litbook

Проза


Каждый убивал0

26. Глеб

— Тело, еще теплое, нашел лабрадор. Случайно… Хозяин пса повел его выгуливать, на Крылатские холмы. Вызвал лифт, и тут ему показалось, что он забыл выключить плиту. Собаке приказал ждать, а сам вернулся в квартиру… — неторопливо докладывает дежурная обстоятельства нового дела, пока собирается группа для выезда на место преступления.

Бардак в конторе полный. Дело на контроле: чем быстрее отрапортуешь, что расследование ведется лучшими силами, тем больше очков наберешь перед начальством. И шеф не ждет, пока вызовут Гаврилыча и Олеговну, с которыми обычно работает Глеб. Кто есть в наличии — тот и едет.

Может, это мне на руку, думает Глеб и не поторапливает толковую лейтенантшу. Женское внимание к деталям часто помогает. Значит, труп быстро обнаружили…

— Охотничий пес учуял трупный запах… — меланхолично продолжает дежурная рутинное для нее описание, — ткнул сильной лапой в соседскую дверь и вбежал в квартиру потерпевшей Бизяевой… Завыл, как сирена. Нервная жиличка с нижнего этажа вызвала милицию и позвонила охранникам из будки во дворе, чтобы задержали владельца собаки до приезда наряда. Тот-то уже затащил пса в лифт и спустился вниз. Смыться хотел… Подальше от неприятностей. Это не хрущоба, в таких домах ни сочувствия, ни помощи.

Хорошо, что дежурная так подробна. Глеб сосредоточенно фиксирует детали, анализирует ситуацию, и ликование от неожиданного фарта притапливается где-то внутри. Есть надежда, что никто не успел зафиксировать всплеск его неуместной радости. Нарочито хмуро, не поднимая глаз, называет он себя и здоровается за руку с подошедшим судмедэкспертом, который, кажется, перевелся сюда из Восточного округа, и новичком-криминалистом. Господи, да это же Витек! Уже не участковый… Выучился, значит… Только бы не полез с расспросами…

— Не лажанись! — приструнивает он новоиспеченного коллегу. Никакого панибратства ему сейчас не нужно. Никакого…

— Буду стараться! — по-военному чеканит тот.

Обещает вроде бы серьезно, без ерничанья.

Недлинную дорогу до места преступления — Крылатские холмы, дом такой-то — Глеб сидит молча рядом с шофером, не оборачиваясь к сослуживцам. Обдумывает свои действия, настраивается. Как актер перед спектаклем.

А коллеги обсуждают на заднем сиденье какие-то свои домашние заморочки:

— И тут она, блин, мне говорит…

— И ты что?..

— А что я могу…

Выясняется, что Витек заново женился, вот-вот наследника родит. Рядовой разговор не слишком близких коллег, болтовня, которая не проясняет ситуацию, не подсказывает никакого решения, но и она годится для того, чтобы время от времени сбрасывать накопившееся напряжение. Есть хоть кто в их системе, кроме бессемейных и уже разведенных, кого из-за ненормированного рабочего дня дома не пилят?

Жизнь продолжается…

Для меня, для Анжелы, но только не для бизяевской дочки, — хмыкает про себя Глеб, хлопая дверцей машины. Ему и тут повезло: группа из недавно поступивших на работу. Он чуть выше их по положению — и административно, и как старожил. Быть на дистанции сейчас просто необходимо. Витька он сразу на место поставил, так что лишних вопросов задавать не станет. Не рискнет напрашиваться на рюмку-другую после осмотра места преступления.



Было однажды… Года три-четыре назад в соседней блочной семнадцатиэтажке застрелили одинокую бизнес-вумен. Бизнес ее так себе — химчистка в здешнем Доме быта и пара продовольственных магазинчиков в жилых корпусах по соседству. Дуреха взяла в банке ссуду для закупки чистящих реактивов и новых барабанов, всего-то тридцать тысяч долларов, и ничего лучше не придумала, как поехать домой с пачкой денег. Магнитный ключ никак не открывал дверь в подъезд. Пока она возилась у входа в дом, какой-то отморозок стал вырывать ее сумку. Она не отдает. Крепко вцепилась. Видимо, телевизор не смотрела: средства массовой информации объяснили ворам, что их жертвы для спасения жизни не должны оказывать сопротивление. Преступники поверили.

Парень от неожиданности, что ли, ткнул дамочку заточкой в печень и убежал. Она еще сумела подняться на свой тринадцатый этаж, — не зря у этого номера дурная репутация! — вызвала милицию и отдала богу душу. За тридцатник… Еще одна роковая цифра… Парень потом попался на другой краже, признался, что его навели на эту добычу, по телефону позвонили. А кто — ему, мол, до фени. За информацию потребовали четверть суммы, но после смерти тетки никто с ним не связался. Скорее всего, наводчик — кто-то из ее приближенных или конкурентов, но зачем лишние заморочки… Убийца-то пойман. Дело раскрыто. У родных-близких фигурантки не было никаких связей с влиятельными силами, так что дальше не копали.

Глеб тогда еще не освоился с одиночеством. Вика только что съехала, вот он и не сопротивился натиску коллег. Пусть зайдут. Всего-то спуститься на второй этаж. Может, перестанет, наконец, чувствовать себя чужаком?

Ввалились в ночи всей группой. Одни мужики, отправившие семьи кто на дачу, кто в Крым, кто в Турцию. Лето было. Скинулись, шофера Толика послали в круглосуточный “Перекресток” за обычной холостяцкой едой: заказали две поллитры, полкило соленых огурцов, буханку дарницкого и полбатона докторской на четверых. Пока тот ездил — пешком было бы быстрее, но водители в булочную своими ногами не ходят — Глеб выставил непочатую бутылку “Лафройг молт”. Благодарность соседки с девятого этажа, мамаши прыщавого студента, которого Глебова следственная группа вытащила из наркоманского притона.



Поднимаясь на лифте к месту преступления, Глеб сладострастно уходит глубже в прошлое, оттягивая момент, когда придется быстро соображать и действовать. Вроде как к прыжку готовится, отступая от стартовой черты.

Воспоминание о незагадочном преступлении — как тренировка перед важным сражением.

Наркоманский притон…

Словно въяве видит он трехкомнатную квартиру, хозяин лежит в кухне с раскроенным черепом, а знакомый недоросль в обнимку со своей подружкой сидит на заляпанном кафеле большой ванной комнаты и блаженно улыбается. Дело было в Кунцеве на седьмом этаже кирпичного дома, из тех, что до сих пор называют “цековскими”.

В семидесятые годы построили “царское село” для партийной элиты и их прихвостней. За три десятка лет жилье износилось, главы семейств поумирали, а их потомки, приученные к халяве и к тому, что законы не для них, свернули на скользкую дорожку. Вот один, сын замзавотдела ЦК, ставший наркодилером, и поскользнулся. Упокоился в луже собственной крови. Его нечаянный убийца сбежал, а его клиенты валяются по углам квартиры, превращенной в хлев, и даже не заметили пропажи бойца.

Допросив свидетелей, Глеб позвонил своей соседке и с рук на руки передал ей отпрыска. На прямой вопрос: “Сколько я должна?” — ответил казенно: “Это входит в мои служебные обязанности”. Пусть побудет должником. Полезно иметь в загашнике признательных тебе людей.

Умная тетка правильно поняла отказ, но не взять бутылку виски было бы чистоплюйством… Вот она и пригодилась, чтобы выпендриться перед сослуживцами. Может, перестану быть чужаком…

— Тьфу, гуталином отдает! — скривился тогда участковый.

Глеб виновато улыбнулся, а про себя хмыкнул — откуда деревенщине знать, что такое односолодовый виски?.. До шестнадцати лет этот Витек жил в Мармыже Кировской области, после армии устроился командовать бабками Крылатского, чтобы жилье получить. Сейчас упомяну, что бутылка эта стоит под полтыщи долларов в специальном винном бутике. Тридцать лет выдержки…

Но тут, опрокинув в глотку весь стакан дорогущего напитка, как какую-нибудь рядовую водку, вступил обычно добродушный патологоанатом Гаврилыч, уже нечувствительный к запахам — за сорок лет работы ко всему принюхался.

— Взятка, что ли? — повертел он в руках фигуристую бутылку. — Не люблю я это иностранное пойло. Родная лучше идет. Куда пропал Толик? Только за смертью его посылать!

Ни на один вопрос у Глеба не было остроумного ответа, поэтому он снова смолчал. Не получается контакта…

Дальше — больше. Когда прикончили первую супермаркетовскую бескозырку, обидно забыли о хозяине. Включили телик — с ящиком им уютнее — и, поглядывая на экран, говорили уже только между собой. Оживились, когда пошли криминальные новости. Цыганка под видом соцработника грабила пенсионеров, заведующая детсадом брала взятки с родителей… Обычная рутина. Необычно, что ни одного мента-коррупционера в эти сутки не задержали. Восполняя картину, вспомнили про процесс над бандой менто-прокуроров из Юго-Восточного административного округа. Мазохизм какой-то…

— Видели вчерашний репортаж? — скосив взгляд на Глеба, победным тоном, подогретым градусами, начал Витек. — Заводят их, значит, в клетку-“аквариум”, прокурор лезет по привычке в первый ряд, а тут журналюги с камерами! Ну, он быстренько раз — и на галерку. Спрятался за спины подельников. Не помогло — суд признал его организатором преступной группировки. Дали девять лет колонии строгого режима, лишили чина старшего советника юстиции и почетных наград. Не учли даже, что он уже на пенсии. Обвинения по 210-й — организация преступного сообщества, часть 4 статья 159 — мошенничество, совершенное организованной группой, по 286-й — превышение должностных полномочий и по 303-й — фальсификация доказательств УК, — четко проартикулировал Витек, демонстрируя свои знания.

Наверное, учиться пошел...

Озвученную информацию Глеб, как все прокурорские, отлично знал — следил за процессом не по телику и прессе, а изнутри. Быстро сообразил, как все было организовано: оперативники ОБЭП и следователи прокуратуры, входившие в банду, отыскивали уголовные дела, производство по которым было приостановлено, и незаконно брали в оперативную разработку руководство компаний, не имеющих никакого отношения к этим делам. Обыскивали фирмы, “пристегнутые” к уголовному делу, имущество арестовывали, а затем конфискованная техника по распоряжению прокурора, теперь осужденного, отправлялась на склад какого-то ООО. Эксперт другого ООО давал заключение, согласно которому цена изъятого товара составляла примерно пятнадцать процентов от рыночной. После этого следователь межрайонной прокуратуры выносил постановление о реализации товара по заниженной цене. Продавали конфискат по реальной рыночной стоимости, а деньги делили между собой.

Знал все это Глеб, но смолчал: не хотел портить обедню, тем более что Гаврилыч и Толик слушали Витька, раскрыв рот. Изредка только вливали туда очередную порцию водки. Многосоставная радость была написана на их лицах. Приятно, когда не ты лажанулся, а неизвестные коллеги.

Кислый привкус остался от тех посиделок. Надеялся-то на именины сердца… У других же получается! Совместное распитие спиртного обычно смягчает души. Хотя бы на время действия алкоголя.

Только не для Глеба. Ну и не надо! Понятно, что работа в одной конторе не гарантирует дружелюбного отношения. У них своя жизнь, чужая, чуждая ему, в которой он — посторонний, сколько ни пыжься. Напрасно старался, заискивал…

А Витек при редких встречах долго еще вспоминал: “Хорошо тогда посидели, надо бы повторить…”

Как же, “повторить”! Хрен вам! Тогда и освободил себя от поиска друзей-приятелей. Легче стало жить. Проще и приятней.

С тех пор никто из сослуживцев ни разу не был у него дома.



Было и прошло! Забыто! Начинаем с чистого листа, с расчищенного! — накачивает себя Глеб, выходя из лифта. Дверь квартиры распахнута, в коридоре топчется местный охранник. “Я никого туда не пускал… мы же понимаем”, — виновато лепечет он: проворонил убийцу. Глеб отстраняет его, идет в комнату, присаживается на корточки возле трупа, залезает в карман неплотно обтягивающих джинсов убитой — наркоманы быстро худеют и не успевают обновить одежду, достает блистерную упаковку с двумя таблетками.

— В лабораторию! — Передав трофей Витьку, Глеб поднимает голову к люстре, объясняя свои действия: — Наверху — самое потайное место, где прячутся следы преступления…

Подтаскивает стул, встает на него и осторожно, не задевая хрустальные подвески, вытягивает оттуда белый шнур.

— Стойте! Нельзя же так! Вы все следы затопчете! — кричит Витек, протягивая Глебу голубой комочек с бахилами. Опомнился.

Старательный криминалист-новичок так огорчился, что у Глеба даже екнуло где-то внутри от сочувствия. Представил себя на его месте. Да он за такую халатность… Взорвался бы, но… бурю наружу бы не выпустил, побоялся старших и опытных…

Не особо и притворяясь, Глеб охает, просит пардону, как бы в смущении отходя вглубь комнаты, к окну.

— Отметьте в отчете мою промашку… я еще за ручку двери схватился, о стол вроде оперся, вот удавку схватил, — надевая тонкие полиэтиленовые бахилы и резиновые перчатки, виноватится он.

— Да ладно, бывает… — Витек спохватился и идет на попятный. Кому хочется начинать службу на новом месте со стука на коллегу…

— Нет, нет, обязательно занеси в протокол, — настаивает Глеб, снова возвращаясь к приятельскому “ты”, чтобы подчеркнуть, что он нисколько не в обиде. — Что-то тут знакомое, — говорит он, демонстративно рассматривая белый шелковый шнур.

Улика так себе, нередкая. Глебу, правда, впервые попалась в доме Вероники Мазур, зато в книжках и в кино распиарена… Привлекая внимание к орудию убийства, он рассуждает вслух, приобщая коллег:

— Точно такой же удавкой задушили любовницу ее мужа… Обе молодые… у обеих грудные младенцы…

— Маньяк объявился? — Опытный судмедэксперт первым снимает с языка то, что Глеб не хотел бы сам озвучивать.

— Тут вам и карты в руки, — подхихикивает Витек.

Глебу лестно, что новоиспеченный криминалист знает о том давнем деле. Старожилы-то сразу позавидовали и постарались забыть о его раннем успехе. Если кто вдруг вспомнит о пойманном им маньяке, все молча разбегаются, не докурив сигареты. И не глядя ему в глаза. Мужики, а губы поджимают по-бабски.

Тараканы!

Забыли они… Забили…

Но прием удобный — выкинуть из головы то, что мешает чувствовать себя комфортно. И я им прямо сейчас воспользуюсь. Что было — наплевать и забыть. Никогда не поздно начать с чистого листа.

— Не спешите с выводами. Дело на контроле у самого высокого начальства, если кто не в курсе. — Глеб вскидывает голову, демонстрируя недосягаемость куратора, и для пущей убедительности прикладывает палец к своим губам. — Пока не найдем достаточно доказательств, лучше даже не заикаться про маньяка. Подслушает кто-нибудь, пресса раздует, и нам несдобровать.

Общая тайна объединяет, хотя бы на время, которого вполне достает на сбор хиловатых доказательств версии того, что Веронику Мазур и Светлану Бизяеву убил один и тот же человек. Белый шелковый шнур, одинаковая странгуляционная борозда, осведомленность преступника о том, что посторонних дома не будет, беспрепятственное попадание в дом…

— Но в сводке вроде было, что ту Мазур двое убивали? — робко вспоминает новичок после старательного осмотра места преступления.

Что-то слишком долго возился Витек… Дотошный… Ладно, о результатах все равно мне доложит.

— Так поэтому и не нужно никому трепаться… — Глеб старается говорить по-дружески, чтобы закрепить почтение, которое к нему явно испытывает Витек. — И там не все ясно, и тут только версия… Вполне может быть, что не маньяк… Обе дамочки так или иначе связаны с олигархом Бизяевым… Может, по его приказу убили любовницу зятя, и теперь кто-то из близких убитой ему отомстил… До него самого не добраться… А может… Может, Бизяев никакой не преступник, а как раз жертва. Оба убийства могут быть нацелены именно на него. Как в бильярде — бьют по шару, чтобы не он сам залетел в лузу, а всего лишь подтолкнул третий шар. Может, задуман рикошет…

— А ведь и правда! — Витек аж притопнул от восхищения. — Конечно, кому нужны рожавшие девки! Нас учили, что если убийства не по пьяни — а у нас явно не этот случай, то чаще всего их совершают из-за денег или в борьбе за власть. Бизяев тогда — классическая цель. И олигарх, и депутат нерядовой. Как это я сам не догадался?! А может, нам “шахматку” расчертить? По вертикали — эпизоды, по горизонтали — фигуранты…

— Грамотей нашелся… Тоже мне, шахматист. Материала пока с гулькин нос. Надо доказательства собирать… — осаживает Глеб. — Но при таком раскладе хотя бы есть основания допросить этого неприкасаемого. Как свидетеля. Заканчивайте, а я буду дальше действовать.



27. Анжела

Двухслойные темно-зеленые шторы всегда с честью сдерживают натиск утреннего света, и просыпается Анжела обычно по своей воле. Никакого насилия над личностью! Особенно утром. Поэтому наложено табу на ранние рейсы, на съемки до полудня, на утренние косметические процедуры, на дообеденные деловые и приятельские встречи... Не жаворонок она — и точка. Исключение — те редкие случаи, когда приходится подстраиваться к полету на частном борте: тут уж не покапризничаешь… Ради действительно крупного заработка, бывает, встаешь по будильнику, ну и спортивный Тапир, увы, чаще всего не считается с привычным распорядком. “Подъем, лежебока! Лыжню проспишь!” — орет прямо в ухо каждое куршевельское утро…

Но сегодня ее растормошил пустой желудок. После вечернего облома с красной дорожкой — будьте прокляты, московские пробки! — чуть было не сорвалась в обжорство, но пока соображала, чем бы утешить себя, пока мысленно выбирала между реблошоном с бокалом мерло и засахаренным имбирем с шоколадным фондю, что продается в “Эдьяре” на Садово-Кудринской, рядом с домом, пришла эсэмэска от Глеба: “Светлану Бизяеву убили, еду расследовать”. Беда беду накликала.

И никаких подробностей. Пробовала ему звонить — телефон отключен. В Интернете порыскала — старье одно попадалось, никакой новой информации.

Но это же не может быть шуткой? Значит, Ника хоть как-то отомщена? Чей грех — тот и в ответе!

Впрыск адреналина перебил оскомину от сорванного мероприятия. Есть больше не хотелось. И уснула быстро.

А что же разбудило? Собственное пузо или Катюхин звонок вмешался? И то и то, наверное. Голод истончил пленку, разделяющую сон и бодрствование, а шевеление “вертушки” в немом режиме довершило побудку.

Кстати, как экономно русский язык относится к своим пожиткам. Канули в лету вертушки — телефонные аппараты с вращающимся диском, которые стояли у начальников. Словцо полежало в загашнике и снова стало модным. Или станет, благодаря моей “Верту”.

— Вставай, соня… — Добрый золотистый голос, как сберегающее реле на выключателях, делает плавным, приятным переход из сна в явь. — Скидывай пижамку и под душ! Я тут рядышком, в “Кофемании”, мечтаю накормить тебя ланчем.

Оказывается, Катюша все-таки прилетела в Москву.

Знает про Нику?

Была тут, когда со Светкой разделались?

Не разберешь пока… Как элегантное платье годится почти на все случаи жизни — и радостные, и трагические, — так и ровная аристократичная интонация Катюхи подходит к любому настроению. Но что у нее внутри? Часто совсем неясно… Но тут не обычная скрытность, не двойное дно, а просто глубина какая-то особая… Не такая, как у Глеба…

Она, пожалуй, единственный человек, с которым можно отвлечься от всех бед. Умеет Катюха сделать уютную выгородку, даже когда кругом бушует горе. Хоть полчаса-час побудешь в защищенном закутке.

Говорит, намерена взять интервью для мадридской русскоязычной газеты, прикупленной мужем, лайт-олигархом, чтобы любимая женушка не заскучала. Дома-то заботы кончились: старший сын, тинейджер, отправлен в английскую школу, младший, второклассник, настолько перспективен для тенниса, что на корте готов дневать и ночевать. Нянька возит его на уроки и на тренировки. В общем, полная сил мать оказалась не у дел.

— Сама расскажешь, что хочешь, и, может, посоветуешь, к кому еще обратиться. Твое интервью оплачивается и бонус за каждую наводку на медийную персону, интересную нашим читателям, — информирует Екатерина нейтральным тоном, самым удобным в разговоре о деньгах, и без паузы заботится: — Гаспачо не разлюбила?

— Давай! Заказывай всего и побольше! — шепчет Анжела в трубку, как будто сама от себя хочет скрыть крамольное намерение наплевать на диету.

Конечно, Катюхе она бы и за бесплатно повторила светские сплетни, которые уже отработала в газетной колонке… Еще не забылись две недели полного кайфа, проведенные прошлой осенью на их с мужем двухэтажной вилле в Марбелье.

Хорошо бы повторить… Надо сохранить отношения… Отказаться от гонорара? Но не ее же деньги. Не из семейного бюджета. Да и она человек слова. Раз предложила, то не сдастся. Начнем пререкаться… Некрасиво. Как бонус — потороплюсь, чтоб не заставлять ее ждать.

Быстрый душ и никакого макияжа, тем более что Катюхе нравится моя утренняя морда. Бывало, в ночном прикиде (никакая не затрапеза: шелковые розовые шортики и майка из топовых в этом сезоне) — чуть не до ужина точили лясы сперва с кофе на южной террасе их особняка, потом, если было настроение, плавали в бассейне под окнами, потом домработница приносила овсянку, а потом, когда солнце распоясывалось, передислоцировались на северный балкон с бокалом холодного шардоне хорошего года…

Вышло, что оделась Анжела в пандан подруге. Чуткая Катюха не расфуфырилась, так что рядом с ней вполне комфортно сидеть чисто умытой, ненакрашенной, на обеих джинсы и пиджаки. Фирмы только разные и расцветка… На униформу все-таки не похоже. Элегантный коричневый твид на Катюхе, любимый темно-зеленый шевиот на Анжеле.

После холодного супа и низкокалорийных биточков из брокколи (от чего, если честно, аппетит только разгорается), Анжела разрешает включить крохотный диктофон — работа всегда помогает отвлечься от жратвы. Но тут начинает урчать ее “вертушка”.

— Опять какой-то чайник раздобыл мой номер! — вслух огрызается она, разглядев на телефонном табло незнакомые цифры. Вызов сбрасывает и телефон отключает.

Всем нужным абонентам в интимном Анжелином мобильнике присвоены легко узнаваемые обозначения: например, “шеф 1” для предыдущего главреда, с которым она, слава богу, умудрилась сохранить нормальные отношения, “шеф 2” для нынешнего, “Тапир” для Тапира, “Батей” был Залманов, а когда его застрелили, то ник перешел к Китову, хотя немолодого олигарха все зовут Бульдозером — за способность к решительному и быстрому устранению любых препятствий. Не в глаза, конечно. Да и рискованно писать длинную неуклюжую кличку: Китов, когда рядом, всегда спрашивает, кто тебе звонит, и хватает мобильник, если твой собеседник ему зачем-то нужен. Еще наткнется на свое прозвище... А “Батя” — это ему приятно, да и не пропадать же удобному словцу… Тем более что в смысле почти отцовской заботы Китов даже перещеголял покойного…

Щедрый! Левая рука Анжелы тянется к шее — убедиться, что колье, которое новый “Батя” подарил ей в минувший уик-энд, на месте. Губы раздвигает самодовольная улыбка от воспоминания о почти сказочной картине, воплощенной мечте провинциальных барышень: двухэтажная яхта, удобный шезлонг на носу (какая-то особенная конструкция, по типу кресел на космических кораблях: вроде полное расслабление, а со стороны, на всех-всех фотографиях, без какого-либо напряжного позирования — как будто сидит подтянутая балерина со специально продуманной пластикой), узкий бокал с “Вдовой Клико”, волны Бискайского залива ритмично, успокаивающе шлепают о борт… И мягкие руки, надевающие на ее шею бриллиантовую удавку…

Подруга замечает жест, обновку оценивает по достоинству, но комментирует сперва живую улыбку, а не бездушную бранзулетку:

— Что, удачный трах вспомнился? — без малейшей издевки, совсем не обидно спрашивает она, потягивая через соломинку свежевыжатый морковный сок.

— Как это у тебя получается не урчать? Я вообще не могу допивать до конца — слишком уж громкие, непотребные звуки издает эта гребаная соломинка! — уклоняется Анжела от подружкиной догадки.

Змеиная Катюхина проницательность очень часто приносит пользу, в ее реплике ни капли зависти, и нет для нее никаких особых тайн в Анжелиной жизни, просто сейчас не то настроение, чтобы откровенничать. Про Глеба уж точно никому знать не следует. Другое дело — Тапир. Не помешало бы посоветоваться с ней насчет него. Но это потом, позже, смотря как разговор пойдет.

— А насчет соломинки… Нет никакого секрета. — Катя добродушно принимает отсутствие ответа на свой слишком прямой, но почти риторический вопрос и без какой-либо подначки спокойно объясняет: — Просто следи, чтобы нижний конец всегда был погружен в жидкость. И не жадничай, не пытайся выпить все до дна. Внизу остается пена, пузырьки, которые и пукают, когда пытаешься их втянуть. Ну, продолжим… — мягко улыбается она, порывшись в сумке, достает конверт, подсовывает его в Анжелину “биркин” и включает диктофон. Не настаивает на своем любопытстве.

С удовольствием… Анжела рассказывает, что совсем недавно из вечеринки, которую молодая подруга самого знаменитого олигарха организовала и разрекламировала как хит сезона, вышел обычный русский пшик. Английский композитор-очкарик, гвоздь события, простудился и не прилетел, и миллионный гонорар, уже полученный, не вернул, а отдал на благотворительность. Имел право, ведь помощь детям-сиротам была заявлена как цель гламурного собрания. Естественно, Анжела умолчала, что сама не смогла получить приглашения на раут. Но любой дурак может расписать то, что видел своими глазами. А ты попробуй создать эффект присутствия, не торча на каждой вечеринке! Все лакомые подробности слили Анжеле прикормленные олигарчата. Никаких денег, в ходу лишь борзые щенки в виде… Да ладно, кто считает.

Когда первый сюжет заканчивается, Анжелино ухо улавливает упорный “зум-зум”. Звук незнакомый, но рука все равно достает мобильник — проверить, не он ли подает голос, Может, простуженный или еще каким-то чудом изменившийся. Нет, ее “вертушка” дисциплинированно помалкивает. Тогда кто же игнорирует вызов?

— Катюха, проверь, не тебя ли домогаются? Вдруг муж?

Только после разрешения воспитанная подруга достает телефон и смотрит на табло:

— Извини, и правда Мишка. Кстати, забыла, он тебе передавал пламенный привет. Знает же, что я занята… Алло! — без раздражения говорит она в трубку. Выслушивая ответ, поднимает удивленные глаза и смотрит прямо на Анжелу: — Это тебя… Бизяев… У него дочь убили… — сообщает она, сочувствуя, но не удивляясь. Явно уже знает.

Странно. Откуда?

Черт, я теперь каждого буду подозревать? Мишкин бизнес, наверное, как-то связан с бизяевским…

— Ответишь ему? — держа трубку у уха, спрашивает Катя.

Даже не протягивает, чтобы не подталкивать к согласию.

Опять Бизяев… Какое-то всевидящее око! Как он ее нашел? Следит?

Сколько раз ради красного словца в компании благополучных трепачей Анжела поддакивала: да, за всеми присматривают, да, мы живем при тотальном контроле, да, скоро опять сажать начнут… Большой Брат, мол, не дремлет. Оруэлла мы все читали… Не придавая значения этим “ля-ля-тополя”. Но когда конкретно тебя берут в оборот… Страшно…

А вдруг ее разговоры прослушиваются, вдруг в квартире завелось видеонаблюдение? Срочно проверить. Глеба попросить…

Холодная капля, как материализованный метафизический ужас, скатывается по позвоночнику Анжелы в ложбинку между ягодицами и забивается в узенькие стринги. Под душ бы прямо сейчас, и пиджак в чистку! Так неохота брать трубку… Но придется, иначе сукой буду в глазах Катюхи с мужем. Конечно, они поймут мою жесткость, когда узнают про Никину смерть… Да они уже знают?

Анжела протягивает дрожащую руку и берет трубку, точную копию своей “вертушки”. Молчит, собираясь с духом.

— Слушаю, — говорит она самым строгим голосом, который за месяц нудных, но продуктивных упражнений поставили ей на тренинге. В соавторстве с выражением лица и одежкой интонация действует неотразимо: слабаки теряют дар речи, а зубры признают за равную. Но и без видимых глазу подпорок работает.

— Извините, что врываюсь в вашу жизнь. — Виктор Рюрикович говорит политесную фразу без примыкающего к ней заискивания. Не просит, а информирует. — Ваша трубка отключена, поэтому я обратился за помощью к вашим друзьям.

Откуда он про Катюху с Мишкой знает? Просто навел справки или установил слежку? И какое самообладание! Впрочем, все те, кто пробился наверх, умеют отставить свои спонтанные эмоции в самый дальний угол — на тот третий-четвертый план, который в формате “три дэ” без специальных очков размыт, почти не виден.

— Вы знаете про мою потерю.

Констатация факта, не вопрос.

— Соболезную, — вставляет Анжела ритуальную фразу, таким образом подтверждая собственную осведомленность. Спасибо Глебу.

— Когда и куда мой шофер может заехать за вами? Нужно срочно поговорить не по телефону. — Бизяев все-таки сбивается на начальственный тон.

“Тебе нужно! Никуда я не поеду!” — мелькает у Анжелы, но… У Катюхи лицо прямо изменилось… Видно, что подруга сочувствует Бизяеву-отцу и, как все мы, переносит ситуацию на себя. За своих парней боится: а если с ними что-нибудь случится…

— Я должна закончить важное интервью… — объясняет Анжела не столько телефонному абоненту, сколько подруге.

Вообще-то сила поведения личности в том, чтобы отказывать или соглашаться, не приводя причин. Но комкать встречу с подругой ради чужого, враждебного ей человека она не будет. И, может, Катюха догадается, заслонит…

Черт, она убирает диктофон и машет рукой: мол, мы уже закончили. Она и в школе всегда была доброй, а когда вышла замуж и Мишка разбогател, так вообще стала почти святой. Я бы, может, тоже, помягчела, если б у меня был такой же тыл, как у нее. А так приходится в одиночку вести каждый день оборонительные и наступательные бои. Всякая встреча — сражение.

Вот, с Катюхой хотела передохнуть, так нет, не дают.

— Ладно, подъезжайте через час к дому. — Это минимум времени, который понадобится, чтобы привести себя в товарный вид. — Пусть шофер позвонит в домофон — я буду готова. Чем я-то могу помочь? — с раздражением сунув Катюхин телефон в свою сумку, Анжела поворачивается к подруге и меняет тон: — Не представляю, зачем я ему понадобилась, — лукавит она. — Но раз ты просишь, то так и быть, встречусь.

Несмотря на дружбу, Анжела четко расставляет все по ранжиру, формулирует, кто кому должен. Никогда не помешает…

— Спасибо, дорогая. Я тебя провожу... — Подруга безропотно подписывает долговое обязательство.

Как будто ей сделала одолжение. Ну, точно святая.

— Я сейчас же сброшу на мыло контакты с подходящими тебе випами. Звони и смело ссылайся на меня. Пусть только попробуют тебе не помочь!

— Спасибо, солнышко, — обнимает Анжелу подруга. — Но если не успеешь…

— Успею. — Анжела чмокает прохладную Катюхину щеку и прикладывает магнитный ключ к воротам.

Короткого пути к своей квартире хватает, чтобы продумать наряд для непростой встречи, подобрать к нему правильный макияж и составить список из пяти чем-то обязанных знакомцев для подруги. Порядок действий в таких ситуациях отточен нередким их повторением. Обдумывание — такое же удовольствие, какое, наверное, доставляет серийному убийце размышление над тем, как он будет наслаждаться поимкой намеченной жертвы. Главное — никакой спешки, полное спокойствие. Это верно, как сто баб нашептали. Все будет как надо. Как мне надо.

Да, и телефон отключить…

Забыв, что свою трубку она отрубила еще в кафе, чтобы продемонстрировать Катюхе, какое значение она придает их встрече, их интиму, Анжела не глядя нажимает кнопки на подружкином телефоне, прихваченном по ошибке.



28. Глеб

Вместо заслуженной и, честно говоря, ожидаемой благодарности — “абонент недоступен”. Глеб старается пригасить досаду, чтобы она не раскочегарилась до неуправляемого гнева. Мало ли почему Анжела отключила телефон. Он сам ведь тоже был вне зоны доступа, когда она, скорее всего, и собиралась вознаградить его за эксклюзивную информацию.

Но кто отключает телефон в разгар рабочего дня?

Почему? Когда мы были вместе, никто не звонил.

Ревнивые картинки… Мерзко на душе… Он для нее — все, ну буквально все делает, а она…

Вчера именно в это время он был у нее в гостях… При полной тишине. Понятно, качественная звукоизоляция жилья, но ведь и ни одного звонка… Отключила телефон, чтобы ничто не помешало их кайфу, обоюдному…

Обоюдному ли?

Да черт знает… Молчала женщина — и до, и во время, и после… Удалось уловить только участившееся, вроде неравнодушное дыхание… Никаких традиционных реплик типа “ты мужик хоть куда”, “ни с кем мне не было так”, которые он слышал в молодости от знакомых девиц. А в недавнее время и от продавщиц секса. Индивидуалок, конечно.

Анжела молчала, но и без слов понятно, когда женщина хочет… Зрачки расширяются, приглашая в свою глубину, рука мягко подталкивает к дивану вместо того, чтобы словами указать гостю, куда сесть… Она нисколько не сопротивлялась, даже для шутки, для того, чтобы подзавести партнера. Да ему и не требовалось никакого допинга. Как только она еще в машине спросила: “Может, кофеем тебя напоить?”, так он сразу загорелся. Неожиданно… Ни о чем конкретном даже и не мечтал… Обычными мужскими фантазиями себя не растравлял…

Сама позвала. Такая ухоженная, балованная, богато одетая и надушенная.

Но может, она… Только для здоровья, для разрядки стресса…

Неуютную, царапающую мысль Глеб прогоняет, тем более что некогда ему — надо действовать. Не удалось воспользоваться поводом, чтобы с Анжелой хотя бы поговорить лишний раз — другой подвернется. Не вышло посоветоваться насчет того, как Бизяева расколоть, так это пустяки, сам соображу. Ждать некогда. Полдня уже потратил на то, чтобы получить разрешение на допрос, потом с трудом вызвонил олигарха, и вот теперь — дубовая дверь в приарбатском переулке.

На свежеоштукатуренной кирпичной стене табличка с гербом и золотыми буквами — “Приемная депутата Госдумы, председателя Комитета…” Не дочитав до конца, Глеб тянет на себя медную фигурную ручку. Массивная дверь не поддается. А, тут звонок есть. Под ним решетка, защищающая микрофон. Вон и глазок видеокамеры… Надо себя назвать.

Преодолев первую линию обороны, выстроенную слугой народа от этого самого народа, Глеб входит в просторный холл. Мрамор, кожа, позолота… Богатенько тут все, не сравнить с предбанником в их прокуратуре.

Девица модельного экстерьера сексуально шепчет “пройдемте” — вхолостую кокетничает — и самолично ведет на второй этаж по широкой лестнице, устланной толстым ковром. Поглощает все звуки. Помешаны они тут на тишине, отгораживающей от звонкого внешнего мира.

Интересно, а хозяин тоже пешком поднимается, для моциона, или его тело возносят на специально сооруженном лифте? Вряд ли в трехэтажном особняке до революции были какие-нибудь подъемные механизмы…

Эти посторонние мысли помогают расслабиться перед разговором-сражением и не пропитаться оцепеняющим почтением, которое тут имеют к хозяину не только обслуживающие его люди, но и неодушевленные предметы обстановки. Даже дверь в начальственный предбанник, а потом и в кабинет открывается-закрывается за вошедшими плавно и беззвучно. Прямо по Митрофанушке: она тут не существительное, а прилагательное, нежно прилагается к статусу.

Проходя мимо длинного стола для совещаний, торцом прислоненного к лекально изогнутому верстаку Бизяева с множеством новейших девайсов (путь неблизкий), Глеб прикусывает язык, чтобы издалека не крикнуть рвущееся “Здравствуйте!” Массивные предметы и размер кабинета прямо выдавливают из посетителя подчинение.

Удивление помогает сдержаться: не узнал бы Бизяева, если б его предъявили на опознание в ряду похожих мужчин. Загар, который вчера на пресс-конференции победно выделял своего обладателя среди бледнолицых трудяг-журналистов, вдруг превратил его в угрюмого старика. Страдает… Каждая морщина напоказ, как будто поработал небрежный театральный гример — мол, из зала не заметят топорную работу. Но Глеб-то подходит вплотную, чтобы подхватить протянутую руку.

Увы, вблизи впечатление меняется. И это ему нипочем! Родную дочь убили, а он все равно на коне. Продолжает командовать.

— Я связался с твоим начальством, — кивнув на ближайший стул, извещает Бизяев. — Тебе будет обеспечена любая поддержка! Что-нибудь удалось накопать? Твоя версия?! Есть какие-нибудь зацепки?

Крепкое пожатие, голос стальной, речь чеканная, четко проартикулированная. Если убийца дочери хоть в чем-то промахнулся — отец его найдет и уничтожит. Берегись!

Но кто тут кого допрашивает? И главное — кто кого опередит?!

Глеб азартно старается перехватить инициативу:

— Примите соболезнования, — выговаривает он укороченную ритуальную формулу, опустив слова “мои искренние” — не уверен, что удастся естественно произнести их.

Надо бы посмотреть глаза в глаза, но горе заразно… Еще расчувствуешься… Вредит делу! Глеб смотрит чуть ниже: скользит от узкого заостренного носа Бизяева к стиснутым губам и дальше, упираясь и опираясь на толстый темно-синий узел шелкового галстука.

— Мы твердо намерены его найти. — Отлипнув от Бизяева, он сосредоточенно достает из заплечной сумки потрепанный блокнот и, держа на весу шариковую ручку, приступает к допросу: — Прослеживается явная связь с убийством Вероники Мазур. Вы знали о том, что ваш зять был отцом ребенка убитой?

— Что?! — громко одергивает хозяин кабинета. — При чем тут мой бывший зять?! — переводит он стрелку с себя на Олега, но не игнорирует неудобный вопрос, а отражает атаку. — Вы этого труса подозреваете? Забудьте! Я точно знаю, что он не мог убить Свету.

— У вас есть доказательства его непричастности? — Глеб не дает сбить себя с намеченного маршрута.

— Да какие доказательства! Не было его в Москве — и точка. — Бизяев откидывается на спинку своего удобного кожаного кресла. Локти спокойно лежат на подлокотниках. Явно знает, что говорит.

— Хорошо, проверим. — Глеб демонстративно записывает в блокнот задание для своих коллег, хотя озвучивать им его не собирается: доказано уже, что Олег сбежал из страны. — Между убитыми есть связь… — вслух повторяет он, меняя тактику. Лобовым напором от Бизяева явно ничего не добьешься. Придется принять стратегию союзничества. — И если Олег не замешан во втором преступлении, то тогда вы становитесь связующей ниточкой, — предполагает Глеб, глядя в глаза своему визави. — Связующим звеном, — поправляется он, сам почувствовав неуместность уменьшительного суффикса. Надо поаккуратнее выражаться — еще гаркнет, как избалованный попсяк на интервью: “Встала и ушла отсюда!” Как тогда быть? Вроде не так страшно, когда оскорбляют наедине, без свидетелей. Но от себя-то не скрыть, что позволил себя унизить. Незаметно, подспудно разъедает это чувство собственного достоинства. Что-то неуловимое меняется в осанке, в тоне общения — и люди считывают: с ним так можно…

Глеб выпрямляет спину и как можно спокойнее смотрит в лицо Бизяева. Напоминает себе: все равно я уже взял над ним верх.

Видимо, трагедия изменила Рюриковича. И он — конечно, когда надо, — умеет держать себя в руках… Ему нужны помощники в расследовании. Цель ясная, и ради нее он себя обуздает. Такие не успокаиваются, пока не будут отомщены.

— Объяснись! Что ты имеешь в виду? — приказывает Бизяев.

Плюнув на то, что соблюсти жанровую чистоту допроса не удается, Глеб все-таки отбивается:

— Но, может, этими убийствами пытаются именно вам что-то сказать. Вот я и спрашиваю: кто ваши враги и чего они от вас добиваются?

Игнорируя вопрос, Бизяев нажимает мигающую кнопку на навороченном пульте, который стоит на левом изгибе его огромного стола.

— Виктор Рюрикович, привезли Анжелу Анцуп, — по громкой связи извещает секретарша.

— Пусть подождет! — не глядя на Глеба, сердится шеф.

Ответил по инерции. Видимо, всегда обрывает подчиненных, встрявших не вовремя. Но не тут-то было! Не на ту напал!

— Она уходит... — Шепот секретарши разносится по всему кабинету.

Глеб ехидствует, хотя неожиданное появление Анжелы и обнуляет ту хлипкую связь, которую он с таким напрягом начал устанавливать. Вряд ли представится еще одна возможность поговорить с эти типом. Но как бы Бизяев сейчас ни поступил, про Светланины наркотики я ему все равно вверну. Если попробует сразу от меня отделаться, то сделаю это не наедине, а при всех — при Анжеле, при секретарше… Да и кое-чего я все-таки от него добился. Бизяев теперь прошерстит все свои каналы, в которых уж точно обитает не одна ненависть — ею, как ракушечником, обрастает каждый власть имеющий, находящийся на плаву. Появятся новые подозреваемые…

А приятно в этой ситуации многое. Пересечься с Анжелой — раз. Получить фору в расследовании — два… Подсмотреть, понаблюдать, как она поставила этого хмыря в затруднительное положение — ведь он молчит, не сразу соображает, что делать... Элементарная ситуация, а тормозит… И его жизнь достала…

— Вводите! — после минутной паузы рявкает Бизяев, не опускаясь до пояснений-извинений. Встает из-за стола и идет навстречу вплывающей Анжеле. — Спасибо, что откликнулись на мое приглашение, — не меняясь лицом, говорит он, нагибается, ловко подхватывает и целует руку своей гостьи, проводит ее за длинный стол, на место напротив Глеба. Сам садится рядом, а не возвращается в обитое кожей помпезное кресло. — Кофе, чай или что покрепче? — спрашивает он только Анжелу.

Вместо ответа она протягивает своему визави ладошку, чуть-чуть повернутую боком. Можно пожать, а можно и поцеловать.

Привстав, Глеб наклоняется, тянется к Анжеле, неумело, неуклюже поддергивая ее руку к своим губам. Ничего, справился.

— Я буду пить то же, что и Глеб. — Анжела с вызовом поворачивается к Бизяеву.

— Тебе что? — вынужден подчиниться хозяин кабинета.

— Во время работы — только кофе. — Глеб пытается смягчить ситуацию.

В молчании все дожидаются секретарши с подносом. Как будто поесть-попить собрались. Заметно, что Анжела не испытывает никакого неудобства от молчания. Она отодвигает свой стул назад, чуть наклоняется влево, в противоположную сторону от сидящего справа Бизяева, и кладет ногу на ногу. Глебу видно, как узкая юбка задирается вверх, оголяя бедро до рискованного предела. Приятно смотреть на упругие мышцы, обтянутые плотными колготами. Бизяев же вынужден поворачиваться назад или тоже двигать свой стул, чтобы видеть Анжелу. Но он быстро меняет диспозицию: берет свою чашку, выходит из-за стола и, прохаживаясь по длинному кабинету, хмуро начинает:

— Я пригласил вас, господа… — говорит он, вряд ли вспоминая фразу городничего. Классические формулы вросли в язык и стали как бы ничейными. — Я создаю штаб по расследованию убийства моей дочери. Светланы Викторовны Бизяевой, — чеканит он, делая упор на девичьей фамилии жертвы. Отсекает таким образом своего зятя. — Будем работать вместе. Любой реальный результат, добытый в одиночку или совместными усилиями, будет вознагражден. Основательно, — добавляет он, глядя на Анжелу.

“Ее считает главной… А я? — сатанеет Глеб. — Мне что — не доверяет?”



29. Анжела

А можешь ли ты противостоять начальству? Вроде не похож на обычное конторское “чмо”, у которого нет ни авторитета, ни умения осуществлять грамотную, честную работу. Даже для этих элементарных действий нужен характер, нужна личность. Система-то вся гнилая — судьи штампуют приговоры, угодные власти, прокурорские на голубом глазу шьют дела невиновным… А милиция-полиция… Только вчера перепостила в своем дневнике перечень преступлений, совершенных сотрудниками правоохранительных органов в новом веке. Наизусть запомнился список, после одноразового чтения. От вопиющего до комически-меркантильного беззакония. И конечно, все фигуранты — психи.



“Вологодская область: три милиционера за один вечер несколько раз изнасиловали девушку — у входа в мужской монастырь, на стройке и напротив здания областного суда.

Мурманская область: начальник отделения уголовного розыска, расследуя исчезновение человека, вместе с родственниками пропавшего похитил другого человека, запер его в гараже и угрозами заставил признаться в убийстве, которого тот не совершал.

Республика Карелия: пьяный милиционер в компании трех друзей из поселка Чупа линчевал знакомого, который якобы повредил их охотничий домик.

Брянская область: гаишник догнал случайно толкнувшего его пешехода, прыснул ему в лицо слезоточивый газ, избил и ушел.

Калужская область: начальник районного отдела внутренних дел заставил арестанта, отбывавшего трехдневное наказание за административное правонарушение, делать ремонт в квартире его жены.

Москва: милиционер случайно застрелил напарника, подражая компьютерной игре, в которую они незадолго до того играли в комнате отдыха в здании прокуратуры ЦАО Москвы.

Тульская область: подполковник милиции до смерти забил хирурга-онколога, который случайно задавил своей машиной его домашнего породистого голубя.

Астраханская область: инспектор ГИБДД, подвозя девушку, под угрозой убийства изнасиловал ее, затем довез до дома и после отказа оплатить проезд — ограбил.

Краснодарский край: милиционер из-за “низкой самооценки и ненависти к обществу” застрелил пятерых бомжей, своего младшего брата, и вместе с оператором местной телекомпании взорвал на улицах Сочи девять самодельных взрывных устройств”.

Какову службу заведешь, такову и жизнь поведешь…

И ты, Глеб? Ты тоже можешь убить? Интересно…

Но почему-то нисколько не страшно. Не меня же.

Бездна притягивает…



30. Ада

Труднее всего перемогнуть часы-минуты, когда ты наедине со своими мыслями. В голову лезет такая фигня… Вляпалась-то как! Обдумывать ситуацию — все равно, что заглядывать в жерло вулкана. В 3D видела. Так испугалась, что сорвала очки и выбежала из зала. Неделю потом щупала лицо — все казалось, что по-настоящему опалило… Но бездна притягивает…

Днем, в дороге Ада пробует отгородиться — хм, сама от себя — с помощью затычек-наушников, но и обычно успокаивающий голос Энии не в силах прогнать страшные картинки, которые подсовывает трусливое воображение. Утром, просыпаясь, сразу включает радио. Говорильное, а не музыкальное. Серебристый транзистор тащит с собой в ванную, потом на кухню. Даже в сортир, куда по привычке заскакивает перед тем, как выйти из дома, тоже его берет. Вслушивается в слова, вникает в политическую пропаганду, на которую раньше не обращала внимания, без усилий сосредоточивается на криминальных новостях, тем более что они каждый час новые. И многие каким-нибудь боком касаются ее лично. Например, рассказывают про сдачу квартир.

Сантехника вызвали на прорыв батареи центрального отопления. Он разговорился с девицей, открывшей явно нежилую квартиру. Оказалось, это сестра хозяина, который получил три года тюрьмы. Заполошная раззява очень торопилась: “Да я тут почти не бываю. У меня дома ребенок грудной… Мне бежать надо. Сами закройте, а ключи… Положите в почтовый ящик, что ли…” Жуликоватый работяга пообещал после починки сам завезти ключи и выведал точную дату возвращения хозяина. Сделал дубликат и стал сдавать помещение гастарбайтерам. Любой бизнес требует расширения. Сантехник подкадрил смотрительшу местного ЖЭКа и от нее узнавал о пустующих квартирах. Вскрывал дверь отмычкой, менял замок и сдавал жилплощадь. Все вроде честь по чести. Давал номер своего мобильника, даже заключал договоры, конечно, фиктивные. Пока все шло спокойно — он отвечал на все звонки, а как только какая накладка, если, например, появлялись настоящие владельцы — он вне зоны доступа. Только в конце следствия сыщики заподозрили, что тут не обошлось без связей с правоохранительными органами. Три года продержался криминальный бизнес. Большинство квартир он сдавал на полгода-год, а две элитные квартиры — на целых три года, пока хозяева предпочитали жить где-нибудь на Гоа, Сейшелах или Карибах.

Поучительная история, которой можно даже развлечь клиенток. И хотя теперешняя ее квартира — благодаря Нике — нисколько не опасная, все равно уровень тревоги такие истории не понижают.

Что делать? Как поуспокоиться?

Ада загружает себя работой, минимизируя промежутки для переездов. Причем поднапрягается, чтобы сообразить лучший маршрут, выбрать правильный транспорт и не расслабляться во время пути. Садиться в ближайший к нужному выходу вагон метро, сбегать по эскалатору… Хорошо, когда клиентка живет возле метро —
тогда открываешь карту в компьютере и пользуешься готовым, довольно точным хронометражем. Но если едешь, например, на Рублевку, то вся изведешься, пока твоя маршрутка дребезжит в пробке или рискованно для пассажиров обгоняет по встречке законопослушный транспортный поток. Погибать пока не хочется…

Вообще-то Ада любит работать молча… Вдохновенный художник сосредоточен на создании лучшего облика своего подопечного. Тут не до праздного трепа… Теперь она не только поддерживает болтовню клиенток, но, даже если вымуштрованные ею же женщины молчат, сама заводит разговор о том о сем, незаметно подталкивая его на светские или криминальные рельсы.

Тяжело, невыносимо пребывать в полном неведении. Следит только, как бы себя не выдать.

— Как тревожно жить стало! Кругом маньяки, убийцы, мошенники…

Уловка сразу срабатывает, с первой же клиенткой.

— Не говори, лапочка! Вот и у Бизяева дочку убили! — театрально всплескивает руками всегда надменная Лариса Борисовна. Сцепляет пальцы, наклоняет голову и подносит ко рту замок ладоней.

— Не дергайтесь, пожалуйста… — как можно мягче просит Ада, чтобы только утихомирить, но не остановить даму. Чуть не обрезала короче, чем нужно, прихваченную расческой прядь.

Сейчас начнет ерзать, указывать… Но надо перетерпеть. Невозможно иметь дело только с приятными особами. Тем более что по закону подлости — когда много работы, когда перебор, то желающие воспользоваться твоими услугами так и прут, а сейчас, когда они нужны, когда они необходимы, и даже не столько ради заработка, сколько для отвлечения от мыслей, то и дело срываются и стопроцентные договоренности. Конечно, Ада всегда делает контрольный звонок перед встречей — ее услуги в состоянии оплачивать только люди занятые, у них внезапно возникают неотложные дела, они могут запамятовать о назначенном визите… А в последние месяцы стали появляться и материальные проблемы: бизнес захирел или вовсе схлопнулся, теплые чиновничьи кресла выбили из-под некоторых клиенток… Женщины первым делом начинают на себе экономить. Русские бабы такие жертвенные. Не понимают, что по экстерьеру судят о благополучии. Прибранной тетке легче дают кредиты, работу… Замуж можно выйти и тем решить материальные проблемы. В любом случае окупается вложение в себя, в своей внешний вид.

В общем, предупредительный звонок все чаще оказывается нелишним. Подстели соломку, и не будешь напрасно мотаться в разные концы Москвы и ближайшего Подмосковья, не окажешься перед закрытыми дверями.

Но сколько ни заботься, свободное время возникает неожиданно, и в прогалину тут же лезут пугающие мысли.

У фрилансера много неудобств. Сколько потопаешь, столько полопаешь, — так что привередничать не приходится… Клиенты всякие нужны. И Лариса Борисовна — еще не самая худшая. Пусть мадам неадекватна, с гонором, на голове носит взбитый торт вместо нормальной прически, приличествующей ее прожитым с размахом пятидесяти девяти годам, пусть визжит, а не говорит спокойно даже тогда, когда речь не идет о ее собственной дочурке или покойном муже…

Да к чему перечислять ее заскоки, они — хлеб не Ады, а психотерапевта.

Надо перетерпеть.

Неужели зря? Да нет! Может, вдовица и не знает никаких эксклюзивных подробностей, но уж сплетни-то точно перескажет. Прояснится, чего ждать…

— Оказывается, Светочка тут по соседству, в Крылатском поселилась! А я и не знала! Боже, как страшно жить! — Лариса Борисовна с видимым напряжением удерживает голову и тело в неподвижности, ведь много раз спародированная реплика Ренаты Литвиновой так и требует всплеснуть руками и закатить глаза. — Боже, как страшно жить! — совсем серьезно повторяет она.

Что бы ни происходило — забота о себе на первом плане. Современно мыслит: пусть хоть всех кокнут, но стрижка-укладка, предназначенная для явления на премии “Леди года”, должна быть безупречна. Бронзовую статуэтку, к сожалению, ей уже вручали, так что в этот раз — мимо, не дадут, но уж фото с дочкой на фоне стены светского почета гарантировано.

Все эмоции Лариса Борисовна пытается передавать голосом. Ада как раз стрижет челку, так что дергаться — себе дороже. Но дамочкин темперамент рвется наружу, визуализируясь в виде слюны, которая брызжет из ее рта.

Не всегда увернешься. И брезгливость приходится подавить, хотя каждая капля жжет щеку — как будто серной кислотой выедает Адину гордость.

Зато ничем не насторожила болтушку. Улучив минутку, когда Ада меняет обычные ножницы на филировочные, Лариса Борисовна оборачивается к ней лицом и спрашивает:

— Ты со Светочкой дела не имела? Ведь нет?

Ада старательно молчит. Хмурит брови, прямо в глаза смотрит, рассчитывая, что ее неответ сойдет за знак согласия с последним “ведь нет”.

— А ты потеряла потенциальную клиентку… Светочке требовалась бо-ольшая помощь… всякий раз, чтобы показаться на люди. Придавала бы ей товарный вид. Она же голимая наркоманка. Со стажем. Но ты бы справилась!

Проницательная… Чего доброго, заподозрит… Что ей сказать? Еще догадается, что я ее знала… Лучше молчать.

Ада заходит за спину клиентки, включает серебристый фен. В руку лег чертовски удобно, но… Еле слышный, черт бы его побрал!

Перестаралась! Сейчас бы вернуть прежнюю сушилку с ее завываниями. Под тот шум диалог был невозможен. Но как назло вчерашнюю паузу между поездками заполнила профессиональным шопингом — накупила новых прибамбасов, в том числе и этот бесшумный филипсовский фен с функцией ионизации воздуха, с тремя скоростями, с быстрым охлаждением, со щадящими режимами… Имело ли смысл так тратиться?..

— Вам попышнее? — Ада вправе не отвлекаться на посторонние разговоры.

— Сделай, как считаешь нужным. Я тебе так доверяю, так доверяю… А покойница, прости господи, была та еще стерва! Буквально неделю назад я зашла в антикварный салон на Петровке. Только что открыли. А там — платиновое кольцо с солитером. Огранка “маркиз”. Десять карат. Чудо! Надела на безымянный палец… — Лариса Борисовна выставляет напоказ морщинистую руку с только что сделанным морковным маникюром, вертит ею, словно любуясь только ей видимым камнем, и продолжает: — Надела — и самочувствие мигом улучшилось. Ты знаешь, что большие бриллианты лечат? — Теперь она вскидывает голову, и получает горячей струей по лицу.

— Извините, — сухо бормочет Ада, продолжая укладку.

Уже до печенок достала своими никчемными баснями. Наверное, ни фига полезного и не знает.

Лариса Борисовна подслеповато приникает к зеркалу, подушечками пальцев легонько бьет себя по лбу, по щекам и, довольная осмотром, снова откидывается в кресле.

— Ничего, ничего, я сама виновата. Так вот знай: большие бриллианты лечат. Меня мой массажист просветил. Оказывается, грани так преломляют свет, что человеческий организм может выбрать ту часть спектра, которой ему не хватает… Ну или что-то в этом роде… В общем, надела кольцо, поднесла к глазам — и у меня сразу голова легкая стала, а настроение так и подпрыгнуло. Но без моей Коти я такие дорогие покупки не делаю. Позвонила, а дочка на съемках — только через час может подъехать. Что делать? Эх, надо было рискнуть, сразу купить! Я уже собиралась, но тут в дверь входит наша Светочка, бросается обнимать ни с того ни с сего… Обкуренная опять, наверное. Видит на пальце мою красоту и помалкивает. Губки поджала… Мол, не знаю, не знаю… Якобы совсем не заинтересовалась. Я, глупая, еще и покрасовалась перед ней… Но раз есть другое мнение, то автоматически срабатывает правило: выслушай альтера парс, другую сторону, — уточняет она для невежды, не догадываясь, что в таком объеме Ада владеет латынью. — Ну я и попросила хозяина придержать кольцо. Всего-то на пару часов. Вроде договорились… Я и пошла перекусить в Думу. Там журналисты налетели, потом пришлось по делам кое с кем пообщаться… Ну, ты знаешь! Еще и Котя застряла в пробках. Был бы жив муж, он бы нас обеспечил мигалками… Ничего, Котя скоро сама пробьется! В общем, мы только к вечеру туда попали. А моего кольца уже нет! Хозяин лепечет какие-то оправдания, но в глаза, гнида, не смотрит. Он, мол, решил, что я расхотела покупать. И кто, думаешь, перехватил мою вещь? Я из него вытрясла имя. Проверкой прокурорской пригрозила. Коварная Светочка. Никогда ей этого не прощу! — выкрикивает Лариса Борисовна, вставая со стула. Забыла, что некому уже мстить.

…Не зря я ее вытерпела, думает Ада, выходя на волю. В случае какого шухера наведу следователей на дорогущее кольцо. Им будет, чем заняться. Пусть ищут.



31. Анжела

— Ты уверен, что Нику и дочку Бизяева… один и тот же человек? — Спускаясь по мраморной лестнице помпезного бизяевского офиса, Анжела внимательно смотрит под ноги.

Не оступиться бы... Только вчера сняла эластичный бинт с голеностопа. Рецидивное растяжение. Приходится осторожничать. Бережь — половина спасенья. Мало того, что скользкий мрамор не застелили ковровой дорожкой, так еще и выпендрились — перила не поставили. А выясняется, что человек опирается взглядом. Когда не за что ухватиться, нарушается сложная координация. Мысленная, или, говоря по-современному, виртуальная.

Архитекторы хреновы… Хозяин-то, небось, на спецлифте поднимается и спускается. А остальные… Ну, президент и премьер вряд ли сюда пожалуют. Перворазрядных випов хозяин встретит внизу и прокатит на личном подъемнике, а остальные — так обойдутся.

Остальные… Оставленные заботой… Пришлось постараться, чтобы не принадлежать к этой касте отверженных. Правда, как все в русской жизни, не системно и это пренебрежение нуждами тех, кто не во всем физически полноценен. Одно из последних воспоминаний о поездке в метро: в новом переходе с Курской радиальной на кольцевую все ступеньки испещрены довольно глубокими продольными рисочками — чтобы нога не скользила. Результат чьей-то личной инициативы.

А тут — никакой мысли о посетителях. Очень опасно для женской больной ноги.

Можно, конечно, вцепиться в Глеба…

Нет уж... Так не годится. Привыкаешь к помощи — теряешь свободу. Хотя он, вроде, не посягает на мою независимость… Пока?

— Один и тот же убийца… — насупленно, почему-то неохотно повторяет Глеб. — Одна из версий…

Анжела напрягается: именно таким тоном она сама отбривает ненужных ей прилипал. Глеб хочет от нее отделаться?

Почему?

Непонятно. Нелогично. Что-то тут не так…

Придется действовать в одиночку? Конечно, это надежнее… Но одна пчела немного меду натаскает. Без помощи мало что можно сделать. Без его помощи…

Ника останется неотомщенной? И с этим, блин, жить?!

Стоп-стоп… Анжела правой рукой тянется к приподнятой проблемной ноге, чтобы поправить задник ботинка, и, покачнувшись, негромко вскрикивает.

Ушедший вперед Глеб оборачивается, прыгает на ступеньку вверх и подхватывает балансирующую на одной ноге Анжелу.

— Для меня эта версия — приоритетная, — уже по-свойски, вроде как расслабившись, объясняет он. — Но начальству совершенно не нужен серийный убийца, так что приходится разрабатывать и другие варианты,

Отлегло.

Нельзя всех по себе мерить. Он не против меня. У него, наверно, свои проблемы.

Сама возможность того, что Глеб захочет от нее отделаться, неправильно понятая его реакция, пробуждают охотничий инстинкт. Девичьи думы изменчивы. Анжела-аналитик сдается Анжеле-женщине.

Я его не отпущу от себя!

— Заедем ко мне? — заглядывает она в глаза Глебу, мгновенно меняя свои дневные планы. Массажиста переназначим, недописанная статейка подождет — больше ценить будут. Вечером — церемония “Леди года”. Так к пяти, к приходу Ады, его выставлю.



32. Глеб

Один звонок Бизяева — или как там еще он надавил на начальство — и Глеба вот уже третий день не дергают на рутинные трупы, не отвлекают от приоритетного расследования. “Ты уж постарайся, мы все на тебя надеемся”, — попросил — не приказал — шеф, даже не вызывая на ковер, а щадяще, по телефону. Без пререканий согласился не отбирать расследование убийства Вероники Мазур. Выслушал аргументы и внял доводу, что оно не мешает, а наоборот, поможет раскрыть резонансное дело. Шофер бизяевского зятя невольно помог: на голубом глазу отказался от признательных показаний. Не был, не участвовал. С предполагаемым убийцей — да, знаком. Откуда? Случайно оказался в камере предварительного заключения. Мол, то обвинение тоже было несправедливым — не зря же через полгода отпустили. Конечно, умолчал, что освободили по амнистии. Компанейщина к годовщине Победы. Линию защиты ему придумал адвокат. Молодой выскочка делает карьеру, а на истину ему наплевать. Все общество положило на истину с прибором. Время такое…

Но, исходя из вновь открывшихся обстоятельств, версия серийного убийцы выходит на первый план. Работаем по ней.

Так что ежедневные трагедии, как то: отравление мелкого бизнесмена, совладельца кафе на Ярцевской, труп подполковника МВД в лифте блочной девятиэтажки, проломленная голова старухи, которая не отдавала великовозрастному сыну-наркоману только что полученную пенсию, сын-алкоголик, зарезанный отцом-фронтовиком, — обо всех этих буднях отдела по расследованию убийств Глеб узнает из сводок с грифом “не для печати” или по телику, который постоянно работает у них в дежурке.

Вот и сейчас он заскочил в контору, чтобы отметиться — мол, пашу, не жалея сил. Кстати, чистая правда, и даже на сугубо личном вроде бы свидании с Анжелой добыл нелишние сведения…

— Привет, Витек! — сразу в дежурке натыкается Глеб на судмедэксперта.

— Тише! Где пульт? Мою родину показывают! — по-хозяйски командует новобранец.

Быстро освоился. Вон как смело выхватывает черную дощечку у Гаврилыча, чтобы сделать звук громче. Хм, по незнанию тычет не туда — попадает на другой канал с вечерним сериалом. Выдуманные убийства… Что они перед реальностью!

Наконец новичок справляется с прибором, и все, даже те, у кого дежурство закончилось, смотрят репортаж про мармыжского педофила — чужая страсть притягивает.

Невзрачный одинокий мужичонка — метр шестьдесят, тощий, глаза близко посажены, в поношенной телогрейке — деловито и по-чиновничьи отстраненно, словно про кого-то постороннего, рассказывает на следственном эксперименте, как заточил свою дочь в подвале и десять лет насиловал ее. Выживших детей подкидывал в детдома, а мертвых в огороде закапывал. Не повезло: ослабил контроль, и дочь сбежала.

Переодеть этого шмакодявку, побрить, откормить, лет десять сбросить — ну вылитый Витек…

Как так? — думает Глеб. Почему похожи? Потому что земляки? Или преступники и законники — две стороны одной медали…

— Раньше про такое молчали… — комментирует Гаврилыч. — Примерно раз в два-три года вскрывал я полуразложившихся крох, прижитых от кровных отцов. Теперь все наружу… Видимо, с Европой соревнуемся: в Бельгии отец двадцать четыре года продержал родную дочь в подвале. Она семь детей родила от него. Как его звали-то? Фигель-мигель какой-то…

— Йозеф Фритцль, — подсказывает Глеб. Вставляет свое слово, чтобы все зафиксировали его присутствие.

— Вот-вот... Не понимаю, как человека должно переклинить, чтобы с дочкой… — брюзжит Гаврилыч, уже выходя из дежурки. — Раньше списывали на помешательство, чтобы статистику не портить, а теперь вон их нормальными признают, в телевизор зовут. Словно они герои какие…

Конец рабочего дня, все устали — в дискуссию никто не вступает. Изловить бы душегубов, а почему они начинают зверствовать — в этом пусть копаются те, кому положено.

В древние времена любое убийство вызывало ужас, освящавший таким образом цену жизни. Теперь же судьба жертв в конечном итоге не внушает обывателю ничего, кроме апатии и скуки. Особенно законникам.

А Витек получил привет с родины — сомнительный привет, но какой есть — и уже переключает на ток-шоу. Быстро научился не принимать чужое близко к с сердцу. Далеко пойдет…

“Ну, потусовался в коллективе — и хватит”, — думает Глеб, направляясь к выходу, но тут его окликает Олеговна:

— Глянь-ка, это не та толстогубая вещает, которую мы застали на месте преступления? Как буфера-то оголила! Гляди — выскочат сейчас! Силиконовые, небось! — беззлобно замечает она, подхватывая свою небольшую грудь.

Никакого заигрывания, конечно. Тетка в матери Глебу годится, да и давно уже плюнула она на себя как на женщину — жидкие волосенки всегда забраны аптечной резинкой, зимой и летом ходит в джинсовом сарафане, надевая под него и поверх него разные кофты в зависимости от внешней температуры. Но самое неприятное — запах…

Как-то Глеб не уследил за собой и стал анализировать этот многосоставный букет: кислота от немытых подмышек и промежности, затхлость старых, изношенных тканей, табачная смесь, въевшаяся в поры и в волосы усердной курильщицы… Если б дело касалось расследования, то он подробнее рассмотрел бы рентгеновскую карту запахов коллеги, но без производственной необходимости побрезговал изучать снимок, который без спросу сделало его подсознание.

Не будь Олеговна такой свойской, такой четкой в работе, будь обычная бабья стервозность в ней выше среднестатистической нормы, Глеб, конечно, избавился бы от нее, но как назло она была по-настоящему “своим парнем”: безропотно работала сверхурочно, ни разу не заложила начальству. Когда она рядом, то каким-то шестым чувством ощущаешь, что она с тобой не порознь, а заодно. Ни разу не наступила на больную мозоль — ни словесно, ни физически даже случайно не задела плечом. В общем — тетка что надо, поэтому — терпи. Ну, порой помажешь под носом мятой или другой мазью, которую используют работающие с трупами...

Что это она к Анжеле прицепилась? А, мы же с ней осматривали квартиру Мазур… Добрая-то добрая, а соревновательный женский инстинкт работает. Мол, я не хуже телевизионной барышни. Смешно.

— Да у нее… — Глеб прикусывает язык. Чуть не вырвалось: “грудь настоящая”.

— Ты что, влюбился?! — как-то по-матерински сочувствует Олеговна, опять демонстрируя свой недюжинный профессионализм.

Как она подметила? Только тут я прокололся или еще где? Надо поаккуратнее…

Он пытается запретить себе перебирать минуту за минутой, что пролетели рядом с Анжелой, но не выходит. Особенно тот момент, когда позвонили в дверь…

Они только что отделились друг от друга и лежали, расслабленные, напрочь отключенные от сиюминутности. Во всяком случае, у Глеба было то редкое состояние, когда никакая мысль не жмет, не давит. Полная невесомость и невключенность. Ни забот, ни вины, ни планов. И тишина…

И тут этот звонок… Как паленая водка натощак… За мной, что ли, пришли? А Анжела даже не вздрогнула. Потянулась сладко и шепнула: “А пошли они…”

Высший класс! И Глеб сразу опомнился. Нечего и некого ему бояться!

Минут пять никто их не беспокоил, а потом снова начался трезвон, но они уже одевались. Анжела вышла, неплотно прикрыв дверь спальни. Поэтому он все слышал.

Оказалось, близкая подружка заглянула на секунду. Анжела случайно взяла мобильник подруги и отключила его, думая, что это ее телефон. Посмеялись и разошлись. Ни одного упрека, даже интонация у подруги такая успокаивающая... Живут же люди…

А пришедшая — Глеб подглядел в щелочку — та самая дама, что навещала Светлану Бизяеву перед смертью. Была свидетелем?.. Послезавтра вызвана на допрос…

— Опомнись, дорогой мой Глебушка! — Олеговна приземляет Глеба с небес на землю. — Ты где витаешь? Явная же профурсетка! Наглая, спесивая…

И, словно подтверждая характеристику, Анжела с экрана кричит:

— Да вы на себя посмотрите!.. За вас в базарный день гроша не дадут! Я на вас в суд подам за оскорбление!

Из-за чего она так сорвалась? Непохоже на нее… Никакой грубости внутри нее нет. Взрывается только в ответ на незаконное внешнее вторжение… И кто же вломился? Да ладно, вникать некогда.

Глеб судорожно думает, как ответить Олеговне. Ни в коем случае нельзя выдать свою тягу к Анжеле.

Все отрицать!

Тогда она уловит, что дело нечисто…

Проигнорировать реплику?

Тоже опасно. Олеговна не отступится.

И, чувствуя, что предает Анжелу, а значит, и себя, Глеб нарочито спокойно соглашается:

— Никто и не спорит.



33. Ада

— Поговорить надо!

Ада вздрагивает, услышав за спиной знакомый шепот. Оборачивается, на всякий случай не останавливаясь, а убыстряя шаг. Метро еще далековато.

Господи! Витек собственной персоной. Ее Витенька. Бывший… В серой курточке, нефирменных джинсах, стрижка неровная... И слишком короткая. Только подчеркивает отсутствие солидности. Женат? Не похоже — неухоженный какой-то…

Не забыла его голос…

— Как ты меня нашел? — ляпает она первое, что приходит на ум, и замолкает, двигаясь вперед чуть медленнее.

В это говорящее молчание вмещается вроде уже пережитое, изжитое ею, но, оказывается, никуда не девшееся отчаяние, горе от брошенности, ее собственные безрезультатные поиски пропажи… Да как он смел! Теперь-то зачем объявился? Неужели вернуться хочет? Дошло наконец, какую ошибку сделал?

Пусть теперь помучается…

Он, должно быть, институт уже закончил… По-прежнему в органах служит? Занимается расследованием убийств? Иначе как он ее здесь нашел? Ведь первый раз пошла в этот фитнес-клуб. Тот, что рядом с домом, закрыли на недельную профилактику, а пропускать четверговое взбадривание никак нельзя. Стоит раз полениться — и все кувырком пойдет. Все вернется…

Апатия, ненависть к каждому, особенно к клиенткам, ночью сон не приходит, а утром сил нет рукой-ногой шевельнуть… Снова таблетки…

Как завязавшему алкоголику нельзя даже лизнуть спиртного, так и ей лучше не нарушать режим. Ее распорядок — это путевые столбы, за которые она держится, чтобы не заблудиться в жизни.

Вот и приехала сюда, на Крылатские холмы. Вспомнила, что видела тут оздоровительный центр. Потянуло снова взглянуть на дом, где Светки не стало. Не помешает на месте проконтролировать, не оставила ли каких зацепок для следствия. Ну и сочетнула приятное с полезным. Добралась, а в клубе обслуживают только по абонементам. Разовых посещений не практикуют. Возвращаться не солоно хлебавши? Ну уж нет! Само придумалось: хочу, мол, купить годовую карту, но сперва должна опробовать их услуги. Свысока говорила — не просила, а предлагала сотрудничество. Вдохновенно врала. Поверили, пустили. Наплавалась, мышцы подкачала на снарядах… Еще и сэкономила. Черт, они же меня в компьютер внесли… Ладно, разберемся…

А на обратной дороге — оклик. Витек… Неожиданно… Может, просто соскучился? Вряд ли. Приказывает, а не просит, и лицо какое-то зверски-напуганное.

Послать его подальше?

На всякий случай Ада роется в себе: не осталось ли к нему еще хоть какой тяги? Не уцелела ли привязанность к предателю? Редко теперь испытываешь малейшее чувство, почти ко всему — скучное, тупое равнодушие, и разбрасываться тем, что есть — если оно есть — совсем не хочется.

Но — пусто внутри. Да и было ли что кроме желания быть защищенной, кроме привычки, когда вдвоем жили… И мстительности, когда он бросил…

Ботинки нечищены, ноготь на указательном пальце обгрызен до мяса… И этого говнюка я любила?

— Поговорить бы надо! — уже не приказывает, а просит Витек. Словно ему передались Адины мысли или он вспомнил, наконец, как с ней поступил. — Надо! Не столько мне, сколько тебе…

Всегда избегал прямого разговора… Только начнешь выяснять отношения — он сразу уходит в несознанку. Даже непонятно, слышит ли то, что ему говоришь. Общение — точно не его конек. Поэтому и не пошел учиться на следователя, а выбрал неконтактную криминалистику. А лучше всего ему бы патологоанатомом стать — мертвецы молчаливы.

Может, изменился?

Ада надменно хмыкает и повторяет свой вопрос, не останавливаясь и снова убыстрив шаг:

— Как ты меня нашел?

Неприятно, когда за тобой следят. Поганое ощущение… Вроде несильного, но опасного сквозняка… Надо узнать, в чем дело, и заделать брешь.

— Все объясню, но давай где-нибудь присядем… — Коротышка еле поспевает за длинноногой Адой.

Неужто в кафе приглашает? Здорово! После плавания так жрать хочется.

Но что-то тут не так… За три года, которые были вместе, никогда не звал… Даже в египетском отпуске ни разу в кафе не зашли. Не удалось уговорить. “Тут же хорошо кормят… Все включено… Зачем деньги транжирить?”

Все-таки изменился?

Витек приостанавливается и проводит рекогносцировку местности по серебристому айфону.

На службе выдали? Если сам потратился на дорогой гаджет, то вот она, еще одна перемена. Прежде экономил на всем, включая себя. Форму носил всегда, когда можно, чтобы цивильный костюм служил подольше. Купишь ему новые штаны, а он вместо “спасибо”: “Зачем? Старые еще можно поносить, если в паху заплатку поставить”.

Может, он теперь хорошо зарабатывает?

Что это он так копается? Заведение подешевле высматривает? В забегаловку я не пойду!

— Проверяю, есть ли чистое кафе, — отвечает Витек на немое Адино раздражение.

Все он сечет, когда надо. Ему надо.

— Без шпионящих камер, без догляда, — деловито продолжает Витек. — Так что пункты питания в торговых центрах отпадают. Лучше, чтобы нас не зафиксировали. Предупреждаю: потом разъедемся по очереди. В метро вместе заходить не будем — там все снимают. Так, “Якитория” на бульваре… Вроде без внутреннего присмотра.

Определившись с местом, он напяливает на голову капюшон и смотрит на Аду.

Тревога заразна. Если б только что не поддержала мышечный тонус — точно бы завибрировала от страха.

На всякий случай она тоже камуфлирует себя: черные очки, новая бейсболка — Анжелин подарок. Теплеет на душе.

До кафе идут молча. Витек напряжен и сосредоточен. Смотрит по сторонам, пару раз резко оборачивается, у входа наклоняет голову и быстро проходит внутрь. Время ланча еще не пришло, поэтому посетителей немного. Он окидывает взглядом потолок, стены и, видимо, не обнаружив глазков, идет к столику на двоих в дальнем от входа углу. Выбирает самое уединенное место…

Какая-то психологическая пытка! В чем дело? Он что-то знает? Так пусть выкладывает!

Взорваться бы, накричать, убежать… Но потом жить в неведении… Ада из последних сил притворяется, что все нормально. Заказывает суп-пюре, форель, запеченную в фольге… В любом случае подкрепиться стоит — силы-то на исходе…

— Ты во что вляпалась? — шепчет Витек, как только официантка отходит от их стола.

Перегнулся через столешницу, чесноком дышит прямо в лицо. А, понятно… Всегда заботился о своем здоровье. Как только объявляют эпидемию гриппа, так сразу начинает профилактику. И в этом верен себе.

Ада отодвигается вместе со стулом, пока не упирается в стенку, кладет нога на ногу и, не отвечая на вопрос, смотрит ему в глаза. Пусть сперва выговорится, а она еще посмотрит, что ему сообщать, а о чем помалкивать…

— Твои отпечатки найдены на двух местах преступления. Если их идентифицируют и свяжут тебя со мной, то меня отстранят от расследования. А я ведь диплом получил и теперь криминалистом работаю. Это первое мое дело на новом месте...

Как был эгоистом, так и остался. Но это меня теперь не касается.

Опечатки? Нет, отпечатки…

Ада пугается криминального термина, но быстро понимает, что оставленные следы легко объяснить: обе убитые — ее клиентки, с которыми она не в перчатках же работала. А как они вычислили, что это именно ее отпечатки? Не должно их быть ни в каких базах данных! Она же никогда их не сдавала…

Нет, один раз было. Витек и попросил чернить пальцы, чтобы потренироваться перед экзаменом. Сохранил, сволочь…

И теперь за свою шкуру дрожит…

— Я совершенно случайно это обнаружил… Я не специально… Ты не волнуйся, об этом пока никто не знает. — Витек перегибается через стол, подсовывает свою руку под Адину, лежащую у нее на колене, и указательным пальцем поскребывает ее ладошку.

Раньше так просил у нее прощения… И теперь одумался… Дошло, что ему нужна помощь, а на конфронтацию нет у него никакой фишки.

Тем более — лучше помолчать. Слово за слово — и не заметишь, как брякнешь что-нибудь ненужное, себя подставишь. Разговор — битва, исход которой зависит и от умения ее вести. А у меня — никакого же навыка. Так что пусть Витек сам выкручивается.

— Я нашел какие-то отпечатки на самшитовой палочке в сумочке Светланы Бизяевой и прогнал их через официальную базу данных. Оказалось, такие же обнаружены в доме убитой Мазур… Неопознанные. И тут рабочий компьютер зависает. Я скинул все на флэшку и дома продолжил поиск. А мой компьютер уже сам прогнал по моим собственным базам… Я и думать не думал, что на тебя выйду. Случайно же оставил твои отпечатки. Помнишь, перед экзаменами… — Витек наконец отпускает Адину руку и смотрит ей в глаза. Чтобы сохранять нужный ему контакт.

— Ну, помню… — свысока и с ленцой отвечает она, чтобы ненароком не потерять свое превосходство над бывшим мужем.

Дуриком он на нее вышел, никаких специальных козней не строит.

Черт, она сама и виновата! Всегда же работает только своими инструментами, тщательно после себя все моет-вытирает, никогда не забыла банку-склянку, а тут вдруг накупила самшитовых палочек для удаления ногтевых кутикул — скидка на партию была уж очень хорошей, дюжина по цене одной — и раздарила своим клиенткам. Показала, как ими пользоваться… По доброте душевной, которая всегда боком выходит!

Сосредоточенно выбирая тонкие хрупкие кости из отлично пропеченной форели, Ада подстегивает себя: думай! думай! Можно, конечно, уйти в несознанку. Вполне по силам нейтрализовать Витька, запудрить ему мозги. Видно же, что в новой жизни ему не так уж и сладко. Одет кое-как, голодный ходит — несмотря на испуг, лопает, будто сто лет не ел… Чуть поласковее с ним — и делай что хочешь…

Но там же, в его конторе, есть и поумнее его… Вон следователь уже звонил…

— Но как ты сейчас-то меня нашел? — как можно добродушнее повторяет она свой первый вопрос. Надо знать все их возможности.

— Интуиция! — Витек самодовольно улыбается и, продолжая дожевывать рубленый бифштекс, объясняет, что как только ее имя внесли в компьютер, так сразу сработала поисковая система его собственной разработки.

В ногу с модернизацией идет, даже опережая…

А что если показать ему мою съемку? Чем это мне грозит?

Требовать конфиденциальности глупо — все равно добьются от него, откуда такая важная улика. Его и пытать не надо. Чуть надавить — все выложит. Хлюпик. Чем боязливее, тем они жесточе.

Нет, пусть не скрывает, пусть меня назовет… Отличится по службе. Но тогда мы будем в одной связке. Защитит, если что…

Покажу!



34. Глеб

Внезапно улетела… Сбежала? От меня?

Да нет, не может этого быть. Не должно! После того, что я ради тебя…



35. Анжела

Хуже, когда боишься: лиха не минешь, а только надрожишься. Но не запретишь же себе трястись как в лихорадке…

А вдруг и правда я заболела?

Анжела перестраивается в крайний правый ряд улицы Риволи, заворачивает в первый же проулок и прижимается к обочине. Взгляд в зеркало пугает еще сильнее: веки припухли, покраснели, кожу распирает… Общий вид как-то спасают замечательные, ровно лежащие румяна… В Москву бы тот салон, что рядом с домом Тапира. Умелые, приветливые мамзели, сразу понимают, о чем просишь, так что хватает спецшкольного французского. Цены нормальные… Ада, конечно, тоже ничего, но она как будто что-то от тебя ждет… Напряженно, молчаливо… И что ей еще надо? Юбку-годэ подарила, от Диора, ни разу не надеванную: хватанула на распродаже, а потом увидела такую же по телику на ведущей… Отдала бежевую кепочку, прихваченную когда-то в парижском “Найке” так, на всякий случай… Берет, благодарит угрюмо, и чувствуется: не презентов она хочет… не только презентов…

Вообще-то Анжела научилась игнорировать чужие ожидания. На секунду задумается, мотивированы они или нет, не дала ли когда на себя крючок, и если ответ отрицательный, то сразу отправляет их в мусорную корзину. А источника сторонится.

Да, надо искать Аде замену…

Черт, кто это?

В панорамное зеркало видно, как позади, неподалеку от мерса, который ей скрепя сердце одолжил Тапир, припарковывается черный джип с тонированными стеклами. В Москве их столько, что не обращаешь внимания, но здесь, в Париже, такие тюлени — редкость. Не первый раз она встречается с этой машиной. Номер местный…

Следят?

А может, охраняют? — подморгнула надежда.

От кого?

Если б Нику хоть как-то стерегли…

Интервью пораздавали — мол, убийство раскрыто… Но ведь не выловили ни того уголовника, который ее задушил, ни Олега-заказчика… Глеб старается, пашет как проклятый... Но одна пчела немного меду натаскает…

Мысль не может задержаться ни на одной теме и скачет дальше.

“Учитесь властвовать собою…” — всплывает вдруг в сознании. Книжный совет звучит как издевка. Надо быть законченным эгоистом, безразличным к любому человеку, надо стать холодной, как рыба, чтобы совсем уж не откликаться на чужие беды.

Рука тянется ко лбу, холодная ладонь прилипает к горячей коже — становится чуть легче. Так у меня жар?..

Как же я завтра домой полечу?

Откинувшись на спинку кресла, Анжела закрывает глаза и, судорожно хватая ртом воздух, пытается сосредоточиться.

Что делать? Ке фер? Ехать дальше?

Позвонить Тапиру, чтоб выручал?

Бросить его машину, пересесть в такси и вернуться на улицу Арсеналь?

Все плохо… Цугцванг. Нет хорошего варианта.

Чувствовала же, что потряхивает… Зачем потащилась?

Конечно, посмотреть и прикупить модные платья — дело стоящее… но не обязательное... Описывать модный показ тоже не совсем ее епархия… Правда, там обещали засветиться местные селебрити… и московские олигархини во главе с Наоми “Дорониной”. Задорого можно было бы продать описание эксклюзивной тусовки…

Аргумент сильный, но сил на него нет…

На секунду или на больше Анжела отключается — не в состоянии она принять сейчас решение…

Ясно же, что Тапира лучше не дергать. Законченный себялюб, как только она могла привязаться к такому?.. Не отменил массаж, чтобы меня сопроводить… А я ведь всего-то на пару дней ради него вырвалась из Москвы. Жаловался на жизнь, грустный был — вот и рванула, чтобы его утешить. Тем более что Батя как раз летел на край света через Париж на своем белокрылом джете.

Очередная глупость. Настроение Тапира уже кардинально изменилось. С унылого на энергично-деловое. И дело это — его собственное здоровье. В расписание его заботы о себе вклинился только ужин с Анжелой. Не наедине. Добавил ее к потенциальному партнеру, которого благодаря ее прилету смог позвать с дамой. Что усиливает фишку. Правильный расчет. Девица сама узнала Анжелу и закудахтала: “Я ваша поклонница! Я все ваши статьи наизусть знаю, а день начинаю с чтения вашего дневника. Так расстраиваюсь, когда нет новой записи! Вы уж, пожалуйста, радуйте нас почаще…”

А когда Анжела позвала его на показ русской моды — отказался сопроводить. “Бабское мероприятие, что я там делать буду?” — сказал, внимательно выслушав список участников. Ему никто из них не нужен, а на мои дела, на меня ему плевать с высокой колокольни!

Ну что ему стоило узнать, где Олег этот чертов прячется… Пара пустяков для Интерпола… Но он связи использует только для себя…

Или опасается хоть как-то задеть Бизяева? Этот туз всех держит под контролем…

От обиды становится еще хуже. Тянет прилечь.

Анжела отстегивает ремень, клонится направо, к животу подтягивает ноги и, свернувшись клубком, совсем отключается…

…Чьи-то сильные руки бережно перетаскивают ее из одного авто в другое… Словно на ней надпись: осторожно, не кантовать!

Это сон?

Снова провал, потом ее опять вынимают, ведут… Куда? Знакомый витраж, пальма в кадке… Это же подъезд в доме Тапира… Значит, не похищение. Ну и ладно…

…И вот она уже в кровати… Пижамка задрана, холодная бляшка стетоскопа прижимается к спине… Внутри хрипит, булькает, каждый вдох дается с трудом.

Ой, совсем воздух не поступает!

Умираю… Я умру сейчас?

Анжела пытается открыть глаза… “Спасите!” — звучит в голове, но наружу вырваться не может. Кто-то понимающий усаживает ее, обкладывает подушками, чтобы не упала, накрывает нос и губы прозрачной пластиковой маской. Терпкий воздух начинает поступать в горло, дышать становится легче.

Предплечье стягивают жгутом, укол в вену… Боль возвращает в реальность… Ненадолго. Снова провал.

— …Вставай, соня! На самолет опоздаешь!

Бодрый, решительный голос вытягивает Анжелу из глубокой ямы, в которой она не чувствовала своего тела, в которой колючие мысли не царапали ее душу. Темнота, пустота, почти невесомость.

А сейчас веки не поднять, рукой не пошевелить…

Куда-то ехать? Не хочу! Не могу! Не буду! — вопит все ее существо.

— Ну, мать, бормочи — не бормочи, а лететь надо, — командует тот же голос.

Кто это? Работа по опознаванию — мучительная пытка. Анжела через силу приоткрывает левый глаз, чтобы подтвердить свою нерадостную догадку.

Тапир.

— Врач сказал — ты можешь лететь.

Звучит как приговор. Не оправдывающий больную.

Тапир откидывает одеяло, которое хоть как-то нежничало с Анжелой, укрывало от суровой яви, и стягивает с ее ног пижамные штанишки. Никакого эротического импульса ни у нее, ни — слишком ясно чувствуется — у него.

— Сама! Сама! — подгоняет он суетливо, совсем как герой Михалкова в “Вокзале для двоих”. Тот секса хотел, а этот… — Всего лишь аллергический приступ, ну и… небольшая простуда. Выпей таблетку. Я уже позвонил твоей Катюхе. Она все еще в Москве. Встретит тебя. Ты же знаешь, я не смогу за тобой ухаживать… Самый бизнес в эти дни.

“Самый бизнес”!.. По-русски говорить совсем разучился.

Если надо за мной приглядывать, значит, я сильно больна… И все равно выставляет.

От злости появляются силы. Анжела пытается все делать сама. Поднимает ногу, чтобы напялить брючину… Равновесие не удержать… Валится набок.

Тапир подхватывает, помогает одеться. Но в этой заботе — ни на гран нежности, ни чуточки любви… Как бездушная работа вышколенной сиделки. Если и есть какое чувство — то это шкурное желание избавиться от обузы…

Послать бы его куда подальше… На этот раз точно — навсегда!

Погоди, погоди, Анжелка… Для скандала нужна энергия, которой нет, совсем нет. Да и зачем объявлять о разрыве? Еще совсем озвереет… Мне от этого какой прок? Решение принято, так что успокойся.

Чужой человек. Есть задача не превратить его во врага. А сейчас пусть поможет добраться в Шарль де Голль — с паршивой собаки…

Прикинувшись послушной, Анжела деловито руководит укладкой чемодана и попутно выясняет, что же случилось.

Оказывается, спасли ее какие-то русские. Наверное, те, из джипа. Получается, охраняли…

Случайно якобы заметили, что девушке в мерсе плохо, постучали в окно… Лежит, не реагирует никак. Тогда открыли дверцу, нашли в ее телефоне парижский номер, с которым она чаще всего связывалась, позвонили и вот, привезли…

— Пока они доставляли тебя, я вызвал врача! — безучастно объявляет Тапир.

Когда ему надо — он сообразительный… Когда надо от меня избавиться…

— И мой мерс не бросили, сюда привезли! Так что не беспокойся! — победно объявляет дружок.

Я чуть не умерла, а ему по фигу… Самое важное — его имущество.

Стоп! Стоп! Стоит продолжить в том же духе — наберется столько материала для обвинительного заключения, что ярость уже не скрыть… Тапир человек чувствительный, тонкий, сразу поймет, что я на нем поставила крест. Не на нем, а на наших отношениях… Еще взъярится и пакость какую-нибудь прямо сейчас учинит… Да просто заистерит, выскочит из дома… И что я одна тут буду делать? Не смогу сама даже к такси спуститься… Физических сил нет, но голова-то работает…

— Спасибо, дорогой мой спаситель, — самым елейным голосом шепчет Анжела, не глядя в глаза Тапиру и не пытаясь его обнять. Еще отпрянет… Тогда уж точно не сдержаться.

Это не подозрительно. Он ведь всегда боится подхватить заразу. Всякий раз, когда она извещает о своем приезде, спрашивает: “Ты здорова?”

И чтобы мимикой, чтобы даже телом своим не транслировать ненависть, всю дорогу до аэропорта Анжела молчит, вызывая в памяти самые лучшие, самые щемящие эпизоды из их трехлетней… связи. Всего лишь связи — так это называется, сурово признается она себе. Закольцовывает сюжет, мысленно упаковывает его, чтобы потом сбросить с самолета и налегке вернуться домой, к себе.

Катюха их познакомила, в Марбелье… “Ты не возражаешь, если мы сегодня поужинаем с Мишиным партнером?” И все, никаких характеристик. Знала, что Анжела терпеть не может сводничества, сватовства всякие, поэтому изобразила как одолжение, как ей помощь…

Тапир был такой одинокий, такой неприкаянный… Почти коротышка, но рост — вещь относительная… Главное — не светиться рядом с гигантами. А по сравнению с Анжелиными ста шестьюдесятью сантиметрами его ленинские метр шестьдесят четыре гляделись нормально. Если б не облом с выбором первого партнера по бизнесу, то вполне мог сделать хорошую карьеру в государственных структурах. Рост подходящий, под стать нашим главным, плечевой пояс хорошо развит, широкие скулы, узкие лоб и подбородок — такой овал лица называют “алмаз”… Никаких уродств, но и не яркий красавец, обращающий на себя внимание. Идеальные данные. В свое время мог бы даже рассматриваться на самые крупные роли…

Черт, и Глеб той же конституции… Один и тот же тип…

Тапир нисколько не нахальничал, робея, предложил пообедать вместе на следующий день, но она уже улетала. Вежливое “как-нибудь в другой раз” понял буквально и, узнав у Катюхи график Анжелиных разъездов, прилетел в Монако с бриллиантовыми сережками. Всего полкарата примерно, но круглые, отличной огранки. Тактичный сувенир. Окуджаву любит и знает не хуже Анжелы, пообещал показать настоящего Модильяни, который висит у него в парижской квартире. В ресторане попросил разрешения сделать заказ на свой вкус — принесли салат из морепродуктов, “Орвьето” в бутылке, оплетенной соломой, седло барашка по-нормандски под пряное Сант-Эмийонское “Шато ланжелюс”. Избавил от гастрономических метаний, а получилось — точно по ее вкусу. Она сама бы точнее не выбрала…

Безупречно прошел тест, по которому определяют в их кругу, свой или не свой мужчина. Тогда еще грамотно говорил по-русски — без диалектизмов и явных речевых ошибок. Ел-пил культурно — беззвучно, без спешки, но с пониманием. И одет не как метросексуал, но дорого и со вкусом. Ни белых носков, ни красных галстуков и красных платочков в кармане пиджака, от которых Анжеле хочется с пикой пойти на мужика, как тореадор на быка.

А лучше бы по старинке проверить — какие стихи любит, знает ли наизусть что-нибудь из Серебряного века?

О себе говорил мало. Выудила только то, что и так знала из Интернета: бизнес в России у него отняли, семья распалась, сын остался с женой в Москве… В общем, “она его за муки полюбила”.

Много раз за эти три года пыталась вычислить, не меркантильный ли интерес прибил к ней Тапира?

Вообще-то она не против взаимовыгодного сотрудничества. Без него вянут самые пылкие и дружеские, и любовные отношения. Но оно должно быть открытым, честным, никому не в ущерб.

Тапир у нее вроде ничего не просил, всегда получалось так, что она сама предлагала, сама делилась с ним, чем могла. Неделя на яхте Изи Залманова, консультация с газетным шефом, в Куршевеле его со всеми своими корешами познакомила… Никакого насилия, никакого напряга… Про партнеров особо не распространялся. Достоверно она знала только про Катюхиного Мишку, а что у него есть какие-то дела с Бизяевым, выявилось только теперь, когда Светку прикончили.

А как же он все-таки на плаву остался? Вовремя отмежевался от прежнего патрона… Не благодаря ли тесным контактам с Рюриковичем? За годы эмиграции никаких видимых козней власть ему не устраивала...

А вдруг он засланный казачок? Органами засланный в Европу? Правда, одно другому не помеха…

Жаль, Нике не смогла его показать… Она фальшь сразу чувствовала… Хотя был Олег… Тут она капитально прокололась. Любила… И я любила.

Ладно, это все я обдумаю потом, решает Анжела, передавая воздушный поцелуй Тапиру, и пристраивается в хвост очереди на регистрацию багажа. Голова кружится, жаропонижающее перестает действовать… Люди кругом кажутся какими-то слишком озабоченными, ни одной улыбки. То и дело слышится “вулкан ан актив”. При чем тут какой-то действующий вулкан? Где Исландия, а где Париж! До всего этим французам есть дело. Мне бы их заботы…

“Я выдержу!” — умоляет она себя. Кто хочет драться, тому надо с силой браться.



36. Глеб

Анжелин внезапный отъезд на руку Глебу. Слишком многое приходится держать под контролем, так что трехдневное освобождение от пусть и приятного общения, от возможности общения — тоже поблажка. Будто отключили хотя бы один провод, поставщик напряжения…

Не сказала, что летит именно в Париж, к своему Тапиру — и ладно. Пара пустяков узнать, на какой самолет она зарегистрировалась… Двухгодичная шенгенская виза потакает ее импульсивности. Без всякого плана живет человек. “Что хочу — то и ворочу”, — ее слова. За такой не уследишь без помощи современных девайсов.

Нет, я бы так не хотел… Мне хватает внезапностей, поставляемых службой. В моей собственной жизни все должно быть под контролем. Хозяйственные дела: уборка-стирка, покупки — по субботним утрам, раз в месяц — оплата счетов, если свидание какое — то лучше загодя о нем знать. Чтобы настроиться, попредвкушать… И как можно меньше сюрпризов. Профессиональные навыки тут крепко помогают.

А если что-то царапает, то устраняешь причину! Либо… Либо к ней приспосабливаешься.

Вот ревность, например. В случае с Анжелой она мне пока не по карману. Пока… Небольшое усилие — и удалось ее… в загашник подальше отправить, с глаз долой. Не мешает... Узнает Анжела меня получше, поймет, как я ей уже помог, сколько еще могу для нее сделать, и сама… сама захочет стать верной.

Ты знаешь, Анжела, как тщательно, как трепетно может убийца спрятать убийство, если он — следователь…

Плохо, что ее любовник, по-видимому, какой-то засекреченный мужичок. Минимум информации даже в закрытых файлах. Опасен он мне или нет? Неизвестное всегда тревожит. Лучше его не трогать. Поступит сигнал, что я им интересовался, и он начнет копать в ответ… А мне лучше побыть в тени. Не хватало только внимания органов. У них совсем другие технические возможности, черт знает, что могут обнаружить.

Но пора вставать.

Глеб открывает глаза.

Яркий свет в коридоре… Откуда? Забыл вчера выключить лампочку? Или незваные гости?

Обыск?!

Вскочив на ноги, он соображает, что это не электричество. Просто утреннее солнце пробилось в квартиру через незашторенное кухонное окно. Спальню-то он вчера защитил от внешнего мира. Нужен спокойный ночной сон. Именно теперь необходима полная отключка. Без отдыха он не в состоянии выдержать тот новый напряг, на который сам же себя обрек.

Идею подсмотрел у Анжелы. Тяжелые двойные шторы. Оказалось, элементарно заказываются по Интернету, быстро изготавливаются — с доставкой на дом и с повешением. Ха! Повешением — и нисколько не криминальным.

Вчера вечером выключил свет, лег в постель — и бац! — ты в другом измерении. Темнота получилась пуховая, бережная. Охранила от уличного фонаря, свет которого бил прямо в глаза, если спать на левом боку, от тридцатисемиэтажной махины, нависающей над его семнадцатиэтажкой… От всего, что там произошло.

И кажется, что это Анжела о нем позаботилась…

Но теперь надо такие же шторы на другие окна? Или застекленные двери поменять на сплошные… Модернизация жилища… Стоит только начать, как одно тянет за собой другое. И так до бесконечности. Процесс ради процесса.

Нет, этим заниматься некогда… Нельзя добавлять новый пункт в список обязательных дел. И так перебор… Еще упущу что-нибудь важное… Тем более что Анжела возвращается сегодня. Хорошо хоть встречать ее не надо. Предложил — сама отказалась.

Сперва задело. Держит на расстоянии? Создает нейтральную зону при переходе от одного любовника к другому?

Логично и по-своему романтично.

Надо взять гантели, растопырить руки… Вверх-вниз, вверх-вниз… Ритмичные движения помогают освободить голову от мешающих мыслей. Туловище повернуть вправо, влево. Энергично, до крепкого пота. И, наконец, контрастный душ — проверенная настройка на предстоящий день. Преодолевая лень, не позволяя себе манкировать утренним ритуалом, подпитываешь в себе уверенность: я все могу! я — молодец!

И что бы ни сулил первый сегодняшний звонок, Глеб спокойно берет трубку и, глотнув кофе, смотрит на табло. Номер не определяется. Засекречен.

Кто это? Шантажист? Стукач? Высокий начальник?

Перебирая возможные варианты, он делает еще один глоток и хладнокровно нажимает зеленую кнопку. Накопленная мускульная энергия преобразуется в спокойствие.

— Это Екатерина Лавринец, — звучит мягкое успокаивающее сопрано. — Извините, пожалуйста, но я и сегодня не могу к вам приехать. Около тринадцати должна быть в Шереметьеве. Опоздать нельзя — встречаю подругу. Захворала… Анжела Анцуп, может быть, вы слышали ее имя…

Анжела… Заболела…

Только не спросить: что с ней?

Глеб сосредотачивается.

Знает ли эта Екатерина обо мне?.. Может, Анжела ей все рассказала… А может, ничего… Ну, от меня-то она никакой информации не получит. Но к дамочке надо присмотреться. Второй раз переносит встречу. И так грамотно — не подкопаешься. Сперва ее сын заболел — не было оснований запретить ей срочно слетать в Испанию. Вернулась, как обещала, через четыре дня, сама позвонила и предложила день и время. Теперь вот Анжела. Проверю, но явно не лжет. Простое стечение обстоятельств или избегает разговора? Есть что скрывать?

— Завтра в десять жду вас в прокуратуре, — самым приказным тоном говорит Глеб и отключает связь, услышав благодарное “спасибо”.

С недопитой чашкой кофе он переходит к компьютеру. Можно тормознуть, раз встреча переносится. Отчет нужен только к вечеру… О ходе расследования… Каждый день надо накопать хоть что-то новое, иначе снимут с дела. Начальство нетерпеливо, а версия насчет серийного убийцы пока не очень подтверждается. Доказательная база слабовата. Анализ ДНК должен выручить. Дорогущий и долго делают… Подготовился к запросу, вчера его обосновал, и вот шеф раскошелился на подпись. Проверят обе удавки, которыми были задушены жертвы. Когда обнаружат одинаковые потожировые выделения, кровь и слюну, то дело можно считать раскрытым. Покажут фото маньяка по телику, и, где бы он ни залег, кто-то да настучит рано или поздно. И всякие “я не убивал”, “я был в другом месте” и остальные подобные отмазки никто слушать не станет.

Никто…

Если только Бизяев не вмешается…

Убийство Вероники Мазур… Его рук дело? До сих пор не знаю. Не удалось обнаружить ничего, что бы связывало его с самой жертвой или с ее родственниками. Никаких контактов. Дочь его точно была заинтересована… Устранение соперницы — вечная мотивация. Ради дочери все организовал? Но ни одной улики, никаких следов. Сколько ни копал — ничего! Понятно, что такие люди все делают через третьих лиц, но обычно кто-то из окружения проговаривается — по глупости или затаенная месть так наружу выходит… А тут и к свите не подберешься. Вымуштрованы. “Вызывайте повесткой!” И приходят с адвокатом. Ну а при хозяйском догляде не приходится рассчитывать ни на чью откровенность.

Хватит межеваться! Поймаем Олега, и он, конечно, признается. Но какой из этого толк? Заказчик или нет — все равно возьмет вину на себя. Не станет же этот трус валить на всесильного тестя, хоть и бывшего.

Но, может, Бизяев в стороне? Зачем ему уничтожать любовницу зятя? Какой в этом резон? Неужели так любит дочь?! Тогда достаточно было припугнуть… Исполнители перестарались?

Черт, а вдруг мать этой Вероники все-таки перебежала дорогу Бизяеву? Ей предупреждение… Дети — самое уязвимое место… Как хорошо, что у меня их нет! Будь ты хоть шейх, хоть самый крутой олигарх… Думают, что держат Бога за бороду… Но сколько проблем в наше время решаются через детей. Муж увозит детей неизвестно куда — мстит жене при разводе. Бывшие партнеры похищают ребенка, чтобы получить контрольный пакет акций или отобрать весь бизнес. Убить, чтобы припугнуть, сделать сговорчивее — тоже частый способ…

Надо будет еще глубже копнуть.

Если убийство Мазур — бизяевских рук дело, то вряд ли сработает версия серийного убийцы. Этот хрен добьется очной ставки… Могут возникнуть проблемы.

Но ведь не обязательно душегуба найдут… А если поймают, то в тюрьме никто ему не гарантирует безопасность…

В любом случае нужны бесспорные улики причастности Зонина ко второму убийству. Будут, когда закончат анализ потожировых на обеих удавках.

А пока… присмотрюсь к Екатерине Лавринец. Сюрпризы могут появиться… Не все тут так просто… Анжела прилетит, расспрошу ее, но вопросы надо задавать грамотно, не в лоб. Она ушлая, сразу проинтуичит, что ее используют. Отбреет, и уже на эту тему не заикайся…

На несколько часов Глеб выпадает из реальности, блуждая в паутине открытых и закрытых интернетовских файлов.

Негустой улов. Биографии, обнаруженные в разных местах, составлены из абсолютно одинаковых фраз. “Екатерина Лавринец родилась в Вятке в семье потомственных педагогов, окончила школу с золотой медалью, поступила на филфак МГУ, романо-германское отделение, испанский язык основной. Сразу по окончании вышла замуж. Муж — совладелец строительной компании, которая по его инициативе освоила испанский рынок. Мать двоих детей, живет в Марбелье, но часто бывает в России. Заядлая путешественница и любительница оперы”.

Идеальная легенда для глубоко законспирированного агента.

Так ли это? Чьего агента?..

А мне это нужно знать?

Вопросы без ответов.

Отметил, что родом из Вятки. Как Витек. Вдруг они знакомы?

Ну и главное, что удалось выведать, — Екатерина училась в одной группе с Анжелой. Если связь сохранилась, то, должно быть, они как родственницы…

Или нет? Глебу сравнить не с чем. Даже фамилии своих однокурсников он забыл. В институтские годы тесно ни с кем не общался, не проматывал время — единственное богатство, которое у него было и которым он мог сам распоряжаться. В промежутки, свободные от самых разных заработков, ходил на лекции, читал, конспектировал, зубрил. И спать все время хотелось... На первом курсе его еще звали в общежитие, складчину предлагали на новый год. А на втором уже никто не подкатывал. При нем обсуждали свои пирушки, походы. Обидно было…

Да при чем тут это?

Глеб сердито вскакивает со стула и хватает одну гантель. Вдарить бы сейчас между глаз какому-нибудь одногруппнику. Но он же их забыл, встретит — не узнает… Утяжеленная рука делает размашистые вертикальные круги, и мысли возвращаются в нужное русло.

А если Екатерина завербовала Анжелу? Вряд ли втемную.

Нет, не туда думаю. Меня не касаются их шпионские игры.

Лучше проверю, нет ли у нее какой-нибудь связи с Бизяевым. Виктор Рюрикович — главная моя закавыка.

Погуглив “Екатерина Лавринец + Виктор Бизяев”, Глеб переходит на Яндекс, но и там не обнаруживает никаких следов. Секретят или даже не знакомы? Где бы еще проверить? Только-только брезжит догадка, как на столе начинает крутиться мобильник, поставленный на немой режим.

Глаза бы мои на него не глядели!

Скосив взгляд на табло, Глеб видит неопознанный ряд цифр. Значит, кто-то неважный, раз его нет в телефонной книжке. Игнорируя звонок, Глеб запускает программу поиска в одном из фээсбешных файлов. Код доступа он подсмотрел и запомнил, когда расследовал убийство их информатора.

Но вибрация не утихает. Настойчивый, блин... Может, все-таки по работе? Группа же новая была… А может, в лаборатории получили новые данные…

Приходится утихомирить жужжание.

— Слушаю! — отрывисто гневается Глеб в трубку.

Надо же, Витек. Почему не опознан? Записан в памяти мобильника… Звонит не со своего телефона или есть другая трубка, конспиративная…

Требует срочной встречи. По телефону отказывается даже намекнуть, в чем дело.

— Я в десяти минутах ходьбы от твоего дома. Зайду?

Интонация просящая, в настойчивости не проглядывает никакой наглости. Может, Витек что-то знает про Екатерину Лавринец… Земляки все-таки…

— Ладно. Ненадолго.



37. Ада

Струхнул-то как…

Ада не ожидала такой реакции от бывшего мужа.

Фу!

Просмотрев самодельный ролик про то, как из Ники уходит жизнь, Витек побледнел, левой рукой сунул Адин мобильник в задний карман брюк, правой зажал рот — и бегом из кафешки. Видимо, так приспичило, что нет времени искать, где тут сортир. На тротуар блеванул, прямо рядом со входом. Официант при расчете бурчит что-то насчет уборки. Витек безропотно оплачивает дополнительный труд.

Как же он работает судмедэкспертом, если такой чувствительный?

Но когда бывший муж выводит ее на улицу, молча тащит за угол, в безлюдный двор-колодец, и только там начинает говорить, Ада понимает, что он не убийства испугался. Сопряжение работы и личной жизни, неожиданное, — вот что выбило его из колеи.

Не предполагал он… Не предвидел, что его коснется… Пока трупы с вывалившимися языками, размозжженными головами, переломанными конечностями и т. д. и т. п. были ему посторонними, как бы за стеклом, — он сохранял хладнокровие. Типичный мужской эгоизм. Абсолютно безразлично относятся они к чужому — будь то болезнь, насилие над ребенком, разбой, смерть...

Ада знает. Своими глазами все это видела, ее нервы изнашивались…

Пока жили вместе, она совсем перестала сообщать ему о своих бедах. От его равнодушия еще тошнее становилось. Особенно противна была самая первая минута, когда он спокойно соображал, как именно его касается неприятность жены… Иногда вслух рассуждал: “Клиентка нахамила?.. Но ты же в деньгах не потеряешь? А то мне ноутбук позарез нужен”. Омерзительная искренность.

И про бесплодие не надо было ему говорить…

— Что делать? Что делать? — растерянно повторяет Витек, охлопывая брючные карманы.

Наконец в заднем находит Адин мобильник и без спроса набирает на нем какой-то номер. Долго не отвечают. Но у Витька хватает терпения дождаться отзыва. Не называя имени абонента, напрашивается к нему в дом. И только после этого приказывает:

— Пойдешь со мной!

Как будто имеет право. Забыл, что сам же меня отфутболил… Если для женщин прошлого нет, то для мужчин оно всегда под рукой. Пользуются, вне зависимости от того, что там натворили.

Нашел, кем покомандовать — и мандраж исчез. Успокоился. Знакомая картина…

Зря я ему ролик показала! Никакая он не опора. Не был и не будет.

Но надо как-то выпутываться…

Уйти? Так и тянет развернуться на сто восемьдесят градусов и бегом отсюда. Но… Нельзя упускать контроль над ситуацией, раз уж вляпалась.

Однажды было — устранилась, зажмурила глаза, перетерпела… Урок на все оставшееся время.

Молчала, когда один из материных дружков-постояльцев затащил на кухню. Тринадцать лет только что исполнилось. Несчастливое число… Ночью по дороге в уборную перехватил. Только бы не описаться, думала, пока он копошился… А потом сразу побежала на унитаз, но не смогла пописать… Долго мучилась у себя на раскладушке, ноги к животу поджимала, с боку на бок ворочалась… Мочевой пузырь все никак не мог расслабиться. Стыдно, больно… А утром, когда мать вернулась с ночной подработки, все ей выложила. Доморощенная очная ставка. Дядька приобнял мамашу и на голубом глазу посоветовал ей поить дочку валерьянкой. “Перед сном, чтобы ее разные фантазии не посещали…”

Мать так и поступила. Еще и горшок в комнату поставила. “Не шляйся в одной ночнушке — ничего и не случится!”

Думала — забуду, вычеркну из памяти. Не получилось. Последствия не только моральные… Из-за этого, наверно, никого мне никогда не родить.

Так что устраняться никак нельзя.

Наорать? Заплакать? Черт знает, как Витек на это отреагирует…

— Куда идем? — не двигаясь с места, самым безразличным голосом спрашивает Ада. Самой бы не слететь с катушек.

— К специалисту. Он рядом живет. Покажем твой ролик… Посоветуемся… — Витек берет Аду под руку и ведет ее куда-то вглубь двора. Хорошо ориентируется. Местность-то знакомая — его бывший участок.

Она не сопротивляется. Решено же, что нельзя пускать дело на самотек. И мобильник мой у него… “Верту” все-таки. Дорогая вещь. Там все контакты, он — сердце профессиональной жизни. Пересадка информации требует усилий и времени… Неоткуда их взять.

На всякий случай Ада старается запомнить дорогу… Чтобы не плутать, если понадобится путь отступления. Безымянные переулки, школьный двор, детские площадки с разноцветными спиральными горками, качелями, песочницами, где так весело, так интересно чужим детям…

Наконец Витек выводит ее… к кирпичной махине. Вроде знакомое место... Ада озирается... Может, в этом районе несколько таких нелепых, уродливых домов? Может, это типовая застройка двадцать первого века? В шестидесятых были хрущевские пятиэтажки, в семидесятых — брежневские блочные девятиэтажки, потом ельцинские семнадцатиэтажные башни, а теперь вот эти громадины за тридцать этажей, для форсу облицованные кирпичом…

Но тут показывается невысокая фигурная постройка фитнес-центра, и становится ясно: это именно тот дом. Опасный дом Светланы Бизяевой.

Ада сжимается… Не пойду! Шага в ту сторону больше не сделаю!

Но и Виктор останавливается у бордюра. Пережидает, пока по проулку мчатся элегантные “мустанги”, “мерседесы”, “ситроены”… Переходит на другую сторону к башне ельцинских времен. Из двадцать первого века в двадцатый… Ада почти сомнамбулически — за ним. Отрешенно слушает переговоры по домофону, но когда и со второго раза войти не удается, и владелец квартиры продолжает терпеливо объяснять бестолково суетящемуся Витьку, что дверь сразу дергать не надо, до нее доходит: голос хозяина ей знаком.

— Ты что, к следователю меня привел?! — хватает она за рукав бывшего мужа.

Тот выпускает ручку только-только ему поддавшейся тяжеленной железной двери, и она медленно захлопывается.

Витек в третий раз набирает номер квартиры и, не отвечая на Адин вопрос, велит:

— Теперь сама объясняйся!

Но говорить не приходится. Когда вслед за хозяйским “нажимаю” раздается жужжание, Ада секунду пережидает и только тогда тянет дверь на себя. Витек, подтолкнув даму, быстро шмыгает в расширяющийся прогал. Какое уж тут — ladies first…

Отпустить ручку и остаться на улице?

Сбежать!

Но ноги сами ведут Аду в подъездную темноту. Может, там — ее счастье? Идет вслед за Витьком. Он сворачивает направо, к обшарпанной, неуютной лестнице. Лифт игнорирует… А, всего лишь на второй этаж надо подняться…

Дверь в холл придерживает… знакомец. Коренастый, широкоплечий, одетый не по-домашнему: начищенные коричневые мокасины, серые брюки из вельвета в широкий рубчик, твидовый пиджак… Прямо профессор, а не следователь…

Не дотрагиваясь до гостей, он пропускает их мимо себя… Аккуратно придерживает дверь, чтобы она закрылась без стука. Редко кто из мужиков так делает. Еще один плюс…

И сам не издает ни звука, пока они все не оказываются в его квартире. Ни вопроса, ни хотя бы удивления на лице… А ведь Ада слышала: Витек его не предупредил, что придет не один.

— Глеб Сорокин… — Хозяин протягивает руку Аде. Крепко и нисколечко не больно сжимает ее ладонь.

Уставившись в пол, она называет себя. Хмурится по привычке, хотя теплая сухая рука, ласковый баритон, вежливое обхождение уже ослабили ее оборонную настороженность. Как падающий ствол может ненароком подпереть покосившийся забор, так и Ада, не найдя опоры в бывшем муже, готова прислониться к Глебу. Сколько ни декларируй свое одиночество, сколько им ни кичись, а человек — существо стадное. Особенно женщина…

— Вот, смотри! — прямо в прихожей Витек сует Глебу Адин мобильник, тыкает кнопки, но никак не попадет на нужный файл.

— Это ваш телефон… — не спрашивает, а утверждает Глеб, поймав, наконец, Адин взгляд.

Сыщик, как и было сказано. Сам понял, что Витек никак не может быть хозяином такой изящной розовой вещички. Без допроса догадался, почему он не один приперся.

— Пошли на кухню. Но сперва расскажите, в чем дело. — Глеб подхватывает Аду под локоть и ведет на солнечный свет.

Мужское прикосновение. Властное и мягкое одновременно. Олег точно так же подсаживал ее в свою машину… Случайно вместе вышли из Никиного дома. Пару недель назад это было, а кажется — в другой жизни…

— Да это моя бывшая… — торопливо небрежничает Витек. — Она парикмахерша… И Мазур, и Бизяева — ее клиентки…

Столько обидной брезгливости в этом его “моя бывшая”, “парикмахерша”…

— Я стилист и косметолог, — поправляет Ада. — С дипломом… — Не оправдывается, а просто информирует. Глебово внимание, обходительность уже подпитали ее — есть силы противостоять хамству бывшего мужа. — Я случайно оказалась на месте преступления. Встреча была назначена заранее… Прихожу, а на звонок никто не отвечает. Я толкнула дверь Никиной квартиры… На всякий случай… Оказалось — не заперто… И там, внутри… Чисто машинально засняла это на мобильник. Угадала, что понадобится… — Ада наконец решается посмотреть в глаза Глебу. Чуть-чуть, самую малость улыбается, уловив подстегивающее внимание.

И осекается… Абсолютно логичное, естественное в тот момент действие сейчас вдруг не кажется таким. Она начисто забывает о том, с каким упоением наблюдала за процессом… Как будто там, и потом у Светланы Бизяевой была не она. Для женщины прошлого нет.

Господи, так я же могла закричать, позвать на помощь… Спугнуть преступников… Только сейчас это приходит Аде в голову. Не само появляется — она прочитывает в лице Глеба вопрос: почему не вмешалась? И никакого осуждения вдобавок.

— Не помню, почему не закричала… — отвечает Ада. — Может, спазм в горле от страха… У них были такие зверские лица. Особенно у того, который душил… Огромный, сильный…

На секунду Ада замолкает, вспомнив брезгливость в лице бугая. Презрение палача к жертве за то, что та даже не сопротивляется.

— Он бы и меня убил, если б заметил… Если б я обнаружила себя… Как только у меня хватило смелости не сбежать сразу, а снимать… Я не отдавала себе отчет, что это убийство… Я не понимала, — повторяет Ада и сама верит, что так оно и было. — Он бы и меня… Кха-кха, — кашляет она, пытаясь что-то сделать с пересохшим горлом.

— Конечно, конечно… — бросает Глеб. Мгновенно наливает воды в чистую чашку, подает осипшей Аде и продолжает просмотр.

Когда короткий ролик заканчивается, он включает его снова. Ловко разбирается в чужом аппарате. Потом отходит к окну и молча глядит на башню напротив. На дом Светланы Бизяевой.

Что он там высматривает? О чем думает?

— Так что мне делать? — встревает Витек. — Эта… наследила у обеих клиенток, — даже не скосив взгляд на Аду, продолжает он. — Если напишу докладную, то меня сразу снимут с дела. С моего первого самостоятельного дела, — ноет он.

Глеб оборачивается. Справа и чуть впереди от него — виноватая Ада, слева — испуганный Витек. Треугольник. И во главе он, хозяин.

— Я сейчас скопирую ролик, и сотрем его с вашего телефона, — несердито приказывает Глеб. Пара шагов, и он приобнимает Аду. — И никогда никому не говорите, что причастны к этой съемке. Хорошо?

Словно загипнотизированная заботой, Ада послушно кивает и вслед за мужчинами идет в комнату к компьютеру. Молча наблюдает, как Глеб настраивает на ее телефоне bluetooth — она и не знала, что в нем есть эта опция… Услужливо сообщает секретный PIN-код для доступа к своей “вертушке” и в первый момент даже не жалеет о пропаже, когда видит, как он нажимает “удалить”. Словно этим движением он устраняет, зачеркивает все прошлые невзгоды, обещая ей безопасное, безоблачное будущее…

Стоя рядом с Глебом, приблизившись к нему почти вплотную, она вдруг улавливает какую-то вибрацию… Уставшее от передряг подсознание вмиг подсовывает радужную интерпретацию. Он не остался равнодушен… Он возбудился.

Не отказываясь от своей фантазии, Ада ревниво наблюдает, как Глеб достает из кармана пиджака свой оживший мобильник и сразу отвечает:

— Через минуту перезвоню.

Ада подглядывает: на экране три буквы “Анж”. Странно…

Говорит он нейтральным голосом, по которому никак не догадаешься, кто ему позвонил… По службе? Или жена? Не похоже, что жена есть. Квартира никак не проговаривается, что тут постоянно обитает женщина.

Может, любовница…

“Анж”… Неужели Анжела? Да не может быть! — отбрасывает она ревнивое прозрение.

— Никому ничего не пиши, — вставая со стула, велит Глеб Витьку. — Никаких докладных. Делай свою работу и не болтай. Если что, я прикрою. Ну, вам пора. — Он протягивает руку Витьку и, пожав ее, опять приобнимает Аду за талию, нисколько не комплексуя из-за ее роста. — Я с вами свяжусь…

Он же не спрашивал мой номер?! Досада суживает глаза, морщит лоб, но тут Ада вспоминает — он мне уже звонил.

Она расслабляется… “Я с вами свяжусь”, — мысленно повторяет она, интонацией утепляя его слова.

Ее греет эта стандартная мужская фраза, которая чаще всего значит прямо противоположное сказанному.

38. Анжела

— Учти, я в Париже застряла… — вместо “здрасьте” извещает Анжела, услышав в трубке Глебово обещание перезвонить через минуту.

Разорять его не хочется, а у самой сил нет снова набирать его номер. Автоматический вызов из-за границы не работает, и надо во столько циферок правильно ткнуть… Да и русские операторы почти одинаково дерут что со звонящих, что с принимающих звонок. Так что экономия выходит плевая.

— Не клади трубку, я коротко… — с надсадой хрипит она. — Позвони Катюхе… Не надо меня сейчас встречать... Отсюда почему-то ее телефон недоступен… А у меня температура, блин, зашкаливает… А тут еще вулкан чертов раздухарился… Все рейсы отменены… Запиши номер…

Вырубив связь, Анжела и сама отключается. Выпадает из зверской реальности… Хорошо хоть французский джентльмен уступил сидячее место. Зал отлета битком набит. Все хмуро суетятся, куда-то звонят, нервничают. В противоход нарастающей панике апатия Анжелы выглядит как спокойствие.

Через какое-то время инстинкт самосохранения срабатывает, и, очнувшись, она сосредоточенно слушает аэропортовское объявление. Требуют получить багаж и… Следующий шаг, рекомендуемый пассажирам рейса “Париж — Москва”, не удерживается в ее голове… Она представляет себя с двумя огромными чемоданами и комодиком, который купила в мебельном рядом с домом Тапира… Удачный парижский шопинг. Если б знала…

Сама испекла пирожок, сама и кушай!

Куда деваться с таким багажом? От ужаса в голове наступает просветление. Страх убивает бактерии, провоцирующие панику. Ремиссия? Да хоть черт в юбке! Надо успеть воспользоваться.

И Анжела действует. Высматривает носильщика, сулит ему двойной тариф, и они вместе спешат к ленте с движущимся багажом. Смуглый силач явно колониального происхождения ловко выхватывает и умещает на своей большущей тележке все указанные Анжелой тяжести. “В камеру хранения?” — подсказывает он следующее действие. Еле поспевая за прытким носильщиком, Анжела соображает, сколько ему предложить, чтобы он согласился сам постоять в очереди… Которая, должно быть, немаленькая… Но вот что значит правильный выбор. Носильщик берет у нее билет и, выпятив грудь с жетоном, прорывается через нервную змейку из людей, выстроившихся перед дверью хранилища.

Анжела было за ним, но тут слышит зов своего мобильника. “Тапир?!” — радостно екает сердце, и, не взглянув на дисплей, чтобы не спугнуть везение, она кричит “Алло!” Ей кажется, что кричит — на самом деле горло издает еле слышный сип.

— Бизяев.

Отрывистый бас. Как топором по башке. Палец тянется к кнопке “выйти”, но, промахнувшись, нажимает на громкую связь. И начальственный голос вещает уже для всех:

— Узнали что-нибудь? Ваш Сорокин темнит…Что там за шум? Вы где?

Недовольство, транслируемое прилюдно, действует как вожжа. Подхлестывает.

Сорокин? Мой? А, это он про Глеба. Я что, сторож ему? Ну я покажу этому Рюриковичу!

Анжела выбирается из толпы, сосредоточивается, чтобы отключить звуковую трансляцию, и язвительно спрашивает:

— Ваши бугаи не доложили вам, что я в Париже застряла? Кстати, спасибо за заботу…

— Какую заботу? Какие бугаи? Вы пьяны? — выходит из себя Бизяев.

— Будете хамить — отключусь!

Угроза действует. Нахрапом не получилось, и Бизяев начинает говорить как нормальный человек. Как отец, которому необходимо выяснить, кто убил его дочь. Сухо извещает, что никакой слежки, тем более за границей, он не устраивал. Говорит скупо, нисколько не оправдываясь. И Анжела ему верит.

Кто тогда за ней следил? Ее личные враги? Но они бы не стали о ней печься, не вынесли бы из машины и не привезли бы к Тапиру… Странно все это… Придется выяснять. Глеб поможет, но и Бизяевым нельзя пренебрегать.

Бизяев… Ведь сперва обрадовалась, что ему плохо, что Ника хоть так отомщена. Противный мужик… Но сейчас где-то внутри даже сочувствие шевелится. Сострадание врагу… Бывшему врагу?

Ничего нет в мире постоянного — ни хорошего, ни плохого. Все в движении. Кроме смерти.

— Извините, я больна… Да еще тут коллапс из-за вулкана… Выберусь отсюда, выясню хоть что-то, и сразу вам позвоню… Но кто мог за мной следить? — бормочет Анжела, уже отключив связь.

Минут через пять, за которые ей сильно плохеет, носильщик возвращается с квитком на сданный багаж и, улыбаясь, заглядывает ей в глаза. Мол, как оцените мою расторопность? Мелочи в кошельке нет: железные еврики в Москве нигде не берут, да и не любит она лишнюю тяжесть таскать, поэтому все сразу раздает на чай.

Так, тут осталась небольшая пачечка из нескольких сотенных и одной бумажной пятидесятки. Она и идет в дело. Приходится переплачивать — сдачу в этой ситуации не потребуешь. По молодости лет и по бедности, бывало, жлобилась. Экономила на чаевых тайком, когда никто из знакомых не видит и если с этим человеком вряд ли еще пересечешься. Но от себя не скроешься. Сама-то все знаешь… Пожадничаешь — и будто ударяешь себя по гордости. А без нее — никуда. Без нее спину прямо не удержишь. Какое-то время потом неизбежно горбишься…

Французик, обрадованный вознаграждением, сливает инсайдовскую информацию: в здешних гостиницах мест нет, да и полетов теперь дня три-четыре точно никаких. Почти вся Европа замерла. Вулкан может еще целый год извергать тучи пыли. “Вулкан Эйяфьядлайёкюдль”. Он четко, изящно, гордясь собой, выговаривает непроизносимое название. Аристократ в своем роде… (Потом, когда коллапс сойдет на нет, напишут, что только пять тысячных процента людей в мире способны правильно произнести это слово. И что вряд ли пепел, извергаемый в небо, был так опасен для самолетов.)

И вот носильщик с редкими способностями ведет Анжелу к справочной стойке, где записывают номер ее мобильника. Обещают известить, когда она сможет вылететь в Москву. Потом щедро оплаченный спаситель сажает ее, уже мало что соображающую, в такси. Она говорит адрес Тапира и всю некороткую, с частыми пробками, дорогу от Шарль-де-Голля до улицы Арсеналь самозабвенно жалеет себя. Надо бы известить Тапира, что возвращаюсь. Но он же не может не знать про вулкан! Он должен был сам примчаться в аэропорт и забрать ее… Или хотя бы позвонить, справиться, как там она…

Хотя страшно хочется прилечь — переодеться в пижаму и согреться под пуховым одеялом, — Анжела не радуется тому, что вот, уже приехали… Несколько шагов от такси до двери во второй подъезд четырехэтажного дома даются с трудом. Мешает, раздражает все, что превращает кулему в соблазнительную леди — жмут брючки в облипку, подворачивается нога на высоком каблуке, стринги больно врезаются между ягодиц… Она долго ждет ответа на звонок в домофон. Лучше бы предупредить Тапира, что вернулась. Мало ли что… И только после повторного безответного набора открывает дверь своим ключом.

В квартире гулкая тишина…

Даже хорошо, что его нет дома. Значит, не соврал про дела…

Все-таки кто за мной следил? Зачем?

На ватных ногах Анжела тащит себя в сторону кухни, заваривает полезный имбирный чай, который сама же привезла из Лондона, давясь, выпивает две большущие кружки. Из последних сил возвращает на верхнюю полку жестянку из лондонского “Фортнум энд Мэйсон”, такого же стильно-помпезного, как наш “Елисеевский”, тщательно моет использованную посуду — хозяина злит малейшая неаккуратность. Поскандалить может даже из-за неубранной в ящик ложки. Чистой.

Слежка как-то связана с убийством Ники?

Бизяев про Глеба знает… использует меня, чтобы контролировать следствие…

А что если кто-то через меня за Бизяевым наблюдает?

Глеб придумал, что Нику и Светку убил один маньяк … Нашел доказательства?

Ни одного толкового ответа на ум не приходит… Даже систематизировать информацию не получается. Надо передохнуть.

И Анжела, сама не зная, почему, идет не к спальне, а прямо в одежде бухается на узкий желтый диванчик в самой дальней зашторенной комнате, закрывается колючим пледом и засыпает в скрюченной, неудобной позе. Вроде бы прикорнула ненадолго.

Буду послушной. Духом кротости, а не палкой по кости.

Может, Тапир меня пожалеет…



39. Глеб

12:53. Глеб автоматически фиксирует время. После отзвона Анжеле он варит кофе, второй раз за утро. Надо прочистить мозги.

Ситуация…

Первый обжигающий глоток, второй… И ничего, можно жить дальше. Как будто горючего в машину залили.

За столом не сидится. Продолжая заправляться, Глеб ходит туда-сюда. Из кухни в кабинет жены — бывший кабинет бывшей жены, который он так и не обжил, обратно на кухню, потом в спальню. Застывает у окна. Оттуда торчит, напоминает о себе махина напротив. Взбадривает.

Во-первых, надо обдумать, что делать с полученным роликом? Как его задействовать с профитом для себя? Нет, это позже. Это не горит. Сперва — просьба Анжелы.

“Позвони Катюхе…” Легко сказать... Ведь уже умолчал про свое знакомство с Анжелой. Что теперь о нем подумает Екатерина Лавринец? С этой дамочкой надо ухо востро держать… Ее последней видели у Светланы Бизяевой… Она что-то заметила?

А, позвонить ей из автомата… микрофон накрыть носовым платком — голос тогда не опознать… известить, что Анжелу встречать не надо, и дело с концом!

Черт, это же звонок на мобильник… По уличному телефону, кажется, не соединяют, так что надо с домашнего или со служебного… Следы все равно останутся. Никакого инкогнито не получится. И Анжелу придется предупреждать, чтоб она не проговорилась подруге о наших отношениях. Которые пока очень по-разному можно оценивать… С моей стороны — типа первая любовь… Первая и последняя… А с ее? Нормальный секс… Но это пока… Пока она меня еще совсем не знает…

Все-таки хорошо бы попросить Анжелу не распространяться обо мне… И как мотивировать? Ну, можно навесить лапшу на уши про тайну следствия…

Но женщины… Любая — абсолютно безнадежное хранилище секретов.

Может, они с Екатериной — все равно что сестры. Во всяком случае, судя по ЖЖ-дневникам обеих, — дружба у них довольно тесная. Нигде не проскользнуло следов ревности, даже обычного сестринского соревнования. Между ними редкая теперь приязнь и понимание. Вот, например, совсем недавно — для пиара или еще по какой причине — Анжела пободалась с бывшими своими коллегами. Дошло аж до информационного террора — с обеих сторон. Если честно, то и Анжела била ниже пояса.

Откопала одноклассницу зачинщика травли и процитировала ее ревнивые воспоминания. От травоядных — ябедничал учителям, списывал контрольные, по портфелям шарил, до криминальных — вешал кошек, связывал влюбленную в него дуру и дрочил на нее… Глеба и сейчас передергивает: вторая часть — как будто про него. Да кто вообще-то в детстве с кошками дела не имел… И с одноклассницами-ябедами не расправлялся…

Екатерина на удивление грамотно защитила подругу. Как самый лучший адвокат может разжалобить присяжных, живописав горчайшее детство своего подопечного, будь он хоть серийный убийца, так и она ни словом не обмолвилась о сути ссоры, а только скупо упомянула про самоотверженную работоспособность подруги, про ее равнодушную мать, про непримиримость к неправедным привилегиям…

“Словно про меня писала… — мелькнуло тогда у Глеба. — Мы похожи! Не зря я…”

Никаких секретов Екатерина не раскрыла — все это можно вычитать из дневника самой Анжелы… А в результате — нажала на правильные нервные окончания ЖЖ-сообщества. Закрыла тему. Умелая барышня, языкастая. Как она сказанула: “Тюнингом собственного тела занимаются женщины, которые ощущают себя товаром…” Хотя я не против корректировок… если, конечно, баба меру знает. Анжелины губы очень даже вкусные, пусть явно поддутые… И грудка на ощупь как настоящая…

“Точное московское время — тринадцать часов”, — вещает соседское радио. Его громкий голос всегда напоминает, что расслабляться нельзя: стены тут проницаемы. Пока никакой опасности — рядом живут глуховатые, подслеповатые старики, безропотно бредущие в сторону вечности. Абсолютно равнодушные к тому, что происходит вокруг. Вот когда их квартирой завладеют наследники, тогда посмотрим… Но пусть здешние Филемон и Бавкида живут подольше.

Пора выполнять просьбу Анжелы. Медлить — только усугублять ситуацию. Никакого плана нет… Ладно, работа покажет.

Глеб вызывает список принятых звонков и кликает третий номер с конца, тот, что был перед Анжелой и Витьком.

— Екатерина Лавринец, — сразу отвечает мягкий голос.

Два слова сложно модулированы. Интонация сперва ровная, а на последних двух слогах плавно взмывает вверх. Женственный эквивалент вопроса “что тебе надо?” И еще Глеб слышит шум, составленный из рева работающих двигателей, бибиканья, неясных мелодий… Тут же опознает ситуацию: машина стоит в пробке. Неплохо… Вовремя попал…

Он четко называет себя, свою должность и потом меняет официальный тон на дружеский:

— Вам лучше повернуть назад и подъехать в прокуратуру. Из-за вулкана все рейсы из Парижа отменены… — Дает время переварить информацию и добавляет: — И тот, который вы встречаете.

— Это точно?

— Точнее некуда. Я проверял.

— Бедная Анжела… Господи! Вот влипла… Как бы ей помочь?

В голосе столько сочувствия, искреннего, никакой показухи, что Глеб даже ревнует. Из-за него никто никогда так не сокрушался. Ни в детстве, ни потом…

Но может, она из тех женщин, которые торгуют своими соболезнованиями? Мол, вот какая я чуткая, сострадающая… За это ты обязан… в общем, продолжают стенать, пока не получат все, что им нужно.

— Я в пробке перед Химками, — быстро взяв себя в руки, извещает Екатерина. — Где тут разворот? Сколько до него еще промаюсь… И в сторону центра Ленинградка тоже стоит. Так что буду, наверное, не раньше, чем через час…

— Годится. — Глеб тут же отключается.

Уф! Вроде выкрутился. Если у Екатерины и возникли какие вопросы, то она их проглотила. Воспитанная барышня. Хорошо иметь дело с тактичными свидетелями. Есть шанс, что и дальше она не доставит никаких проблем. Ну, а возникнет закавыка, разрулю по ходу дела.

Довольно точно насвистывая “Вы пропойте, вы пропойте славу женщине моей”, Глеб шагает к метро. Именно эту песенку поставила Анжела, когда они первый раз вместе… пили кофе… Простой способ вызвать приятное воспоминание. Повторишь мелодию, слова — и Анжела возникает, как будто вот она, рядом с тобой идет на службу. Кажется, чувствуешь аромат — тонкий цветочный запах из граненого пузырька, который стоит в ее большущей ванной комнате с зеркалом во всю стену. Как будто соглядатай подсматривает, как ты писаешь… Пугает. Наводит на мысль, что ты сам можешь себя предать…

Звонок Олеговны, как попутный ветер, подстегивает. Надо действовать. Верная соратница подключилась к работе, и после скрупулезного исследования подтвердила версию Глеба: на белых шелковых шнурках из квартир Вероники Мазур и Светланы Бизяевой обнаружены биологические следы одного и того же преступника. Тот, кого шофер Олега Телятникова знал по кличке Зона. Петр Митрофанович Зонин, восьмидесятого года рождения, дважды судимый: первый раз по статье 228 прим. уголовного кодекса — незаконное приобретение, хранение, перевозка наркотических средств в крупных размерах, и второй — по статье 162 за разбой. Освободился две недели назад…

— Тут телевизионщики нагрянули… Нужен сюжет для программы “Особо опасен”… Зонин им очень подходит. Шеф рвет и мечет — тебя требует. Имей в виду: хотят у тебя интервью взять, — предупреждает Олеговна.

Знает, что Глеб избегает публичности. Всегда изобретает повод, чтобы увильнуть от контактов с журналистами. Несколько раз уступал ей свои паблик рилейшнз…

И сейчас первое побуждение — скинуть на Олеговну неприятное общение с прессой. Мало ли чем может обернуться. Чревато…

— Да у меня… — начинает Глеб и осекается. Проглатывает “допрос назначен”.

Кураж откуда-то появляется… Зачем отказываться? Анжела живописует каждое свое появление на телеэкране. Даже если на секунду мелькнет, без слов — а все равно упоминает в блоге.

Большое интервью… Сравняюсь с ней.

Опасно?

А, рискну!

Вряд ли съемка будет долгой… Екатерина Лавринец подождет. Да и когда еще она прорвется сквозь пробки… И вообще — зачем она теперь? Дело раскрыто… Но, пожалуй, не помешает на всякий случай ее прощупать…

Он машет левой рукой, и тут же у бордюра останавливается серенькая “шкода”.

— Скажи, через пять минут буду, — договаривает Глеб в трубку.

Бросает как можно небрежнее. Чтобы Олеговна не подумала, что он хочет выслужиться. И чтобы не обиделась, если рассчитывала сама покрасоваться перед камерой.

— Быстро! — велит он водиле, усевшись на заднее сиденье и назвав адрес.

13:15 — показывают электронные часы, вмонтированные в панорамное зеркало заднего вида.



40. Ада

Оказавшись на улице, Ада поворачивается спиной к порыву встречного ветра и делает глубокий вдох. Один, другой, третий… Только бы не взорваться. Наговоришь лишнего, потом расхлебывай… Как сильно тут дует… Почему? А, дома выстроены в четкий ряд, получается что-то вроде аэродинамической трубы, которая увеличивает силу ветра. С трудом ритмизуя свой шаг, она локтем удерживает сумку от падения — длинные ручки то и дело спадают с покатого плеча… Сосредоточивается на этом занятии, чтобы не стукнуть кулаком по спине Витька. Чуть впереди идет к метро, мерзавец. Капюшон на голову накинул, темные очки напялил, и чешет, как будто ее тут нет… Все быстрее и быстрее идет… И ветер ему нипочем. Словно скрывается с места преступления. Опять сбегает от нее…

Многосоставная злость так и распирает Аду. Еще и отдала заснятое убийство… Нет больше такого ценного документа. Дура, дур-ра! За просто так рассталась…

А ведь казалось, между ней и Глебом что-то наметилось… Думала, щедрость сближает… Ее щедрость… Тяга была точно… и не на пустом месте. Идеально же мы друг другу подходим… Оба с высшим образованием, оба…

Ада спотыкается — буквально еле сохраняет равновесие, угодив в выбоину. Но сумку подхватить успевает…

И реакция у нас похожая, быстрая… Вон Глеб какой прыткий… И внимательный… Я сама еще не поняла, что горло пересохло, а он уже чашку с водой протянул.

И одинаковое отношение к работе — перфекционистское…

Ада ускоряет шаг, чтобы подстегнуть свои мысли. Мысли о Глебе…

Низкорослые мужчины всегда тянутся к дылдам… Не встречала исключений…

А Анжела… Даже если между ними что-то есть… она попользуется следователем и отставит… отодвинет его на задний план. Может, и не бросит окончательно — мало ли, пригодится, но уж точно главную жизненную ставку на бедняка — но никак не бедняжку — не сделает… И потом… Я же тоже ее люблю… Так что можно вместе с Глебом обожать Анжелу… На расстоянии… Наверно, она с ним держит ту же дистанцию, что и со мной…

А как наша с ним встреча началась! Все было на мази… В последний момент сорвалось! В самые последние секунды…

Почему-то Глеба винить не хочется… Может, еще что и выйдет с ним… Судьба сведет или сама ей помогу…

Витек… Из-за него шанс упущен!

Структурированное бешенство, как недомогание с поставленным диагнозом — переносится легче. Ада вдруг раз — и успокаивается. В конце концов, что такого страшного случилось? Какой вред ей нанесен? Да никакого… Не получилось извлечь выгоду… Бывает… Бывало… Урок… В следующий раз буду на стреме, не дам себя облапошить…

Как часто случается — звонок на мобильник переводит эмоции в другой регистр. На дисплее — Лариса Борисовна.

— Срочно приезжай! Домой! Можешь? Ты где? Бери такси! Я оплачу! Ты уже знаешь? Нашли, кто убил Светлану Бизяеву! — тараторит клиентка, не оставляя паузы, чтобы можно было ответить хоть на один вопрос. — Что-то слишком быстро нашли… Не стрелочник ли? Сегодня прием в Кремле… Виктор Рюрикович там точно будет… Я все разузнаю…

Напряжение, под которым Ада жила последние дни, спадает. Убийцу поймали! Или только определили, кто убил? Но ей-то все одно. Значит, она больше не под подозрением! Эх, зря свою съемку показала Витьку… Из-за него рассталась с такой ценностью… Приятно было пересматривать… Чего боялась? Никто бы никогда не меня не подумал… Смелее надо жить!

И востребованность тоже бодрит. Не могут они без меня обойтись…

От Крылатского до Рублевки — рукой подать. Поеду на маршрутке. Это все равно что на такси, ничуть не медленнее.

Ада крохоборничает — как все люди, мечта которых сколотить капитал вряд ли сбудется. По-крупному надо мыслить, а не подсчитывать копеечные приходы-расходы.

Скажу Ларисе Борисовне, что ехала с противоположного конца Москвы… Из Выхина или со Щелковской… Нет… Это выгоднее, но районы непрестижные… Надо марку держать. Скажу, что с Юго-Западной неслась. Пусть богачка раскошеливается… Пустячок перепадет на карманные расходы, а приятно…

Ада осматривается… Рекогносцировка местности. Витек далеко впереди… Ковыляет на своих коротких ножках к подземной яме. Оторвался от нее и даже не оглядывается. Отлично! Пусть сам проваливается в метрошное подземелье. Не взлетит он с этого “Крылатского”. Надеюсь, больше никогда не встретимся!

— Ни-ког-да!

Невысокий старик внимательно смотрит на Аду. Она вдруг понимает, что говорит вслух и довольно громко. Стыдно… И страшно. Ей знаком этот цепкий взгляд из-под густых сросшихся бровей… Даже не напрягаясь, она вспоминает охранника у Светланиного дома. Мысли-то по-прежнему бродят возле последнего убийства, так что выбор людей для опознания не так уж велик. И он узнал… По бейсболке? Надо было ее выбросить!

Да чего я боюсь? Убийцу же нашли! — вспоминает она, но тревога только усиливается. Вдруг Лариса Борисовна что-то перепутала? Глеб же только что ничего не сказал… Депутатка знает, а следователь нет? Быть такого не может! Или он скрытничал?

Зачем?!

Голова опускается вниз, а ноги несут вперед, прочь от всего, что тут сгустилось… Приходится притормозить, чтобы пропустить автобус, из-за которого не видно, сколько машин мчится вслед за ним по Осеннему бульвару. Не хватало еще помереть под колесами… Ада украдкой смотрит назад. Старик делает шаг в ее сторону.

Она рывком перебегает в неположенном месте на ту сторону улицы. Не спускаться же в подземный переход — мимо соглядатая… Еще и на Витька напорешься…

Издалека видно, что нужная маршрутка трогается с места. Как сумасшедшая, Ада машет рукой, кричит: “Подождите меня, подождите!” — и по проезжей части несется вперед. Услышали-увидели. Машина притормаживает…

Тяжело дыша, Ада высматривает свободное место в самом конце салона. Маленькая победа помогает чуть пригасить непомерное, уже трудно переносимое возбуждение, и ожидаемые заторы на Рублевке почти не нервируют. Удается отключиться и ни о чем не думать.



41. Глеб

Где ты, Анжела? Знать бы, что ты делаешь, о чем думаешь…



42. Анжела

Смех… Звонкий женский голос… И другой, тоже женский… Сиплое подхихикиванье…

Сон или явь? Непонятно… Где я? Как разобраться?

Анжела смутно догадывается, что надо бы открыть глаза, встать… В квартире веселятся или, может, на улице? Но стеклопакеты не пропускают внешний шум… Может, я окно открыла? Надо встать… Надо…

Внизу живота болезненное давление, горло жжет… Из-за беспорядка в голове не понять, в чем дело… Веки такие тяжелые — трудно поднять, руки-ноги не двинуть…

Никак не устранив неприятные ощущения, Анжела снова проваливается в забытье. Но это уже не полная отключка. Она становится участницей какого-то нелепого триллера… Как будто ей на шею накинута удавка, которую медленно, мучительно долго стягивают сгрудившиеся вокруг нее люди… И каждый старается, чтобы она хорошо его рассмотрела…

Тапир…

Все-таки ненавидит… Более-менее понятно. Я вернулась, нарушила его планы… Но смертный приговор — это уж слишком...

Бизяев…

Ему-то я чем помешала? Насчет Ники никаких улик не раскопала, к убийству Светки никак не причастна… Ну, была мстительность, но прошла же сразу… Мне даже жаль его… Что-то вокруг него происходит, это точно. Но не я же виновата!

Ада… Господи, а она тут при чем? Ну полная же хрень!

Анжела силится открыть глаза, чтобы прогнать морок… и горлу больно… но подсознание подсовывает еще одного участника коллективного действа.

Глеб…

Быть этого не может! Чего только не приснится! Глеб, который помогает найти убийцу Ники… Глеб, который ради меня… У него такая сила внутри… Никому ее не демонстрирует, от всех скрывает… Но я-то чувствую! Да он убьет ради меня… Но не меня же…

Во сне проговорился — наяву поплатился…

Раскашлявшись, Анжела сползает с дивана, босиком по ковру к выходу из комнаты и плечом толкает первую дверь. Уф, попала в нужное место. Сплевывает слизь в умывальник и, прикрыв глаза от яркого света, садится на унитаз. Горло прочищено, мочевой пузырь опорожнен. Вроде можно жить дальше. Правда, в голове гудит… Или это посторонний шум?

И тут она понимает, что в запотевшей душевой кабинке кто-то есть. Странно… Тапир, что ли, приперся в гостевую туалетную комнату? Зачем? Никогда здесь не мылся. Рядом со спальней есть своя, огромная…

— Ты что тут делаешь? — спрашивает Анжела, стараясь перекричать бульканье воды.

— Дурацкий вопрос… — лениво комментирует высокий женский голос.

“Я его где-то слышала…” — мелькает у Анжелы.

— Сейчас домоюсь и выйду… Начинайте без меня… — меланхолично добавляет неопределяемая знакомка из душа.

Не дожидаясь, когда раздвинется непрозрачная створка, Анжела выбегает в коридор и броском к спальне.

Застывает в дверном проеме. Через порог не переступить — как будто преграда тут выстроена. Прозрачная, но рассматривать типичную картину заурядной оргии противно… Не хочу! Увы, сцена сама властно застревает в башке, с самыми обидными подробностями.

Широкая попа нависает над голым распластанным Тапиром… На смуглой глади ни следа целлюлита… А Анжеле приходится вести с ним ежедневную, утомительную и дорогостоящую борьбу…

Возле пуфика валяются Тапировы твидовые брюки, на них раскинуто тонкое, недешевое кружево… Значит, он разделся первым… Или его раздели… Один из лифчиков размера пятого… Это у той, что моется?..

На тумбочке — открытая бутылка “Вдовы Клико” и три антикварных фужера из цветного русского хрусталя, которые она привезла ему из Москвы… “Красный будет только твоим, никому никогда не дам из него пить”, — пообещал тогда Тапир. Обрадовался эстетному и дорогому подарку.

Вранье! Как все, что было у нас с ним.

Надо уйти!

Уйти, не посмотрев на его лицо? Глаза в глаза! Взгляд как выстрел…

Анжела дожидается, пока смуглопопая закончит возиться с правой рукой своего любовника и обернется.

— Присоединяйся! — по-русски приглашает полуафриканка, нисколько не смутившись.

Знакомая телка… Точно! В Аскоте многозначительно кивнула Тапиру, сузила карие глазки, чтобы пульнуть ими в Анжелу, и не остановилась, прошла мимо. Любопытство, тогда нисколько не ревнивое, Тапир не удовлетворил. “Так, с бизяевским бизнесом связана…” Опять этот Бизяев… Значит, не профессиональная шлюха… От этого еще мерзее.

А Тапир наконец почувствовал что-то неладное. Открывает глаза и приподнимает голову настолько, насколько ему позволяет привязь. Лицо бледнеет, рот открывается и… Ни звука… Немая сцена.

Анжела молча достает мобильник, фотографирует своего дружка… Его рожу, в которой читается досада, злость… Да любую пакостную эмоцию можно прочитать в морщинах, исказивших его лицо. Кроме стыда и вины… Кроме раскаяния. Такой и правда может удавку на шее затянуть.

Запечатленная картинка напомнит, что все кончено, если Тапир вдруг опять попытается ее разжалобить. Как было, и не раз.

После съемки она поворачивается спиной и медленно, громко топая по той части паркета, которая не покрыта коврами, возвращается в гостевую комнату — сумку взять, проверить, не забыла ли там чего… Главное — не торопиться.

Это не бегство!

Хорошо, что я налегке… Обдумаю все потом… Суд правый кривого дела не выправит.



43. Глеб

13:25. Наконец место съемки выбрано — кабинет Татарника. Телеоператор направляет камеру на высокую, обильно напудренную девицу. Глеб обратил внимание на ее макияж, потому что гримерша была остервенело обругана за пыльцу, покрывшую темную блузку. Мгновенно сменив интонацию, журналистка уверенно, быстро, с перебором слащавости, журчит:

— А подробности расследования этих кровавых убийств нам расскажет…

Длинное название своей должности Глеб пропускает мимо ушей — он только что сам продиктовал его ведущей.

“Кровавых убийств”…

Какую чушь она городит. Из жидкостей, которые отдает человек, прежде чем распрощаться с жизнью, в обоих случаях была только моча. Желтая, противно пахнущая моча, испоганившая дорогие ковры… И больше никаких выделений!

Ситуация нервирует его все сильнее. Началось с торопливых поучений перед съемкой:

— Смотрите в камеру! Говорите в микрофон! Не хватайте его руками! Не двигайтесь с места! Слова произносите четко, но без пауз!..

Заносчивая девица словно отыгрывается на нем за что-то. Наверное, в личной жизни не все в порядке… Журналисты, как и следователи, себе не принадлежат…

— Сюжет обоих преступлений сымитируют актеры, от вас требуются только вкусные подробности… чтобы придать передаче документальный характер… — Все это как пули вылетает из губ, выпяченных то ли от надменности, то ли накачанных ботоксом… или чем там еще они увеличивают размеры.

Если не остановить баб, намеренных повернуть время вспять, то придется осваивать термины и марки этих препаратов… И так уже расследовал две смерти от криминальных косметических операций.

Хм, “документальный характер”… Он бы мог им показать, что значит полная достоверность!

Про вываленные языки рассказать? Про запах? Это им достаточно вкусно?

Диктаторы, кругом одни диктаторы! Приказывают, как будто он — подчиненный. Улавливают, что с ним так можно? Сам виноват! “Я вообще-то ни разу еще не давал развернутое интервью под камеру…” Ну зачем признался!

Нет ни секунды, чтобы сосредоточиться и продумать, как по-умному, не подставляя себя, отвечать на вопросы. Опасно…

И когда девица подносит микрофон к Глебу, он инстинктивно хватает его обеими руками. Хоть на что-то опереться…

— Стоп! Стоп! Не лапайте! — кричит звукооператор. — Вам же объяснили! Что же вы делаете!

И это на глазах у коллег, подглядывающих в дверную щелку… Глеб окончательно теряется. Раздражение и боязнь опозориться перед телекамерой, как ерш из некачественных напитков, мутит сознание. Скорее бы все это кончилось. “Может, ну их к лешему! Уйти прямо сейчас?” — мелькает спасительная идея… Надо было Олеговну им подсунуть…

Но тут ведущая снова точно с той же победной интонацией повторяет его регалии, и опять микрофон оказывается перед лицом.

— Мы в первый же день вышли на след убийцы Вероники Мазур… — начинает Глеб, дисциплинированно уставившись в камеру.

Все тело словно оцепенело. Вспоминается указание: руками не жестикулировать, и они тут же начинают нестерпимо мешать… Правда, через долю секунды сами уходят за спину и там сцепляются в крепкий замок. Удобно. Сознание все еще мутное, но рот работает сам по себе.

Похожее раздвоение было с ним в квартире Светланы Бизяевой…

И сейчас голова немного кружится… Невесомость… Как будто он наблюдает за другим человеком, совсем ему посторонним, который скукожился перед камерой и лепечет что-то свое… И он теперь только хладнокровно контролирует, чтобы тот не брякнул чего лишнего.

— Разыскиваемый преступник — Петр Митрофанович Зонин. Вор-рецидивист по кличке “Зона”, только что освобожденный из тюрьмы. Кража была подготовлена его помощником, который ранее сидел с ним в одной камере. Для этого подельник устроился шофером в офис известного государственного деятеля и наметил первую жертву. Планировалось ограбление. Но, видимо, сказались садистские наклонности Зонина, и он убил хозяйку квартиры. Поскольку подельник был сразу пойман и дал показания, Зонину пришлось лечь на дно, но перед этим он совершил второе убийство и ограбление. На обоих местах преступления найдены бесспорные улики...

“А неплохо справляется, бедолага… — мысленно комментирует Глеб речь своего альтер эго. Складная версия, убедительная, я бы сам поверил…”

— Вы не могли бы поделиться с нашими зрителями хоть какими-то подробностями? — мурлыкает ведущая, бдительно уловив, что намечается пауза. Девица, не моргнув глазом, из надменной мегеры превратилась в этакую услужливую, кокетливую кисаньку. Даже в прямой русой челке появился игривый завиток.

Все, все поголовно раздваиваются, расстраиваются. По-другому не выживешь.

— На обеих удавках найдены потожировые следы, принадлежащие Зонину. И теперь дело техники — разыскать и обезвредить преступника. — Глеб наконец ступает на твердую почву, где он чувствует себя профессионалом. Возвращается сам к себе.

— Надеюсь, телезрители вам помогут. — Ведущая закругляет интервью и передает микрофон звукооператору. — Спасибо, — в той же кошачьей личине она поглаживает лапкой своего персонажа. Никакого гонора… — Визиточку не подкинешь?.. — Девица раздвигает чуть меньше выпяченные губки, глядя Глебу прямо в глаза.

Не надо быть следователем, чтобы прочитать в этом взгляде большой объем возможной признательности при твоем абсолютно свободном выборе. Как пойдет — от одноразовой трепотни по телефону до интимного ужина в ресторане и последующей безмолвной постельной возни… И при этом никакой сердечности, никакой сцепки не было и не предвидится.

Эта богема живет в предоргазменном состоянии, когда уже ничего не может помешать получению окончательного удовольствия, и им совершенно все равно, кто его доставил. Умеют они выделить в человеке потребные им свойства… А до тебя, до твоего основнячка им нет дела…

Анжела не такая… Всегда равна себе, никаких бифуркаций. Что внутри, то и наружу выдает.

“В тебе есть какая-то тайна… Интересно…” — сказала она в первое же кофепитие. А у него тогда ничего еще, достойного такой похвалы, не было… Прозрела. Или подтолкнула…

Запутался в паутине небрежно брошенных слов?

Ладно, что сделано — то сделано. Заварил кашу, так не жалей и масла, — как говорит Анжела.

В двери кабинета, который шеф уступил для ответственной съемки, возникает голова Олеговны. В щели, как на гильотине. Раз — и отрезал…

— Тут тебя Лавринец ждет. Дамочка непростая, лучше бы не мариновать… — советует голова. — Может, отпустить ее? Дело-то закрыто.

Верная подруга, и необидчивая… Глеб кивает телевизионщикам на прощанье, всем троим, никого не выделяя, и, проигнорировав просьбу ведущей о визитке, выходит из кабинета. Плевал я на них!

Выступальщик — профессия, и не самая простая. Зачем мне ее осваивать? Все говорят — ради пиара. Пиар, пиар… Все на нем словно помешались. Забыта когдатошная аксиома: “Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех”. Лучше и чаще всех отличаются на телеэкране врачи, которые никого не вылечили, режиссеры, которые ничего не поставили… Раньше только власти плели из слов виртуальную реальность, а теперь эта зараза в каждой щелке таится. Самая большая ее концентрация — в адвокатах-бесенятах. До величия дьявола не дотягивают, даже черт для них — слишком высокое звание…

— Ну и когда смотреть на тебя по телику? — Олеговна идет рядом по коридору — не дает Глебу сосредоточиться на доказательствах несравненной своей правоты.

— Не интересовался, — небрежно бросает он и сам верит, что ему все равно, покажут его или нет.

— Какой ты… самостоятельный… — хвалит его Олеговна.

Одно слово… И в лучшем своем настроении Глеб подходит к Екатерине Лавринец, которая в одиночестве сидит у двери его клетушки.

Нужно какое-то объяснение, почему я не отправляю ее восвояси, раз дело раскрыто… Перед Олеговной оправдываться, конечно, не стану, но лучше бы иметь под рукой убедительную причину. Вдруг шеф или кто другой спросит, зачем мурыжил ненужную свидетельницу…

14:01, — фиксирует он время.

— Извините за опоздание, — говорит, окинув взглядом посетительницу.

— Ну, это совсем небольшая плата за канитель, которую я вам устроила, — мягко, как-то солнечно улыбается дама.

Мотивировка сразу приходит в голову: захотелось подкадрить бабенку. Стопроцентное понимание коллег обеспечено, хотя как раз ни одной мысли насчет секса в голову не влетает.

Неброская элегантность, что ли, преградой служит?

А может, из-за ее дружбы с Анжелой?

Екатерина Лавринец такая домашняя, своя, ну как сестра… Как старшая — неважно, что ему ровесница, — мудрая сестра, которую в детстве побаиваешься, а потом хочется защищать … И пусть у Глеба не было ни старших, ни младших сестер-братьев, но почему не помечтать…

Не расслабляйся! — приструнивает он себя. А внутренне радуется, что из реестра имеющихся у него под рукой способов ведения допроса можно выбрать тот, редкий, который в учебнике подается как единственно верный…

Воспоминание о годах учебы помогает заслониться от неприятных мыслей, которые в последнее время роятся вокруг и, как беспощадные комары, больно кусают. Без запинки шпарил на экзамене: “Многим допрос представляется как борьба следователя с допрашиваемым. Это по меньшей мере неверно. Такой взгляд совершенно очевидно отражает архаичные установки, корни которых содержатся в карательной политике нашего государства эпохи 30—40-х годов. Не выдерживает критики и мнение о допросе как о процессе воздействия следователя на допрашиваемого…”

И вот, нужное сейчас: “По своей сути допрос является одним из процессуальных видов информационного взаимодействия, межличностного общения и обмена информацией двух главных действующих лиц — допрашивающего и допрашиваемого…”

Редко когда появляется возможность применить третий вариант, в Глебовой практике — это всего лишь второй раз. Первый был с Анжелой.

И дальше он действует словно по учебнику, который советует подстроиться или создать подсознательное доверие допрашиваемого к допрашивающему. “Смысл этого приема в том, что допрашивающий как бы настраивается на “волну” допрашиваемого и общается с ним на доступном и понятном обоим языке тела, биоритмов, темпомыслительного процесса, преодолевая неизбежные в ситуации допроса коммуникативные барьеры”.

Спина Глеба и без напоминаний выпрямляется, он соединяет колени, а не держит их широко расставленными, как делают все мужики в следственном комитете, левую руку спокойно кладет на подлокотник кресла. Классическая подстройка к позе: “Сделать какую-то часть поведения допрашивающего похожей на аналогичную часть поведения допрашиваемого. Отражение позы может быть прямым (в точности, как в зеркале) и перекрестным (если у партнера левая нога закинута на правую, то можно сделать так же). Подстройка к позе — это первый навык активного, форсированного создания подсознательного доверия”.

И дышать хочется так же спокойно, ровно, как она.

В голове снова прокручивается страница из учебника: “Подстройка к дыханию тоже бывает прямой и непрямой. Первая — дышать так же, как дышит партнер, в том же темпе. Вторая — согласование с ритмом дыхания партнера какой-то другой части своего поведения; например, можете качать рукой в такт дыханию партнера или говорить в такт. Прямая подстройка более эффективна при создании связи с партнером”.

Как Екатерина — значит, естественно… “Каждый слышит, как он дышит. Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить…”

И последний этап: подстройка к движениям. “Человек обычно не сидит как истукан — он жестикулирует, меняет позу, кивает или качает головой, мигает, и все это может быть предметом для подстройки. Подстройка к движениям более сложна, чем предыдущие, потому что и поза, и дыхание — это нечто относительно неизменное и постоянное, это можно рассмотреть и приступить к копированию постепенно. Движение — относительно быстрый процесс, в этой связи от допрашивающего требуется наблюдательность и определенная маскировка, естественность, чтобы партнер не смог осознать ваши действия. Это могут быть любые движения: макродвижения (походка, жесты, движения головы, ног) и микродвижения (мимика, мигание, мелкие жесты, подрагивание)”.

К пластике Екатерины ему все равно не подстроиться — и пытаться не стоит. Плавно поднимает руки, чтобы поправить прядь, выбившуюся из-под бордового бархатного банта, несуетливо поворачивает голову во время ненатужного одновременного молчания…

Ни одного жеста лжи.

Не прикрывает рукой рот… “Рука вруна подсознательно тянется прервать поток неправдивой информации”.

Ни разу не коснулась кончика носа — самый типичный жест женской хитрости. Не почесала глаза или веки, “что говорит о подсознательном желании скрыться от обмана или от взгляда человека, которому говоришь неправду”. Мужчины делают этот жест более энергично, и если обман действительно серьезный, то опускают глаз в пол. Женщины этот жест делают деликатно: как бы поправляя нижние реснички или бровь.

Шею и уши не трогала. Замечено, что человек, который говорит неправду, испытывает физиологический дискомфорт в области шеи и ушей: зудящее ощущение, покраснение кожи. Для того, чтобы снять чувство дискомфорта, врун должен слегка почесать или потрогать указанные области.

Обычно допрашиваемые не выдерживают такого долгого молчания — оно их словно взбалтывает, и наружу довольно быстро выходит то, что они хотели бы скрыть.

Не Катерина… Она внимательно-молчалива, как будто музыку слушает — видимо, улавливает мелодию пространства… Идеальная женщина? Или хорошо тренированный агент?.. Чей?

— От Анжелы есть новости? — Глеб идет ва-банк. Смелость накопилась, пока молчали вдвоем.

— Она вернулась в… гостиницу, там отлежится, — с небольшой запинкой отвечает Катерина. — Вред от вулкана явно преувеличивают, но самолеты все равно пока не летают.

Спотыкается именно на слове “гостиница” — лукавит явно не для обмана. Тактичная… Имени Тапира не упоминает. Высший пилотаж… И бровь не дрогнула… Знает про нас с Анжелой… А могла бы ведь изобразить удивление… Большинство врет просто так, по инерции, не соотносясь с тем, что предыдущая информация или следующая уличают их во лжи.

— Я встречу ее… когда вернется… — Своим обещанием Глеб надеется расположить к себе Катерину. И закрыть больше ненужную ему тему Анжелы. Пора брать быка за рога. — Четырнадцать-пятнадцать, — четко артикулирует он, включая диктофон. — Вы не заметили ничего необычного, когда были у Светланы Мазур? — спрашивает, пропуская предыдущие вопросы: знакомы ли вы с потерпевшей? когда ее видели в последний раз?.. Нет тут возможности подловить ее. Ясно же, что она не станет скрывать очевидное. И вряд ли спросит, зачем допрос, раз ясно, кто убийца. Может, этого еще и не знает…

— Она была взвинчена. Поэтому Виктор Рюрикович и попросил меня ее навестить… — Лоб Катерины то и дело морщится, делая ее какой-то беззащитной.

Что это значит? Старается поточнее вспомнить или соображает, что можно говорить, а о чем умолчать? Во всяком случае, дополнительных вопросов задавать не требуется. Она как будто считывает то, что интересует Глеба. И никакого напряжения от того, что он включил запись. Вышколена тренировками?

— Мы не были близкими подругами… Знакомы, и только… Думаю, Света нервничала из-за Олега. Она ведь его любила… Именно нервозность… не страх… Может, агрессивность чуть зашкаливала… О смерти она точно не думала. К ней должна была прийти парикмахерша…

Не надеясь на диктофон, Глеб делает пометку в своем блокноте. Ада не сказала, что была там… Когда точно? Почему скрыла информацию? Видела что-то? Вряд ли… Но надо знать точно. Придется выяснять.

— Я хотела ее дождаться, чтобы сдать Свету как бы с рук на руки, — продолжает Катерина после того, как Глеб заканчивает писанину. — Всего-то полчаса, час надо было посидеть… Но муж позвонил и попросил приехать… Потом оказалось — из-за сущего пустяка дернул: на деловом обеде посидеть в виде громоотвода. Разбавить собой мужскую компанию… — Она виновато, чуть застенчиво улыбается и всем корпусом клонится к Глебу, не заступая в его личное пространство. — Не могу себе простить, что оставила ее одну… Когда створки моего лифта еще не задвинулись, то рядом, на Светином этаже, остановилась вторая кабинка и вышел мужчина… Я не успела его разглядеть. Со спины только видела… В просторной куртке с капюшоном, надетым на голову… Примерно вашей комплекции… Это был убийца? — Катерина откидывается на спинку кресла, пальцы до побеления сжимают подлокотники, в уголках глаз скапливаются слезинки.

Боится, как обычные люди. Мучается, что не смогла защитить… чужого по сути человека. Никакой она не агент…

— Не волнуйтесь! — Глеб борется с желанием подойти к ней со спины и обхватить руками… Чтобы утешить и тем самым направить ее мысли в другую сторону. Нельзя, еще задушишь в объятиях… — Преступник уже идентифицирован и объявлен в розыск. Рост 181 сантиметр, весит около центнера… Так что вы не его видели… Вам еще повезло… Вы ничем не могли помочь Бизяевой… Этот рецидивист с вами обеими легко бы справился.



44. Анжела

Не горюй по вечорошнему: жди заутрешнего, велела вечно хмурая бабуля. Ее прокуренная хрипотца звучит в ушах. Успокаивает. Сильному человеку не нужна сусальная доброта. Мне не нужна, Глебу не нужна… Благодушие никак не помогает понять ситуацию. Мутит дело. А строгость, как скальпель хирурга, вырезает больное место. Так что бабулина крутость вкупе с ее пословицами-поговорками — именно то, что надо.

Гнева не пугайся, на ласку не кидайся.



45. Ада

Глеба упустила… Анжела не отзывается… И даже Витек сбежал… Опять одна остаюсь?

Совсем-совсем одна…

Утренний самминг-ап, как обвинительный приговор суда. Аде хочется снова провалиться в темноту: вдруг беспросветный итог окажется всего лишь виртуальным мороком, который исчезает, когда просыпаешься… Правда, вдруг?

Она отворачивается от окна к стене, зажмуривает глаза, прогоняет все мысли и укрощает дыхание. Глубокий вдох… освобождающий выдох… Раз, другой…

Удается задремать. Ненадолго.

Увы… Вторая попытка пробуждения дает ту же картину. А телефонный звонок еще и учерняет ее.

— Извини, что так рано… — Бодрый голос квартирной хозяйки противоречит заботливым словам. Никакого сожаления она явно не испытывает. — Но ведь чем скорее извещу, тем больше времени у тебя будет! На поиск нового жилья! Через пять дней сын из армии возвращается! С невестой! Так что придется тебе освободить мою жилплощадь. Ну, я побегу! Столько дел, столько дел!

И — бряк трубку.

Все “а как же… а можно… так нельзя со мной…” — застревают в глотке.

Ада громко прокашливается.

Надо что-то делать…

Все тело противится жесткой реальности. Она возвращает трубку на тумбочку и снова закрывает глаза.

Дрема не возвращается. Слишком быстро получено подтверждение того, что одиночество — это полная безнадега. Где искать крышу над головой? Кто поможет? Кто приютит, если сразу не найду ничего подходящего?

В прошлый раз выручила Ника… И сказала-то ей так, вскользь… мол, жить негде… А она сразу, резко потянулась за телефоном — чуть лишнюю прядь ей не откромсала… Поворковала-поуговаривала — и в результате недорогая удобная однушка возле метро.

Будь она жива, хозяйка бы не посмела так со мной поступить! Ника отвечала за свои рекомендации. Она бы приструнила свою дальнюю родственницу… или нашла бы мне новое жилье, даже лучше прежнего…

Так жаль себя!

А сейчас? К кому броситься за помощью?

Мать? Она начнет с упреков… Последние силы отнимет…

Анжела?

Не взглянув на часы, Ада пытается с ней связаться. Нет отзыва.

Стерва! Я всегда отвечаю на ее звонки, всегда иду ей навстречу, а она… Вот скажу Глебу, что это она заказала своему любовнику убийство Светки! Чтобы отомстить за любимую кузину… Пусть доказывает, что не виновата. А пока возится, оправдывается, глядишь, Глеба потеряет. Он увидит, какая она… неверная…

Карательные мысли подхлестывают желание действовать. Который час? Черт, начало восьмого… Рановато для звонков… Прямо в ночной рубашке Ада садится за компьютер… Зябнет, пока он включается… Быстро вскакивает, чтобы надеть домашнюю униформу, без которой не обойтись в неуютный весенний промежуток, когда отопление уже отключили, а квартира еще не прогрелась. Шерстяные леггинсы, шерстяные носки, шерстяная водолазка, все ярко-алого, победного цвета, который теперь — как знак беды…

Яндекс уже после набора трех букв “сня” услужливо предлагает формулировку: “снять квартиру в Москве без посредников”. И тут же выпадает: “По вашему запросу найдено слишком много объявлений. Пожалуйста, уточните параметры поиска”. Утоняю: однокомнатная квартира в районе… Какой район? Рядом с Анжелой, конечно!

Черт, тут все названия по алфавиту… Замоскворечье, Зюзиково, Зябликово… Куда ее Поварская входит? Нет, не пойму! Ладно, попробую через метро.

Пытаясь вернуться на исходную страницу, Ада случайно закрывает Интернет. Чертыхается, быстро повторяет все операции… Почему-то на запрос “метро “Баррикадная””, не боле десяти минут пехом”, выпадают квартиры на Ярославском шоссе, на Алтуфьевском, в Строгине… И цены… Все дороже, чем она сейчас платит… Платила… Плюс пятьдесят процентов за комиссию… А в комментах сколько историй беспардонного обмана!

За пять дней у меня ничего не получится!

Ада стучит кулаком по столу, вскакивает и бежит в ванную. Когда, когда этим всем заниматься?! Мне же работать надо! Один раз отменить клиентку — уже риск ее потерять. А тут необходимо своими глазами каждый вариант посмотреть. Чтобы наверняка. Обросла вещами… Не напереезжаешься.

С остервенением сорвав с себя одежду, она включает душ на полную катушку, встает под острые ледяные струи и кричит:

— А-а-а!

Легче не становится… Чернота, что внутри, никак не выходит наружу. И водой ее не смыть…

Может, тишина поможет? Но как ее добыть в городе? Воздух что в квартире, что снаружи, — весь исчерчен радиоволнами. Бьют, как плети… Соседское радио, крики жильцов с верхнего этажа — круглый день ссорятся… Визг тормозящих машин… Дети плачут… В метро сядет рядом какой-нибудь любитель тяжелого панк-рока, и всю дорогу из его наушников бьет по голове гулкое: “Бам-бам! Бум!” От этого можно отгородиться своей музыкой, правда, тогда пожилые тетки косо смотрят, отсаживаются, если есть куда… Неприятно, чувствуешь себя прокаженной… А одна, в дорогой, элегантной шляпке, надменно потребовала выключить плеер. Фиг ей!

Но самая утонченная пытка — мелодии мобильников. Они преследуют тебя везде — в транспорте, в магазине, на улице… Даже кино по телику спокойно теперь не посмотреть: там то и дело поет чей-то телефон… Всякий раз вздрагиваешь… Не сразу сообразишь, что это не тебя дозываются, что у тебя другая песня…

“Ада с тобой нам не надо — холодно в царстве теней”, — слышится из коридора.

Мокрая, голая, босоногая, Ада несется к телефону. Может, это спасение?

На табло высвечивается незнакомый номер. Уже хорошо. Вряд ли те, кто занесены в телефонную книжку, могут предложить помощь. Самоотверженность, отзывчивость редко встречается у женщин, готовых дорого платить за приведение себя, любимой, в товарный вид.

— Я вас слушаю… — самым медовым голосом произносит Ада самую интеллигентную, как ей кажется, фразу.

Всегда коробило, когда мать мгновенно переключала голос с грубости на елейность, с визга на спокойное сопрано, если в момент ругани кто-то звонил… И я — как она…

Правильно, что постаралась.... Это Глеб. Хочет встретиться… И зовет не в прокуратуру, а предлагает кофе выпить…

— Выбирайте место… где вам удобно. Через час? Не рано?..

Конечно, рано… Но Ада все равно соглашается. Вымылась уже, так что сборы недолги. За секунду в голове прокручиваются возможные варианты экипировки. Мужчины ненаблюдательны… вряд ли вспомнит, что вчера она была в этом же твидовом пиджаке. Зато идентифицирует сразу. Виделись-то всего раз. Хоть и следователь, но кто знает, какая у него зрительная память… Новая синяя футболка с вышитым тапирчиком на груди — фирменная вещь, не какой-нибудь ширпотреб — не помешает опознанию…

Как на крыльях — если не любви, то самой радужной надежды — Ада летит к метро. А что если Глеб… Я вскользь упомяну в разговоре, что мне некуда с квартиры съезжать, и он… Вдруг предложит свою жилплощадь… Там элементарно вдвоем разместиться! Двухкомнатная же квартира. Диван двуспальный, так что на первое время… Ну, шкаф прикупить и трюмо поставить, чтобы клиенток можно было на дому принимать. Когда он на дежурстве… Только когда его дома нет! Готовить ему буду, можно и на курсы пойти, всяким изыскам научиться, если он вдруг окажется гурманом…

Точно в назначенное время она врывается в “Макдоналдс” на “Электрозаводской”. Забегаловку в результате коротких переговоров предложил Глеб. Лучше бы что-то пошикарнее, но так даже проще… Зарплата у него, видимо, небольшая… взяток, может быть, не берет. И хорошо. Значит, жизнь с ним будет спокойная, не как на вулкане… Да он еще вполне может сделать карьеру! Блестящую! Я ему помогу!

Прямо с порога Ада замечает Глеба. Он привстает и машет ей рукой. Занял угловой, самый отдаленный столик. Хороший знак. Предполагает интимную встречу. Приходится лавировать между тесно наставленной мебелью, поэтому Ада усмиряет шаг. А так хочется побежать… И сердце бьется. Всем слышно?

Глеб привстает, здороваясь кивком головы. Темная челка подпрыгивает и падает на глаза. Волосы густые, здоровые… Обеими ладонями он убирает шевелюру назад… Какая рука красивая! Узкая, с тонкими пальцами… Ногти чистые, коротко остриженные, а не обгрызенные... Да за одно это в него нельзя не влюбиться!

— Я взял два больших макзавтрака… Вы же не успели поесть? — Глеб пододвигает к Аде поднос с едой, а сам продолжает спокойно жевать.

Красиво ест. С видимым кайфом отрезает один за другим сегменты сложного омлета и отправляет их в рот. А как у него с башмаками? Скосив взгляд под стол, Ада украдкой рассматривает начищенные темно-коричневые мокасины. Носки им под цвет, на тон темнее мягких фланелевых брюк.

— Вам не подходит? — реагирует он на замешательство Ады. — Что-нибудь другое взять? Диету блюдете? Зачем? — поощряет он взглядом.

Как-то очень внимательно он смотрит. Пронзительно…

Аде становится не по себе, но она отгоняет страх. Их так учат… издержки профессионализма. Хороший следователь должен уметь читать человека. Она торопливо нанизывает на вилку кусок своего омлета и несет его ко рту, но у самых губ он срывается и… бух ей на колени…

Глеб реагирует мгновенно: салфеткой вытирает свой нож, наклоняется к коленям Ады и, опираясь левой рукой о ее бедро, сковыривает белую бляшку с твидовой юбки. Потом ищет что-то, наклоняется к соседнему пустующему столу, берет оттуда солонку и всю ее высыпает на небольшое жирное пятно.

— Спасибо… — Ада очухивается не сразу.

Никто никогда еще не заботился так о ней. Быстро, ловко. Не сравнить с Витьком. Тот — жлоб… Всегда им был… И тогда, когда вместе жили, и теперь, когда за свою карьеру испугался.

Обычная, сковывающая настороженность сползает с нее — так под воздействием тепла враз отколупывается ледяная корка. Все заботы куда-то улетучиваются…

В голове перестает работать механизм, который включается, как только она вступает с кем-нибудь в контакт. Враждебность другого, чужого ей привычна… Устройство начинает анализировать, не объегоривает ли ее человек? Что ему нужно? Зачем он притворяется хорошим?

И вдруг — никакой подозрительности… Переход Глеба на “ты” — как награда… Все его вопросы кажутся ей естественными, бескорыстными. И, доедая омлет, она с готовностью вспоминает и вслух хронометрирует свой последний визит к Светлане. Тем более что убийцу-то нашли, и ее теперь никто подозревать не станет.

— Я просто испугалась… А когда убегала, то заметила, что твоя… — Чуть споткнувшись, Ада с удовольствием повторяет: — Твоя группа подъехала к дому. Конечно, я тогда не знала, что ты там. Тебя я не видела! — зачем-то обманывает она. — Тебя — не видела! — убеждает сама себя, хватая губами соломинку, торчащую из стакана с морковным соком.

И тут Глеб резко протягивает руку, словно специально подталкивает Адин локоть, и стакан опрокидывается. Удачно падает — на поднос.

— Извини меня… — совсем спокойно произносит он.

Как говорится — ни один мускул не дрогнул… Выдержка железная!

Ада с умилением наблюдает за Глебом. Вот он встает, подходит к стойке и платит за новый стакан сока. Сразу исправляет урон, который нанес.

— Ну, ты допивай, а я побегу. — Он ставит стакан на стол, уже не возвращаясь на свое место. — Созвонимся! — Пожав плечо Ады, выходит из кафе.

Опять одна…



46. Анжела

Утром Анжела просыпается в гостинице возле церкви Мадлен. Любимое место… Название отеля не знает, но точно поселилась возле знаменитого памятника французского классицизма. Как велела таксисту, так и привез. Пока поздним вечером, после бегства от Тапира, кружили по площади, заметила подсвеченные помпезные коринфские колонны, широченную лестницу, что ведет к портику фасада, пустую, — днем она усыпана французами, поедающими сэндвичи из пластиковых коробок. Сидят на ступеньках, как птицы на проводах, и клюют свои ланчи. Храм был посвящен победам армии Наполеона и поэтому расплатился за поражение в войне с Россией: в наказание его переделали в железнодорожный вокзал, первый в Париже. Восемь лет опалы. Легкой… Все же не сортир в алтаре, как было у нас, например, в Переславле-Залесском.

Голова не болит, руки-ноги шевелятся… Волшебна сила стресса! Как будто наново родилась! “Кх-кх…” Ну, кашель сразу не проходит… Он мне не помешает начать новую, правильную жизнь! Больше никаких животных в человеческом обличье не буду к себе подпускать.

Домой хочется…

Анжела вынимает малиновый нетбук — для поездок купила самый легкий из доступных, — и рыскает по Интернету. Может, это безобразие кончилось? Самолеты уже летают? Хотя вряд ли… Среди кучи ненужных пропущенных звонков на ее мобильнике — ни одного от авиакампании.

Увы, коллапс только нарастает… Надо выбираться отсюда по земле. Без помощи не обойтись. Но сперва завтрак. Пусть прямо сюда принесут.

Консьерж, услышав номер ее комнаты, передает телефонограмму от мадам Лавринец. Лаконичное сообщение: номер, по которому можно получить любую помощь… Вот человек! Не бомбардировала звонками-охами “как ты? что с тобой?”, отвечать на которые в больном состоянии — сущая пытка… Их задают для себя: чтобы было основание считать себя хорошим, участливым человеком. Вместо этого никчемного кудахтанья Катюха предлагает реальную помощь…

Анжела набирает указанный номер и называет себя.

— Вам уже лучше? — спрашивает ее по-русски приятный баритон. Этот приветливый голос она никогда не слышала. — Хотите в Париже остаться или лучше домой?

— А можно домой? — робко спрашивает Анжела. Сама не понимает, куда делась ее обычная надменность, которая надежно защищает от ненужных незнакомцев.

— Екатерина Ивановна заказала для вас билет на поезд. Сегодня вечером отходит… Его можно отменить, если…

— Еду! — перебивает Анжела. — Но у меня вещи в аэропорту… Комодик и два чемодана…

“Комодик и два чемодана…” От жалости к себе Анжела всхлипывает… И тем извещает собеседника о слезах, которые не видны по телефону.

— Нет проблем, Евгения Ильинична…

И хотя голос участливый, успокаивающий, Анжела вздрагивает… Пока баритон думает, как организовать доставку, она пытается оценить такое поименование… Издевка? Тапир, когда хотел ее уесть, всегда вспоминал имя-отчество, которые она давно уже поменяла…

— Оставьте квитанцию у консьержа… Я получу багаж и заеду за вами в двадцать ноль-ноль. А пока отдыхайте. Деньги у вас есть?

— Есть.

Все предусмотрел… Даже не заставил в номере сидеть, чтобы передать квитанцию…

Но “Евгения Ильинична”… Откуда откопали? И зачем?

А! Это просто Катюха по запарке назвала мое студенческое имя. Шик был такой — по имени-отчеству друг к другу обращаться.

Не все ворчать, надо и помолчать…

Одернув себя, Анжела пытается сообразить, как лучше всего воспользоваться нечаянно привалившим куском свободы. Дисциплинированно засесть за работу? Но впереди же сутки в поезде. Там и делать больше нечего…

Пойду-ка на улицу… Солнце приглашает… Похожу, сколько смогу… Отвоюю у Тапира Париж. Чтобы в темечко потом не било: тут мы с ним гуляли, тут обедали, сюда в гости ездили… Горькая приправа. Отрава.

Мой теперь город! Мой!

Жаль, что нездорова — в “Оранжери” бы подпитаться импрессионизмом, но для того, чтобы получать психологические дивиденды от настоящего искусств, нужно вложить хоть немного первоначальных средств… Окупается сторицей. Однако свежие силы сперва нужны, чтобы въехать, проникнуться…

Тапир никогда не ходил с ней в музеи. Скучно ему там — картины-то не продаются. Вот “Кристи” или “Сотбис” — туда он отправляется с удовольствием. Предвкушает торги. Азарт разумного вложения денег — это ему знакомо. Выбивается в лидеры потребления…

Не хочу больше жить по-ихнему! По работе приходится крутиться в этом сволочном мире, но ведь даже среди фашистов можно быть интеллигентным Штирлицем. Он по большому счету главнее всех мюллеров. И я тут разведчица, лазутчица. Благородство моя главная военная тайна.

Минут тридцать уходит на составление маршрута. Интернет помогает.

В туалет на дорожку и в путь… “В путь” задерживается: желудок поднимает небольшое, быстро прекращающееся восстание. Но в результате возникает проблема, трудно разрешимая в пятизвездочном отеле: здесь рядом с унитазом не ставят ершиков. Предполагается, что прислуга уберет. А что делать, если стыдно оставлять брызги на белейших, чистейших стенках фаянсового сосуда? Еще бывает, что горничные чистят его зубными щетками… Свой дорожный ершик Анжела в этот раз с собой не взяла: пребывание в гостинице не планировалось, а у Тапира они есть в каждом из трех туалетов. Так, где-то тут был карандаш… Анжела наматывает шматок трехслойной в цветочек бумаги на длинный стержень и делается на минуту “туалетным работником”, — из какого, кстати, фильма это выражение?

…Вечером, когда консьерж извещает Анжелу, что за ней приехали, ее состояние описывается формулой “усталая, но довольная”.

Стольким понаслаждалась! Заглянула в Лувр на свидание со своим собственным портретом кисти Жака Луи Давида. Жюли — Анжела… Даже имена у нас похожие. Если есть прошлая жизнь, то моя — точно была в теле мадам Рекамье. Смотришь на нее, босоногую, возлежащую на козетке, и уходит вся налипшая хренотень… К себе возвращаешься…

Чтобы сохранить наподольше эту ясность, пошла к выходу из музея, но по дороге взгляд зацепился за мужской портрет. Сперва заметила нижнюю часть картины: тонкие сильные пальцы, правая кисть покоится на лучевой кости левой руки… Глеб точно так же складывает руки… Жестикуляция, выдающая внутреннее состояние человека, — у него на минимуме. И лицо… Чуть удлиненный подбородок, изогнутая тонкая верхняя губа и припухшая нижняя, глубоко посаженные глаза… Издалека видишь только черноту. Подойду поближе, загляну в зрачки… Вылитый Глеб, но какой-то инфернальный… Автор — Франческо Франчабиджо, 1482 — 1525. Сорок три года прожил — столько, сколько сейчас Глебу…

Не хватало еще темного предчувствия! Усилием воли не прогнать… Силы нет. Но ходьба помогает. Прошлась по трем из восьми Больших бульваров. Не торопясь, с остановками. Развеяла негатив.

Наконец-то поглазела на дом тридцать два по бульвару Мадлен — там был салон мадам Рекамье. Когда-нибудь и у меня будет настоящий, престижный салон…

На бульваре имени монашек, которые носили коричневые хитоны с капюшонами, рассмотрела четырехэтажный дом номер тридцать пять. Модерн, который легко распознается и никогда не повторяется. А чтобы никто мимо не прошел, владелец двух верхних этажей фотограф Надар велел выкрасить оконные рамы в ярко-красный цвет, который со временем, конечно, потемнел и стал цветом бордо. Стоя на этом самом балконе в 1873 году Клод Моне написал свой знаменитый “Бульвар Капуцинок”. Через год, как раз в апреле тут в ателье открылась первая выставка импрессионистов. Картины Моне обозвали тогда обычной мазней.

На Итальянском бульваре успешно сопротивилась желанию заглянуть в бутики — жалко стало тратить на покупки и так невеликие силенки. Только полизала витрины, как говорят французы. И постаралась побыстрее заживить след в душе, оставленный единственным разом, когда Тапир предложил ей выбрать подарок в здешнем “Берберри”. “Тебе, дорогая, понадобится тренч и куртка, когда поедем в Англию”. Понравившийся плащ стоил столько… Она поскромничала и взяла только коричневую куртку с клетчатым нутром. Шофер Тапира потом заехал и оплатил обновку. Давно, давно это было…

Нагуляла аппетит. Ланч съела в легендарной “Ротонде”… Пришла в три часа. Поздновато для ланча по французским меркам, поэтому устриц уже не давали, но отлично подкрепило и взбодрило обжигающее эскарго под холодное белое. Правда, словно Тапир подмигнул, когда наткнулась в меню на Сант-Эмийонское “Шато ланжелюс” удачного 2005 года, которое он выбрал в первое свидание. Но не бери его — и никаких воспоминаний…

За одну прогулку очистила голову от неприятных, унизительных мыслей…

— Как вам повезло, Евгения Ильинична! — поддерживая Анжелу за локоть, быковатый коротко стриженный парень ведет ее к… черному джипу с тонированными стеклами.

Она приостанавливается, чтобы рассмотреть номер машины. Та самая… Так это он за ней присматривал, он ее спас? То есть это Катюхиных рук дело? Откуда она взяла, что меня надо охранять? Разве мне кто-то угрожает?!

— Европейцы еще несколько дней будут перестраховываться… — не обращая внимания на оторопь Анжелы, продолжает приятный баритон.

Говорливый охранник… Обычно Анжела сопротивляется панибратству прислуги: нельзя допускать, чтобы плебс считал тебя ровней. Но сейчас простоватый треп как бы сигнализирует, что ничего страшного не будет. Не надо бояться… Успокаивает же, когда врач говорит с больным о пустяках — значит, ужасный диагноз не подтвердился…

— Пепел от вулкана им, видите ли, мешает! Накаркают настоящую беду, помяните мое слово. Все это придумали, чтобы нажиться на наземном транспорте. Самолеты не летают, так цены на поезда и автобусы взлетели…



47. Глеб

Вовремя смылся, можно сказать, по-английски, убеждает себя Глеб, выходя из Макдоналдса. Поел сытно, выяснил, что хотел, глупость не сделал… А задержись я еще — от девицы вообще бы не отделаться.

Ада… Адская какая-то прилипчивость…

Может, и прилепиться разок? Посмотреть-потрогать, что там у нее и как? Рост хороший, темноволосая... На фоне всеобщего блондинства даже пикантно.

Нет! Пока лучше не рисковать! Запишет еще украдкой встречу на мобильник свой навороченный… Или Анжеле проболтается…

Женская мстительность так изобретательна! Действуют они хладнокровнее мужчин… И мотивы… Какими бы ни были причины, толкнувшие женщину на нарушение закона, практически всегда — на заднем или на переднем плане — стоит фигура мужчины: одна из-за мужа села, другая пострадала за любовь… Даже избавляясь от ребенка, женщина идет на жестокость чаще всего из-за мужчины.

Ну, я-то предупрежден! Не был и не буду ни объектом, ни субъектом женской мести! Анжела в этом смысле абсолютно безопасна.

Чтобы осмыслить чаемую безвредность Анжелы, Глеб замедляется, высматривает место и встает справа на одну из четырех свободных ступенек длинного эскалатора “Электрозаводской”. Парень, спускавшийся вслед за ним, проходит мимо и тоже пытается остановиться. Для этого ему приходится под ворчание втиснуться между двумя тетками с клетчатыми баулами. Как в сэндвиче: сверху пухлая булочка и снизу, а он, тонкая такая котлета, — между. Странно, что это ему так приспичило именно туда встать?

По инерции Глеб быстро додумывает насчет Анжелы: если ее не дергать без внятной ей мотивировки, ни к чему не принуждать, то безопасность гарантирована. Пусть не стопроцентная, но достаточная для того, чтобы отношения были комфортными.

Мечтал бы и дальше про Анжелу, перебирал бы ласкающие картинки встреч, но подсознание уже бьет тревогу…

За мной следят?

10:13, — фиксирует он время.

Невысокий парень по виду и одежде вполне подходит на роль сыщика. Глеб точно так же одевается, когда хочет быть незаметным: серая куртка с накинутым на голову капюшоном, джинсы невнятного цвета с вещевого рынка, черные ботинки…

Или только кажется, что следят?

Но Глеб-то знает, что подозрительность, свойственная профессии, раньше не проникала в его личную жизнь… Так что придется проверять.

Он сдвигается влево, сбегает с эскалатора по ступенькам, уже превращающимся в плоскую ленту, и, набрав скорость, спешит к платформе. На бегу резко оглядывается. Парень за ним. Непрофессионально действует… Но, может, обычный пассажир? Ему тоже в сторону “Кунцевской”. И то, что подозреваемый заходит в вагон через соседнюю дверь, тоже может быть простым совпадением…

На всякий случай Глеб садится на крайнее место рядом с входом-выходом — повезло, что оно свободно, — а когда магнитофон прокручивает: “Осторожно, двери закрываются, следующая станция…” — вскакивает и через смыкающиеся створки шмыг обратно на перрон. От него быстро удаляется прижатое к стеклу лицо, оформленное бессильной злобой, — теперь уж запомнится… С телефоном у правого уха. Разиня извещает, что упустил объект.

Перед кем отчитывается?

Что делать, блин?

Наверх выбираться? Слишком велика вероятность натолкнуться на Аду. Заметит, окликнет, прицепится…

Тут тоже долго топтаться нельзя — может, она уже спускается по эскалатору…

И ехать на следующем поезде небезопасно… Вдруг у тех, кто следит, схвачено метрошное видеонаблюдение?

В ловушке…

Мысли, как шарик пинг-понга, еще какое-то время бесполезно скачут от одной опаски к другой.

Усилием воли Глеб сосредотачивается. Да, плохо, что следят. Надо будет выяснить, кто и почему тратит на это средства. Причин может быть до фига. Совсем не обязательно, что это связано с последним убийством. Журналисты, бывает, следят за прокурорскими, кто-то из будущих или бывших подследственных может искать компромат, чтобы развалить дело… Время такое, провокационное… В общем, слежка сама по себе не страшна. На службу еду. Никакого секрета...

И уже не обращая внимания на окружающих, он заходит в полупустой вагон, садится на крайнее место возле торцевой двери, через которую виден следующий вагон, и, прикрыв глаза, старается вычислить, кто заказал слежку.

Первое, что приходит в голову — попал на крючок службе собственной безопасности…

Да нет, не может этого быть! — уговаривает себя Глеб и, не решаясь анализировать причины гипотетической слежки, находит спасительный аргумент: там работают профессиональнее… Их я бы не заметил…

Но проверить не помешает… Тем более что есть возможность. У него почти всегда есть кого попросить… Сказывается внутренняя установка на логичную коммуникацию.

Еще в юности, как только присмотрелся к себе и заметил, что к людям совсем не тянет, стал хладнокровно оценивать каждый навязанный контакт. Просят — делал, если видел, что человек способен на благодарность. Не материальную — денег, подарков не брал: ими откупаются и про тебя забывают… Нет, ему нужна была та признательность, которую можно… как бы положить в банк памяти, где со временем даже небольшой капитал дает ощутимые проценты… Ошибался, конечно, не без этого, но выгода все равно ощутима.

В телефонных именах быстро находит Милку — как раз недавно помог бывшей сокурснице. Перед дипломом она забеременела, ребенка родила вместо защиты, вот и приземлилась секретаршей у шефа службы собственной безопасности.

Примерно месяц назад вышла на него, чтобы посоветоваться насчет любимой свекрови. Старушка — психолог, дома принимает пациентов. И вдруг, ни с того ни с сего ее сосед снизу стал каждый день поджидать визитеров у входа в подъезд и осыпать их бранью. Рук не распускал, так что криминал не убойный. Но психованная элита — люди тонкие, клиентура у свекрови стала таять. Попробовала она его по-человечески урезонить — напоролась на оскорбления, от которых слегла с гипертоническим кризом. Никого беспокоить не хотела. Оклемавшись, сама обратилась в милицию. На общих основаниях. Там отмахнулись: мол, ничего со скандалистом поделать не можем. Нет оснований даже на трое суток его посадить. Матом-то не ругается, увечья не зафиксированы… Приватно посоветовали побить его как следует. Частным образом. “Ты представляешь, как мой хилый Егорка замахивается на этого амбала? — шептала в трубку напуганная Милка. — К нашим я не обращаюсь — у нас не принято… Помоги, лапа, я в долгу не останусь…”

Помоги… А сама ничего про подъездного террориста не знает. Ну, выяснил, что от того недавно ушла жена с дочерью. Вот и случился сдвиг по фазе.

В ближайшую пятницу, когда все расслаблены, Глеб в темных очках и неприметной одежде — почти невидимка, — спокойно забрал дочку хулигана с детсадовской прогулки. Дети доверчивы, а воспитательница, отвернувшись от детей, увлеченно ворковала по мобильнику. Приятно было почувствовать полную, никем не контролируемую власть над человеком… Жаль, что таким маленьким. Позвонил папаше из автомата, держа девочку за руку. Тот сперва онемел, а потом дрожащим голосом пообещал исправиться. “Клянусь! Чем угодно клянусь! Только Катеньку мою не испугайте…” Тьфу, слабак… Молодец среди овец… Чтобы закрепить искомый результат, Глеб привел ребенка к отцовскому дому. Послушная, спокойная девочка. Наверное, в мать, а не в отца… У нас с Анжелой такая же может получиться…

Сработало как надо. Не видно и не слышно его… И никому не пожаловался.

Так, Мила проверит, не ее ли контора им заинтересовалась. Но если не они, то кто?..

Бизяев…

Сколько ни отгонял это всесильное имя, а удержалось на периферии сознания… Раз уж вылезло, то надо действовать.

Поезд как раз выходит из подземелья на свет — подъезжает к неглубокой “Кунцевской”, где телефонная связь более-менее стабильна. Глеб вызывает своего противника. Перехватывает инициативу.

— Кто-кто? — переспрашивает сердитый голос. — Глеб Со-ро-кин… — повторяет Бизяев, скрывая удивление или даже растерянность за не слишком ловко демонстрируемым неузнаванием.

— Извините, Виктор Рюрикович… — холодно, нисколько не винясь, говорит Глеб. — Я, конечно, должен был сам сообщить вам о раскрытии убийства… убийства вашей дочери, — добавляет он после паузы. Добивает. — Но шеф… Он ведь вам звонил? Доложил подробности?

— Никаких деталей я не знаю! Ни одной! Мне замминистра звонил! Отрапортовал победно и все! Ничего о расследовании он не знает. А ты! Ты… — начинает повизгивать Бизяев.

Броня спокойствия пробита. Манипулировать же человеком, выведенным из себя, — дело техники. Главное — суметь промолчать. Тишина должна быть спокойная, как бы разреженная. Не блокирующая, а вытягивающая из человека информацию.

Глеб расслабляет мускулы, шагает небыстро, ритмично передвигает ноги. Слушает, как кипятится Бизяев:

— Да не верю я вашему расследованию! Ни на йоту не верю! Ты исчез! Анжела уехала! Подтверждает, что дело не чисто! Я сам, сам… без вас разберусь! Идите вы все!..

— Но Виктор Рюрикович… — Глеб накладывает свою мелодию прямо на матерок Бизяева. Нельзя допустить, чтоб тот отключился. — Вы можете меня принять сегодня вечером? Я сейчас на службе, подготовлю для вас все материалы… — говорит он немного меланхолично, не уговаривая, а словно укачивая собеседника.

— Когда?

— Думаю, часам к шести… если день без ЧП обойдется…

— Жду!

Трубку брякнул. Но пар-то выпустил.

Подходя к конторе, Глеб на всякий случай оглядывается. Хвоста точно нет.

Как-то напряжно стало… Все не предусмотришь… И от Анжелы никакой благодарности… Но кайф был. Был и остался. Есть за что платить.

Наобещал… А что показать Бизяеву, чтобы его нейтрализовать?

Но обдумывать некогда: как только Глеб входит во двор, его тут же окликают:

— Глеб! Сюда! Едем! На убийство!

Победная интонация Витька никого не коробит. Кому война, а кому — мать родна… Чтобы остаться работать в следственном комитете, нужно ампутировать способность сочувствия, сопереживания убитому и его родственникам. Тем более что в бытовухе чаще всего именно родственники и замешаны. Как и в этом, тыща первом и не последнем деле.

В тесной, но обустроенной на новый манер двухкомнатной квартире — труп женщины лет сорока и перевернутая мебель. Сын говорит: грабители убили мать и забрали все ценное. “Деньги в валюте и рублях, серьги… У мамы кое-что было…” Нервничает… Вроде естественная неадекватность, но… Телевизор на боку лежит. Белье из шкафа разбросано по полу.

— Женские лифчики-трусики… — замечает Витек, словно мышку за хвост держа бретельку кружевного изделия. — Юбки-кофты вынуты, а в комнате сына как будто никто и не пошарил… Присмотритесь к мальцу, — говорит он на ухо Глебу.

Это совет? Хочет подружиться?

— Занимайся своим делом! — Глеб поворачивается к Витьку спиной и выходит из квартиры.

Опросил соседей. Картина легко прояснилась. Нашли в конверте. Даже запрятать как следует не сообразил… Пятнадцатилетний наркоша убил свою мать. Слышали ее крики… Она не давала денег на дозу? Надеялась, что спасает сыночка?

К шести часам Глеб успел составить отчет, получить благодарность от шефа (второе дело за неделю раскрыто!), отксерить нужные документы, скачать в свою почту видеоклип Ады. Технически подготовился, а морально был в одном из лучших своих бойцовских состояний.

Для понта предупреждает Бизяева, что на полчаса задержится:

— ЧП как раз случилось… Убийство… Но я держу свое слово…

Если б не кабинет, не тот же антураж, то не узнал бы Бизяева. Смерть дочери, словно стремительный рак, подточила его. Костюм, явно новый, не поспел за похуданием своего обладателя. Загар, который буквально неделю назад выглядел победным отличием, теперь делает лицо больным, скукоженным, землистым…

Никакой жалости внутри Глеба не заводится. Наоборот… Кайф от морального трофея. Как-то же надо восстанавливать социальную справедливость! Теперь на своей шкуре Бизяев чувствует, что деньги и власть не обеспечивают стопроцентной защиты… Одного олигарха посадили, другого через дочь прищучили — глядишь, атмосфера освежится…

— Извините за опоздание… Только что с убийства, — говорит Глеб с порога. — Наркоман пробил голову своей матери… Сын убил мать. У них рано или поздно крышу сносит… Рано или поздно… — повторяет он медленно, как бы намекая папаше, что и его дочь, останься она жива, могла тоже замахнуться на кого-нибудь из родителей. Наркоманка ведь… — Вот результаты экспертизы… — Он протягивает Бизяеву приготовленные бумажки. — Но главное я хочу показать в компьютере. Интернет здесь, конечно, есть?

И пока Виктор Рюрикович изучает документы, притулившись за гостевым столом, — на том месте, где в прошлый раз сидела Анжела, Глеб устраивается за хозяйским прилавком. Кресло удобное, с ортопедическими изгибами, комп мгновенно реагирует на любой запрос, скорость отличная… Буквально через пару секунд он входит в свою почту и выуживает оттуда искомый клип. На большом экране сцена впечатляет… Так и просится в Интернет на всеобщее обозрение… Но анонимно выставить не получится — вычислят мгновенно. У органов на службе состоят самые крутые хакеры. Отслеживают любой адрес, с которого сделан вброс… Ради чего рисковать? Не стоит…

— Вот он, убийца вашей дочери! — Глеб разворачивает экран компьютера, чтобы Бизяев смог со своего места любоваться документальными съемками. Не стал покидать хозяйское кресло, чтобы, оказавшись за спиной Бизяева, как лакей, комментировать заснятое действо. — Петр Митрофанович Зонин по кличке “Зона”, объявлен во всероссийский розыск… Интерпол тоже оповещен… Но вряд ли он пересек границу…

— Это что, твое доказательство?! — кричит Бизяев, не досмотрев клип. Вскакивает из-за стола. Стул мешает, и он ногой яростно отшвыривает его. — Зачем этому отморозку убивать мою дочь? Какая у него может быть мотивация?!

— Вот это мы узнаем, когда его возьмем. — Пользуясь тем, что Бизяев меряет шагами свой огромный кабинет, Глеб остается в хозяйском кресле, сохраняя с его помощью приоритетную позицию. — Тут есть пара вполне разумных, логичных версий. Зонин может оказаться маньяком, который специализируется на молодых, хорошо упакованных мамашах… Или он получил заказ на этих двух женщин. Может быть, ваши враги таким образом хотели именно вас припугнуть, вам отомстить за что-то… Тем более что ваш зять совершенно точно замешан в первом убийстве. Желтая пресса и ваше имя связывает с убийством Мазур… Своеобразный дуплет ваших врагов: замарать имя и нанести урон… Покопайтесь в своем окружении. Лавринец явно в курсе… Все это, конечно, выяснится в самое ближайшее время…

Бизяев останавливается у своего стола и внимает Глебу, не перебивая… Стоит вполоборота — видимо, правое ухо у него лучше слышит… Хотя бы на время удалось подавить огонь противника… Закрепляя успех, Глеб встает и собирает все принесенные листки:

— Это рабочие материалы… Не имею права их оставлять… Будем на связи…

Трудно не скукожиться, держать прямой спину, пока преодолеваешь длинную дорогу до дубовой двери. Так и кажется, что хозяин кабинета сейчас сорвется с цепи.

Выйдя из кабинета, Глеб уже перестает сдерживаться и бегом несется по коридору, по лестнице, и даже на улице не сразу умеряет шаг. Заговорил Бизяева, но уговорил ли? Удалось ли перевести стрелки?

19:14, — по привычке фиксирует Глеб время. Как будто ставит точку, после которой начинается новый жизненный абзац.



48. Анжела

В которой посудине деготь побывает — и огнем не выжжешь…

Картинка, увиденная с порога спальни Тапира, то и дело всплывает под равномерный стук колес… Темнота за окном предательски подсовывает не зафиксированные тогда подробности… Обидно, больно… Брысь, брысь!

Вроде бы можно пережить… Обычный мужской левак… И я не без греха…

В кругу Анжелы такие ляпы легко заглаживаются шиншилловой шубой, “поршем” или бушароновским сетом из серег, колье и кольца, вроде того, который Олег подарил Нике…

Конечно, одно дело — другие. На чужую беду глядя, не казнятся. Второе дело — то, что втайне позволяешь себе… Но, оказывается, совсем третье — когда так поступают с тобой… Взгляд Тапира засел как нож в сердце. Никакого смущения, ноль виноватости… Наглое такое удовольствие… Мол, а ты что думала?

Я думала, что у нас джентльменский уговор: мы свободные люди, но мы вдвоем. Бережем друг друга от ненужной информации. Не обманываем, не скрываем, а именно бережем. Не так это просто… Все время следишь, чтобы никто из знакомых не видел тебя с кем не надо, чтобы не сплетничали, контролируешь себя даже после… в постели, когда тянет расслабиться и болтать все, что взбредет в голову. Эти каждочасные усилия — вот ее вклад в их союз. Бывший союз…

Удар, нанесенный Тапиром, словно взболтал всю жизнь Анжелы. С самого дна поднялась муть, про которую она, конечно, догадывалась, но о которой ни думать, ни знать не хотела.

Она опускает кожаную створку на вагонное окно, но это не помогает избавиться от отравного видения. Словно месть за то, что пока гуляла по Парижу, не вспоминала про Тапира.

“Если ничего не можешь поделать, то научись жить с болью. Перетерпи — и отпустит”, — говорила бабушка.

Анжела пробует переключить свои думы, но в одиночку это так трудно… Катюха малость перестаралась: сейчас бы не помешал хоть какой-нибудь попутчик. Пообсуждали бы небесный коллапс, порадовались тому, что повезло с билетами, нашлись бы общие знакомые — вагон-то самого первого класса, по-советски — СВ… Умный товарищ — половина дороги… А так одиночное комфортабельное купе кажется карцером, в котором придется просидеть почти двое суток. Именно что сидеть — с детства не могла уснуть в поезде. Сейчас попробовала — мука мученическая. Глаза закроешь, и Тапир как черт из табакерки выскакивает…

Нет, одной мне не справиться! С Никой бы покалякать… Она в самой аховой ситуации находит позитивную сторону. Находила… И умирала, наверное, просветленной: Ульяшу-то спасла… Даже не знаю, всех ли выловили, кто причастен? Приеду — первый звонок Глебу… Но сейчас… К кому сейчас кинуться?

Специально не глядя на часы, Анжела находит в своем мобильнике Катюхино имя. И хотя рывок импульсивный, но в голове сам собой складывается примерный план разговора. Спросить, с чего вдруг она организовала парижский присмотр? Не могла ведь знать, что заболею… И может, расколется насчет Тапира… Любой компромат на него поможет решиться на окончательную и бесповоротную ампутацию любовничка. Удалось бы его в душе убить… Хм, а физически… Вот возьму и Глеба попрошу! Он умелый, он сможет! Есть в нем что-то такое…

— Ты, надеюсь, в поезде? — бодро спрашивает Катюха. Никакой заминки, как будто заранее проснулась и ждала звонка.

— Спасибо тебе! Еду, еду! Миль пардон за поздний звонок. Несчастные тоже часов не наблюдают… — хорохорится Анжела. Всегда становится легче, как только слышишь мелодию, которую выпевает голос подруги — больше никто не умеет так интонировать самые простые слова. Отзывчивость — лекарство мгновенного действия… Помогает в себя вернуться… Выбил Тапир почву из-под ног. Сумел, гнида такая!

Всего несколько фраз — и ситуация обрисована. Деловые журналистские навыки в помощь. Но оказывается, для Катюхи это никакая не неожиданность.

— Мне так трудно было держать это в себе… — потерявшим звонкость голосом начинает подруга. — Но не могла я стать проводником… зла в твою жизнь… Мишка совсем недавно узнал, что одна из его собственных помощниц поучаствовала в подобной альковной сцене… А в Испании у Тапира есть бизнес-партнерша, с которой он, оказывается, как с тобой… Еще и ребенка только что с ней родил. Мы решили тебе рассказать, когда в Москву вернешься… А до этого Мишка попросил охранников из парижского филиала за тобой присмотреть… Правда, не столько из-за Тапира, сколько из-за Бизяева… Там у них какие-то неувязки в совместном бизнесе… У Тапира и Бизяева… А Мишка как посредник… Его насторожило, что Рюрикович насчет тебя копался. Они теперь черные метки посылают через близких людей…

Волна стыда, под которой тонет страх, накрывает Анжелу… Все знали… А я…

Как, должно быть, он смеялся в душе, когда я тормошила его насчет свадьбы… Чуть было платье не купила…

Но ведь это Тапир вызвал меня к себе, когда у него умер отец… “Только ты меня понимаешь, только ты можешь меня утешить…”

Господи, сколько раз объясняла безутешным подругам-брошенкам, что мужская инициатива абсолютно безответственна. Они могут сами начать кадреж, почти силком затащить в замужество… И ничего это не значит. Охотник сбил дичь, а жаркое из нее есть не обязательно.

Дура! Обычная баба-дура…

Но поток быстро отступает, с потрохами смывая остатки привязанности к Тапиру, уничтожая сожаления… Нельзя исцелить, так можно отрубить.

Образовавшаяся пустота кажется чистотой, почти стерильной… Жизнь возвращается в свое русло.

— Ты прямо спасла меня… — успевает начать Анжела.

Связь обрывается. Видимо, поезд проходит мимо какого-то засекреченного объекта… Но главное сказано… Что тут добавить? Сама Анжела никогда не рассыпается в витиеватых благодарностях, и других обрезает…

Она залезает под одеяло, поджимает ноги к животу, руки складывает у груди и под мерный стук колес, как под самую совершенную колыбельную, засыпает в позе эмбриона… Свят прилипнет, грех отлипнет…



49. Глеб

Звонок Анжелы застает Глеба на службе.

— Встретишь меня? Пожа-алста… Через два часа буду на Белорусском… По расписанию… Третий вагон. У меня комодик… машина нужна с багажником…

Без подсказки телефонного реестра не узнал бы ее голос… Дело даже не в помехах — понятно, в поезде едет… И не в хрипотце, вполне объяснимой при простуде или чем там она болела… Повадка у нее стала другая… Приятная… “Пожалуйста” совсем не прошлое, не надменное… Не “пожалста, поступай как знаешь”, а мягкое, уговаривающее… Чистая женственность, которой не было ни у матери, ни у Вики, и которой нет и не может быть у тех, с кем он имеет дело по службе.

— Конечно, встречу! Почту за честь! — выскакивает фигура речи, которую он никогда раньше не произносил. Высокопарность чуть снижена самоиронией. Но ерничанье не портит удовольствия чувствовать себя джентльменом.

Через два часа… Как это по-женски…

Глеб сразу переводит тающий срок на точное время прибытия поезда: 21:05. Она и возраст называет приблизительно, на данный момент, вместо того чтобы точно указать год рождения.

Так, нужен транспорт… Как все экономные люди, он на всякий случай копит чужие рецепты грамотного расходования денег. В самых разных областях можно выгадать. Из болтовни сослуживцев уловил, что для встреч приезжающих дешевле заказывать машину по телефону, чем пользоваться услугами тамошних барыг. По своим нуждам он на такси не ездит, вокзалы и аэропорты посещает только по служебной необходимости — в одиночку путешествовать не тянет… С Викой выбрался однажды в Турцию — давно, лет пять назад. Чужая жизнь оказалась чужда: раздражало, что где-то не так, как у нас… Лучше не знать… Да и выбивать отпуск — то еще удовольствие: преступники-то на каникулы не уходят…

Почти полчаса ушло на то, чтобы обзвонить несколько таксопарков. Самый дешевый не гарантировал машину в точный срок, так что пришлось довольствоваться тем, что подороже. Зато белые хризантемы, купленные у бабульки на Кунцевской, обошлись в два раза дешевле тех, что продаются в привокзальных киосках. Глеб успел прицениться, пока ждал поезда. Спрятал букет за спиной и спросил ради любопытства.

Осматривается на всякий случай. Хвоста не заметно. Если присматривал именно Бизяев, то, значит, отступил… Значит, я правильно к нему тогда съездил. А если служба собственной безопасности? Как будто в ответ на тревогу звонит мобильник. Сунув под мышку хрустящий кулек с цветами, Глеб немного суетливо вылавливает вибрирующую дощечку из правого брючного кармана. Милка…

— Что, что? — переспрашивает он.

Объявление об Анжелином поезде, прибывающем на первую платформу, заглушает отчет приятельницы. Но суть ясна — никто Глеба не разрабатывает. Никто.

Подбегая к третьему вагону, который почему-то оказывается в середине длиннющего состава, Глеб клянется себе, что больше никогда…

Ни-ког-да…

Попав в воронку вокзальной суеты, он уже не замечает ничего, что не относится к конечной цели. Надо встретить Анжелу и доставить ее к ней домой. Остальное — только помеха.

Пассажиры возбужденным ручейком вытекают из поезда и по платформе движутся к выходу в город, но из Анжелиного вагона они как будто капают, да еще и неритмично… Странно… Глеб нервно топчется рядом с проводницей, дожидаясь, когда можно будет войти внутрь. Наконец вскакивает на подножку, но в темноте тамбура появляется еще одна фигура. И это опять не Анжела. Не возвращаться же на землю! Он поднимается наверх и вжимается в стенку, чтобы пропустить незнакомую даму в шляпе, которая вежливо улыбается ему и оставляет в воздухе какой-то нездешний, заграничный запах свежести… После двух суток в поезде… Душ у них там есть, что ли? А я после дежурства…

И когда Анжела порывисто прижимается к нему и целует в губы, он не может расслабиться… Краем глаза оглядывает невиданное никогда купе с одним диваном, замечает узкую дверцу, которая, наверное, ведет в душевую, и не решается поднять руки даже для ритуального объятия, чтобы не выпустить наружу запах пота из подмышек.

— Какие чудные хризантемы! Больше всего их люблю! Спасибо, что приехал… Сядь, дай я на тебя посмотрю. — Не замечая зажатости Глеба, Анжела кладет букет на столик, садится к окну и шлепает ладошкой рядом с собой. — Ну, ты как?

— Там машина ждет… Пойдем, а? — стесняясь своей меркантильности и одновременно любуясь ее спокойствием, ее выпадением из всеобщей суеты, Глеб стоя ищет багаж. Чемодан, должно быть, под диваном, а где комодик? Выручает следовательская привычка смотреть наверх. Белая стенка, расписанная яркими маками, торчит на багажной полке под потолком. Он открывает лестничку, приделанную к двери, поднимается по ней и ловко достает не слишком большую и совсем не тяжелую деревянную коробку с тремя выдвижными ящичками, окутанную мягкими лентами. Из них же для транспортировки сделана специальная ручка. Чемодан огромный, но он легко катится и по ковровой дорожке, устилающей коридор, и по неровному асфальту платформы.

Тревога отпускает Глеба… В машине он приобнимает Анжелу…

Чем бы ее удивить?

— Вот, посмотри… — стараясь придать голосу скорбный тон, он достает мобильник, находит там клип, снятый свидетельницей, и демонстрирует его Анжеле, не выпуская телефон из своих рук.

— О господи! Бедная, бедная Ника! Его нашли?

Реакция Анжелы радует Глеба. В обморок не упала. Крепкая женщина! Чувствительная и деловая. Схватывает суть. Найти и наказать убийцу — это теперь главное. Не разнюнится, когда узнает, кто отомстил заказчику.

— Вот-вот найдем. Я сам поеду на задержание, где бы его ни обнаружили, — обещает Глеб.

Анжела молча берет его руку в свою, сжимает ее крепко и ласково… Ответственно держит…

И мужское сразу отходит на второй план, словно взрыхляя почву, на которой проклевывается прежде незнакомая Глебу родственность… Молчаливая, но крепкая связь…

— Я так устала… — Анжела скидывает туфли, переступив порог своей квартиры, и босиком идет к дивану. — Полежу чуток… Но ты не уйдешь?

Предлагает она так, что чувствуешь себя свободным: согласишься — отлично, нет — никакой обиды… трещинки не появится. Тем более что практической нужды в нем никакой: Анжелина помощница все приготовила к возвращению хозяйки. Даже длинненькие пирожки с капустой, еще теплые, вкусно пахучие, лежат розочкой на тарелке под льняной салфеткой.

И терпкое красное бордо из огромного серого чемодана улучшает настроение медленно, бережно, а не рывком, как водка или другие крепкие напитки. Располагает к откровенности…

— Я сама себе удивляюсь, — начинает Анжела после ненатужного, объединяющего молчания.

Оба чувствуют, что миновали какой-то важный оборонительный заслон — из тех, которые подсознательно выстраивает каждый человек, оберегая свою независимость.

— Вдруг расхотелось бороться… Работать, писать — да, это по-прежнему азартно, но ни с кем соревноваться уже не хочется… И так здорово от того, что все эти глянцевые прибамбасы в душу мне проникли, но там не залежались… Легко от них освободилась… — Анжела ставит свой красный бокал на сервировочный столик, ложится на бок, прижав одну ногу к животу, а вторую кладет на колени рядом сидящего Глеба. — И ты ведь тоже… Ты тоже сам по себе…

— Да, да… Я точно как ты… Я тоже освободился… Я только раз… только ради тебя… переступил…

И то, что Анжела не делает стойку, не уточняет, что и как, высвобождает ту картинку, которую он с тех пор ни разу не отваживался вспоминать полностью.



Как наяву Глеб видит себя у кухонного окна… Выжидает, когда во двор дома напротив с раздражающим “бип-бип” подъедет огромный оранжевый мусоровоз. Он быстро натягивает капюшон на голову и сбегает вниз со своего второго этажа. Как только неповоротливый грузовик замирает в воротах перед выездом в их узкий проулок без названия, загораживая будку охранников, Глеб под его прикрытием броском подбегает к подъезду соседского небоскреба и набирает на панели номер квартиры бизяевской дочки.

Застать ее врасплох, допросить без папаши и без адвоката… Он сразу предъявит ей свое обвинение, войдет со шнурком… Улика с убийства Вероники Мазур заставит ее по меньшей мере онеметь. Грамотно действовать — и она даст реальные зацепки!

Заготовленная причина визита не понадобилась — Светлана, беззаботно не спросив, кто и зачем пришел, открывает подъездную дверь. Ждет кого-то? Как бы не напороться на ее гостя… Но опасность только взбадривает… Значит, допросить надо быстро…

В скоростном лифте Глеб фиксирует время — 17:59 и осторожными неслышными шагами — специально выбрал бесшумные кроссовки, — подходит к квартирной двери… Открыто.

А дальше… Сучка с сумасшедшими глазами выскакивает из-за двери, направляет на него браунинг и, не предупредив, не прицелившись, начинает палить… Не профи. То ли впервые в жизни стреляет, то ли колес наглоталась. Он пытается заслониться шнурком… Нелепость… И теперь — кто или что раньше: ее пуля или этот нелепый шнурок…

Все три пули вылетают в распахнутое окно... Он бросается на пол, подсекает ей ноги… Но, уже упавшая с ним рядом, она не выпускает пистолет из рук. В ход идет шнурок…

Я не собирался ее убивать, я хотел чуть придушить и отнять у нее пистолет…

Шейные позвонки хрустнули как скорлупа королевской креветки — легкая и быстрая смерть… Бонус… Ничего личного.

Это самозащита, Анжела. Это ясно, Анжела. Ничего никому не докажешь. Ты должна понять, Анжела, что это совершенно ясно. Бизяев навалится на него всей своей мощью, сотрет в порошок, отряхнет руки, и будет жить как ни в чем не бывало. А вот если это останется тайной, то яд незнания будет каждодневно отравлять его благополучную олигархическую жизнь…

Так что надо принять меры.

Планировка квартиры ему знакома — полгода назад он с группой выезжал в точно такую же на пятом этаже. Там обнаружили таджика-гастарбайтера с проломленной головой. Передел ремонтного рынка…

Кухня, туалет, ванная, столовая… Пусто… Без сюрпризов… Ни одна дверь, ни одна половица не скрипнула… Качественно потрудились бизяевские работяги. На цыпочках Глеб возвращается и, надев резиновые перчатки, перетаскивает труп на середину комнаты. Стараясь не сломать еще не окоченевшие пальцы, вынимает браунинг и специальной спиртовой салфеткой тщательно протирает мертвые руки, чтобы никаких следов пороха не осталось. Сложности ему не нужны. Сует пистолетик в карман своей куртки, чтобы по дороге на службу от него грамотно избавиться. Закидывает шнурок на люстру… Быстрыми шагами вон из квартиры. Сбегая по черной лестнице, на ходу фиксирует время: 18:03. За четыре минуты управился, а кажется — вечность. Время остановилось, и чувства замерли. Ни страха, ни сожаления, ни радости. Невесомость, скорее приятная…



— Ради тебя… — повторяет Глеб, словно очнувшись. — От меня пришло отмщение…

— Да не выдумывай! — Анжела машет рукой, не поднимая головы с вышитой думки. — Тут специальных усилий не надо. Праведная месть обычно сама вызревает и материализуется…

— Сама? — раздражаясь, переспрашивает Глеб. — Да я… — запальчиво начинает он, но тут же обрывает себя. Лучше подождать, пока Анжела созреет… — Ты засыпаешь, — говорит он лживо-заботливым тоном, убирая ее ногу со своего бедра. — Завтра договорим. Я пойду…



50. Анжела

Анжела кутается в плед. Холодно. Глеб дверь за собой не захлопнул?

Она бежит в коридор, проверяет форточки… Все закрыто… Какой-то сквозняк возник… Метафизический… Не из-за бравады же Глеба! Не мог же он вправду… Чего только человек не придумает, чтобы произвести впечатление! Как его фантазия разыгралась! На секунду даже поверила… Не подозревала, что он такой выдумщик.

Но отмахнуться не получается. Что-то надо делать с новым знанием, с этой сумасшедшей версией…

Как в перевернутый бинокль на себя посмотрела… Это я ведь хотела, чтобы Светка сгинула… Я ему сказала: “Убила бы!” Больше никогда, никогда не буду смерть кликать!

Анжела включает компьютер, находит список тех, кому бы хотела отомстить, сбрасывает его в корзину и оттуда тоже вымарывает. Стыдно… Ясно как божий день, что ничего благородного, ничего возвышенного нет в чувстве мести. Примитивный, животный инстинкт, доставшийся по наследству от самых древних предков. Сгубить легко, да душе каково?

И у Глеба тоже порыв безответственный… Слова — и только! Передо мной хотел покрасоваться…

Уговоры не помогают… Вспоминается долгое молчание после его “только раз переступил”… Он как будто отключился. А потом… когда он произнес: “От меня пришло отмщение”. Лицо, его лицо, на котором зримо проявился характер. Глаза сузились, сверкнули… Лоб сморщился, а рот раскрылся в улыбке… Верхняя половина — наглядное зло, нижняя — безоглядная радость… Коктейль Молотова какой-то… И не притворяется, видно, что вот он — настоящий…

А я хотела…

Щеки горят… Стыдно за свои наивные мечты…

Но была же, была наша с ним сцепка! Его надежность… Никакой болтологии, никаких обещаний вместо поступков… Вот он и поступил? Нет-нет, я просто неправильно его поняла…

Но в памяти возникает Глебово: “Тайное знание — это такая сила! Как вечный двигатель…” Молчал, молчал и вдруг бормотнул, когда лежали рядом, потные… И снова молчок… Странно, как будто не молчал, а что-то рассказывал, про себя, не вслух…

Под душем она, конечно, доперла, что это чистое заблуждение. Знание существует только тогда, когда им можно поделиться… Да и человек не может сохранить ничего в тайне. В тайне от Бога…

А тогда я ему не возразила… Спорить с ним не хотелось… Мы с ним вообще почти не разговаривали…

Анжела изо всех сил топает босой ногой… Ой! Больно… Потирая оперированную пятку, она тянется к телефону. Мне надо знать! Иначе себя покалечу… Если что-то и можно выяснить, то только у Бизяева…

Найдя один из его звонков, не отвеченных, Анжела нажимает на вызов, мысленно заклиная: “Ответь! Ответь!” Отрывистое “алло!” — словно вброс адреналина. Быстро, без пауз, она начинает тараторить, преодолевая тяжелое, гневное дыхание вызвоненного абонента.

— Простите, что отключалась — я была в Париже. Больна в Париже. Только что вернулась. Мне сказали, что убийцу Вероники Мазур и вашей дочери вот-вот поймают…

— Кто сказал?

— Глеб Сорокин, следователь.

— И он, конечно, не сообщил вам, что человека, очень на него похожего, видели у дома Светланы… Как раз тогда, когда ее убили. Не сам ли он убил? Но почему? Какой мотив? Они точно не были знакомы! Есть вероятность, что он подбросил улику… шелковый шнур… чтобы отличиться… чтобы быстро раскрыть убийство… Маленькая возможность… Но скоро все выяснится. Мне доложили, что он сейчас едет на задержание рецидивиста…

— Прямо сейчас? Вы ничего не путаете?

— Нет! Почему такой вопрос? У вас другая информация?

Мгновение Анжела колеблется, не рассказать ли все Бизяеву? Горе перевернуло человека… Говорит сбивчиво, не процеживая информацию, как это раньше делал… Жаль его, так жаль…

Но все-таки осторожничает. Четко, уверенным голосом отвечает, что нет! Нет у нее никаких сведений. Закладывать того, на кого буквально полчаса тому назад она надеялась опереться в дальнейшей жизни, кого полюбила… Или придумала, что любит… Не буду! Низко, по-бабьи подло…

И Ника…

Мотив-то как раз у Глеба есть. Мне хотел помочь. За Нику отомстить бизяевскому клану. Виновны. Они все виновны.

— Ладно, свяжемся позже… — тусклым, потерянным голосом говорит Бизяев. Вспыхнула надежда все сейчас узнать и погасла.

И Анжела в раздрае… Пятка ноет, на сердце тяжесть…

Ради меня…

Нисколько не лестно.

Представляется: Глеб арестован. Допрос. Он хмуро, нераскаянно объясняет: не мог больше мириться с тем, что настоящие вдохновители убийств уходят от ответственности…

И ведь прав, прав!

Тошно от этой его правоты.

Сна ни в одном глазу. Послонявшись по квартире, Анжела снова садится за компьютер. Дел накопилось…

Открывает одно письмо, другое… Зовут… Вечеринка “Мартини”, презентация бутика на Рублевке, премьера новой модели “Порше”… Все кажется мелким, мелочным, нисколько не важным.

В ЖЖ, что ли, зайти?

“Я вернулась, — строчат по привычке пальцы. — С Тапиром покончено. Сейчас арестуют убийцу Ники… Но легче не становится. Месть, оказывается, совсем не греет…”

Пишет и тут же стирает. Не из боязни… Не хочется больше проливать душу. Кажется, что если оставишь все это варево в себе, то, может, в конце концов, приготовиться какая-то мысль — длинная, неоднозначная, обдумывая которую, осмысляешь свою жизнь. Какой-то выход из обступившей темноты появится…

Анжела сворачивает свой ЖЖ, и тут в новостях на домашней странице Яндекса обновляется первая строчка: “В дорожно-транспортном происшествии погиб следователь СК при прокуратуре Москвы…” Удар курсором по прочитанной фразе — и вот они, словно предвиденные подробности: “В Южном Бутове, на пересечении Варшавского шоссе и улицы Кирпичные выемки, на большой скорости столкнулись “мерседес” председателя Комитета Госдумы Бизяева, в котором был только шофер депутата, и “Лада-приора”, в которой кроме шофера находились следователь Сорокин и задержанный им преступник Петр Зонин. Все четверо погибли”.

По дважды не мрут, а однова не миновать.

Лучше мучиться, чем мучить.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Комментарии (1)
Геннадий Данилов 22.07.2012 21:51

До современного романа далековато. Тем не менее продолжать надо. у автора есть чувство времени. Реального. Подражать не желательно, особенно талантливому автору... Творческой удачи!

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1016 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru