litbook

Поэзия


Каким прекрасным был ушедший век...+5

* * *

На три вокзала перекупщику

снесу мобильный телефон.

За крышку слабую скрипучую

две сотни сразу скинет он.

 

- Вот это «гробик»! Помню-помню, -

барыга улыбнётся мне,

протрёт экран своей ладонью

из уваженья к старине.

 

И снова примется отстругивать

от символической цены

златую стружку, да поругивать,

как научили пацаны:

- Царапины, углы оббитые,

аккумулятор еле жив…

 

Мне ни к чему кормить обидами

такую радостную жизнь.

 

- Сто пятьдесят! - и лыбу давит

на ветерана моего,

и ни копейки не добавит

за то, что в памяти его.

 

Не надо этаких мульёнов.

Теперь уж он в кругу семьи

на книжной полке запылённой,

где спят солдатики мои.

 

* * *

Шаги слагая в километры и парсеки,

рыбалки славной так и не нашёл.

Так может, в прошлом были чище реки

и верно уж клевало хорошо?

 

Там, за чертой моих воспоминаний,

прадедушка, раскланявшись с водой,

спеша улов своей доставить маме,

мою прабабушку увидел молодой.

 

Но что поделать, если много раньше

ещё Аксаков горько отмечал

утерянную реками прозрачность

и что улов заметно измельчал.

 

И с каждым днём сильней меня тревожит,

что правнук мой, бродя по руслам рек,

помянет нас, прочувствовав до дрожи,

каким прекрасным был ушедший век.

 

КЛОУН

Покатился, сев на колесе

в цирка колизее,

едет, словно Цезарь в колеснице

в Колизея высохшей глазнице.

 

Крик: «Ура!» - и мчится по рядам,

зарыдал, от доктора удрал,

сам себя хватает как безумца -

не хватает сети и трезубца.

Если на него в упор смотреть,

в самом деле, он и жизнь и смерть.

 

Так и скачет - то калачик, то смычок,

то он крепко виноват, то ни при чём.

Под глазами клоуна – углём,

под ногами клоуна уклон;

красным бархатом обитая шкатулка,

в ней: жемчужина, монета и свистулька.

 

САШКА

Кто он был, откуда взялся,

толком знать никто не знал.

Только зря точили лясы:

«Мол, Сашок - один из нас».

 

И, шатаясь по субботам,

узнавали без труда:

«Это - Сашкина работа!

Так бы сам и лёг туда!»

 

Был он худ, немногословен

и покойников своих

засыпал так тихо, словно 

разбудить боялся их.

 

Словом, был одним из лучших

в деле скорбном и простом,

и его лишь в редкий случай

не просили сесть за стол.

 

Он сидел обычно с краю,

не отнекиваясь зря

и кивая,

как кивают,

если правду говорят.

 

ГУЛЛИВЕР

Как с гор, по заснеженным крышам

стекает на землю рассвет.

Двор тенью морозною дышит.

Скорее спешу на проспект

 

из арки. Слепящее солнце!

Гудки раздражённых машин,

а в свежем снегу узнаётся

сияние горных вершин.

 

Суровые снежные кручи

почти до плеча достают.

Над этой грядою могучей

как заворожённый стою,

 

любуюсь. Уступ за уступом –

маршрута звенящая нить.

И хочется стать лилипутом,

чтоб этот сугроб покорить.

 

В такие минуты мечтаю,

пусть даже ценою добра,

умчаться с гусиною стаей,

чтоб город затмила Гора.

 

Чтоб книг вдохновляясь примером,

ступив на нетронутый снег,

себя ощутить Гулливером

волшебной страны Бробдингнег.

 

* * *

На дороге женщина стоит,

«голосует» ночью на морозе.

Машет, словно дом ее горит.

Их вдоль трассы - целый паровозик.

 

Тормозим. У женщины лоток,

а на нём как ордена-медали

пряники. И жгучий ветерок

их позёмкой колкой заметает.

 

Тула, Тула, ты и впрямь герой!

Всё ещё печатаешь валюту,

что лежит заснеженной горой

ночью декабря на стуже лютой.

 

Я домой гостинцы привезу –

тульский пряник из-под самой Тулы,

где, не попадая зуб на зуб,

женщина стоит и ветер дует.

 

Ешьте, милые, родные, от души

(чайник закипит, и всё оттает)

за седую женщину в глуши,

что руками машет не взлетая.

 

* * *

Родились щенки на стройке

за вагончиком-столовой,

из восьми осталось трое:

чёрный, рыжий и соловый.

 

После длительной разборки

отобрали самых бойких

и кормили на убой.

Будь я пёс, меня б едва ли

вместе с ними отобрали.

Повезло мне, жизнь, с тобой.

 

Каждый день щенкам за праздник,

лучше всех - Курбан-байрам.

Ох, и жирный был баран.

Ох, и дёргался, проказник.

 

Срок придёт, и всем придётся

ехать в свой родной кишлак,

может, вспомнит кто питомцев:

где они теперь и как?

 

Дом растёт этаж в неделю.

Глядь, к весне - готовый дом.

Три дворняги (уж не те ли?)

сами смотрят: он – не он?

А на доме, словно ценник –

многозначный телефон.

 

* * *

Скребусь по зализанным скалам,

и, может, впервые за жизнь,

мне что-то душа подсказала.

Она мне сказала – держись!

 

Я буду. Я буду держаться

за добрую душу свою,

хоть издали может казаться,

что только на ней и стою.

 

Но всё, что недобрым и мёртвым

по жизни всплывало во мне,

вдруг стало отчётливо твёрдым

и скользким на этой стене.

 

* * *

Тёмная бабочка с белой каймой,

ты отчего так кружишь надо мной?

Не улетаешь и не садишься,

словно в невидимый купол стучишься.

 

Грешен я, грешен по вере любой!

Может, мы этим похожи с тобой?

Или ты ловишь за хриплым дыханьем

тяжкие мысли о покаянье?

 

Или я занял земли лоскуток,

мокрой спиною упав на цветок?

Рейтинг:

+5
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru