
к выходу на балкон.

Смотри-ка, лангуры
сахар берут с руки,
извиняя гостя
за осквернённый мир.
Глаза их лазурные –
тайные номерки –
отпускает скворцами
в дымный клубок факир.

Отпускает и верит
в свой дорогой обман,
и ножом отрезает
воздуха – на ладонь.
За распахнутой дверью
пенится океан.
Растворяется имя
и заполняет дом.







КОРАЛЛОВЫЙ ПРОСПЕКТ



"Я небо хотел погладить рукой...
Но только махнул рукою".
С. Касьянов

Как приручить небесную куницу –
на проводах притворно дремлет. Тише!
Страницы переплёта лишены –
листай вслепую.
Акулья тень –
кабриолета спица
вонзается в коралловый проспект,
в морскую дрожь
замоскворецких лужиц.
Подлётки слов не различают лиц –
боятся смерти,
кружатся и кружат…

Неверный такт –
ровняют счёт круги.
Отчаянье перебирает чётки.

Так быстро зверь
берёт птенца с руки,
что кажется –
и не было находки.




***

Красное море –
это павлин на зеркале.
Важный, испуганный
пульсирующим отражением –
которое то меняет свой цвет,
то меркнет…
И вдруг распадается
на бусины рыбок в движении –
ладони кораллов,
потерянный веер ската,
вдох-выдох медузы
и узкий зрачок мурены.
Каждый осколок –
жалкая, но расплата
за любопытство
и расстановку времени.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru