litbook

Поэзия


Когда душа становится прозреньем…+84

Когда душа становится прозреньем…

 

                                   *   *   *

И опять на песке блики белого-белого света,

И опять золотая небесно-невинная даль.

И светает в груди…

                         И душа по-над бренным воздета,

И парит над тобой то ли Родина, то ли печаль…

 

В мир открыты глаза, как у предка —

                                                 распахнуты вежды,

И под горлом клокочет:

                                   «Высокому не прекословь!»,

Сможешь — спрячь в кулачок

                          тот живительный лучик надежды,

Чтоб мерцала внутри то ли Родина, то ли любовь.

 

И придут времена,

                         когда слово в окно застучится,

И перо заскрипит, за собою строку торопя.

Что-то ухнет вдали…

               Но с тобой ничего не случится,

Хоть и целился враг то ли в Родину, то ли в тебя.

 

И приблизишься ты, хоть на шаг,

                                               но к заветному слову,

Что в дряхлеющем мире одно только и не старо.

Испугается ворог… Уйдёт подобру-поздорову…

Если будет здоровье… И всё-таки будет добро…

 

И тогда осенит, что последняя песня — не спета,

Что перо — это тоже звенящая, острая сталь,

Что опять на песке — блики белого-белого света,

И парит над тобой то ли Родина, то ли печаль.

 

 

                                    *   *   *

Темнеет к полудню…

                          Какой там ещё звездопад…

Всё в рытвинах небо, а в нём —

                                    будто бездна клокочет.

Себя вопрошаешь… С собой говоришь невпопад…

И кто-то под окнами воет, ревёт и хохочет.

 

По стылой Отчизне давно уж гуляет сквозняк,

И люди лихие гуляют давно по Отчизне.

Емелину печь на кирпичики Ванька-дурак

По пьянке разнёс…

                          И сегодня рыдает на тризне.

 

И хочется в детство. Туда, где горланит петух,

Где тополь дарит тебе жёлто-багряные длани,

Где чей-то фонарик в ночи помигал и потух…

И хочется к маме…

                           Как, Господи, хочется к маме!

 

Чтоб молвила мама:

                             «Вновь встретились наши пути.

Ты нынче не весел…

                           Не думай о всяческой дряни.

Всё видит Всевышний!.. Чуток посидишь — и иди,

Но съешь на дорожку

                            вот этот горяченький драник…»

 

Пойду… И услышав, как сосны скрипят на ветру,

Как ломится сиверко в окна, сгибая раструбы,

Я прежде, чем с хрипом

                                      средь бешеной вьюги умру,

Страну поцелую в давно посиневшие губы.

 

 

                            *   *   *

Служил у белых… Умница… Хирург.

А в сорок первом, с заградным отрядом,

Под Ленинградом пал за Петербург,

Всё ж для него не ставший Ленинградом.

 

А сын дожил… По Невскому бредёт

В ободранном пальто и старых бурках.

И Ленинградом Петербург зовёт —

Не говорите с ним о Петербурге!

 

Он с новым Петербургом не знаком,

Он про Финляндский… Броневик: «Эх, людцы!..»

И Медный всадник с тем броневиком

Который год никак не разминутся.

 

Так и текут — мир этот в мир иной —

Одна печаль, но разные дороги.

И чудятся над вздыбленной Невой

Два города… Два мира… Две тревоги…

 

 

                            *   *   *

Вот и снова метель…

Загудело в ночи, заревело.

Фонари ослепило, забило оплывшую щель.

Эти груди сугробов, как белое женское тело,

Только женское тело белее, чем эта метель.

Всё гудят в проводах

Чьи-то судьбы, забитые в строки:

«Тчк… Телеграмма…

Прости… Не звони… Тчк…»

Только низкие тучи и голос, и голос высокий,

Да шальная сосулька похожа на отсвет штыка.

А вглядишься в метель,

Видишь — грузные сучья провисли,

И тяжёлая наледь на каждой из хрупких ветвей.

Это белое буйство…

И чёрные-чёрные мысли…

Эта нежная снежность…

И снежная наледь на ней…

Повезёт, и дождусь —

                            вот и эта метель отгудела,

Отсвистала сквозь ветви,

                                     на время тропинок лишив.

Но позволив подумать —

                            вначале тайком и несмело, —

А потом всё уверенней: «Кажется, кажется жив…»

Возликует душа:

            «Просто жив… Ни отнять, ни прибавить…»

И опять телеграммы о чём-то толдачат взахлёб.

Солнце брызнет в зрачки…

И причём тут какая-то наледь,

На которой споткнёшься

                                   и рухнешь в тяжёлый сугроб?..

 

                                  *   *   *

Я опять, как всегда, побоялся обидеть природу,

И костёр затушил, и залил полуночный огонь.

И своё уронил отражение в звёздную воду,

И к воде потянулся, ладонь окуная в ладонь.

 

Золотая вода мне высокое что-то шептала,

И согласно кивали шептанию в такт камыши.

Был бескраен простор…

                                   Но и этого было мне мало,

И душой становились умолкшие струны души.

 

Думал, поздно гадать, разве вычислишь —

                                                             чёт или нечет,

Если жизнь — не ромашка,

                            где просто сорвать лепесток…

Но за дальней сосной то ли кочет стонал,

                                                            то ли кречет…

И рыдал ручеёк…

                        И никак нарыдаться не мог.

 

А куда это всё?

                      А куда вы?

                                 В какие Стожары?

Что бывает звучнее, чем тихо кружащийся лист?

Что бывает печальней, чем лебедь,

                                                           лишившийся пары,

И беззвучней гармони,

                                   коль в небо ушёл гармонист?

 

Чуть светало уже… И воды со звездою отведав,

Я ладонь осторожно извлёк из небесной руки.

Стало больше вопросов…

                                   И не было вовсе ответов…

Сухо щёлкал валежник,

                                   как будто взводились курки…

 

 

                                *   *   *

Когда в руках, в предчувствии сожженья,

Не рукопись, а рокопись дрожит,

А там, внутри, сомненья и со-мненья,

Созвучья несозвучий, боль и стыд.

И те слова, что горло замыкают

Намного раньше, чем замкнуть уста,

И неспроста созвучия рыдают,

Рыданиям созвучны неспроста.

И в тех столбцах, где сотканы иные —

Не наших дней страданья и слова,

Всё глуше ритм, всё чётче аритмия,

И снова правда вечно не права.

А что же мы? Зачем шнуруют пальцы

Сермяжку-папку рядышком с огнём?

Как холодно!.. Увидят постояльцы

Лишь кучку пепла… Это завтра… Днём…

И будут нервно дёргать то и дело

Худую дверь, подпёртую со зла.

И печь пуста… И слово не согрело.

И всё, чем жил — зола, зола, зола…

 

                                   *   *   *

Холодно…

          Сумрачно…

                        Выглянешь,

                                   а за окном — непогодина.

Свищет сквозь ветви смолёные ветер…

                                                           Черно от ворон.

Души, как псы одичалые.

Холодно…

         Сумрачно…

                      Родина…

В свете четыре сторонушки —

                                   ты-то в какой из сторон?

И ожидая Пришествия,

                                   и не страшась Вознесения,

Помню, звенят в поднебесии

                                   от просветленья ключи.

Вечер. Осенние сумерки. И настроенье осеннее.

Не докричаться до истины,

                                   так что кричи — не кричи…

То узелочек завяжется,

                                   то узелочек развяжется…

Что с тобой, тихая Родина,

                                   место невзгод и потерь?

То, что понять не дано тебе —

Всё непонятнее кажется,

Всё отдалённо-далёкое — вовсе далёко теперь.

Вовсе замолкли в отчаянье

                                   все петухи предрассветные.

Где соловьи? — А повывелись…

Летом — жарища и смрад.

Ночи твои одинокие,

Утра твои беспросветные…

Ворог попал в тебя, Родина,

                                               хоть и стрелял наугад.

Скрипнет журавль колодезный —

                                               и цепенеет от ужаса.

Горек туман над лощиною, лодка гниёт на мели.

Каждый — в своём одиночестве.

Листья осенние кружатся

И разлетаются в стороны, не долетев до земли.

 

 

                             *   *   *

Всех и прикрас, что схватишь оком…

Перекрывая ширью ширь,

Яснее в поле одиноком

Печаль…

          Предательство…

                                  Псалтирь…

 

Тревожа и мешаясь в мысли,

Напившись полночи сполна,

Над белым пологом нависли

Простор…

          Пространство…

                              Пелена…

 

А ты бредёшь…

                  И машет следом

Сосна, что встретил на пути.

И наст глубок…

                  И путь неведом.

И, в общем, некуда идти.

 

И только защищают звуки

Неясной музыки во мгле

От смертной лжи, от смертной муки,

От смертной жизни на земле.

 

И в миг, когда они прервутся,

От поднебесности устав, —

Успеть на окрик оглянуться,

Свой хриплый голос не узнав…

 

 

                             *   *   *

День отгорит.

                 Сомнение пройдёт.

Иным аршином жизнь тебя измерит.

Вновь кто-то — исповедуясь — солжёт,

И кровной клятве кто-то не поверит.

 

Иной простор…

                     Иные времена…

Надушенных платков теперь не дарят.

Здесь каждый знал, что отчая страна

В лицо — солжёт, но в спину — не ударит.

 

А что же ныне?

                     Как ни повернись,

А всё равно удар получишь в спину.

Жизнь Родины?..

                      Где Родина, где жизнь? —

Понять хотя бы в смертную годину.

 

И ту годину — нет, не торопя,

Себе б сказать, хоть свет давно не светел:

«Пусть Родина ударила тебя,

Но ты ударом в спину не ответил…»

                                      *   *   *

Прогорклое небо под серым осенним дождём,

И сколько ни мучись, напрасны все эти уроки.

Не надобно спешки…

                               Мы просто тебя подождём,

Как я поджидаю вот эти неспешные строки.

 

Закрыты ворота…

                        Другой бы сказал ворота

Забытая форточка будто бы бьётся в падучей.

Не то настроенье…

                         И морось ночная — не та,

И ты себя больше напраслиной этой не мучай.

 

Нам завтра по чёрной, по мокрой дороге идти,

Нам слушать и слушать, как чавкает эта дорога.

Дороги сойдутся…

                       Расходятся наши пути.

Вина не осталось…

                        И хлеба осталось не много.

 

Нахохлится ворон…

                           В ночи загудят провода.

Захлопнется дверца.

                             По-зимнему скрипнет телега.

И складочки лягут вокруг почерневшего рта,

Стемнеет в душе, ожидающей белого снега.

 

Случайный прохожий осклабится: «Волчая сыть…»

И спрячет под лацканы

                                    в матовых трещинках руки.

И странно, и пусто…

                           Но надобно, надобно жить,

Хоть небо прогоркло,

                         и в сердце — ни боли, ни муки…

 

 

                       *   *   *

Не ты ли там с кошёлкой рисовой

Бредёшь средь сумрака и лжи

И тихо молишь: «Не записывай

Слова… Заветное скажи…»?

 

Не ты ли это блузкой серою

Умеешь взоры погасить,

Безмолвно повторять: «Не верую…»,

Не лгать…

          Не плакать…

                         Не просить?..

 

Не ты ли это, взгляд потерянный

От лиц стараясь отвести,

Всегда одна… Шаги размеренны…

И камень пучится в горсти?

 

Не ты ли?.. Я с ведёрцем вылитым

Стою, тая свою вину,

И всё шепчу: «Не ты, не ты ли там?..»

А вижу Родину одну.

 

 

                                  *   *   *

И небо туманно,

                        и люди ушли на закат,

И мысли схлестнулись

                           в каком-то неведомом споре,

И вечер подлунный пустыми надеждами смят,

Что станут

       совсем безнадёжными мыслями вскоре.

 

И не о ком думать,

                            и не о чем,

                                                не о чем петь,

Последние веси куда-то бегут врассыпную.

А хочется всё же к обедне вначале поспеть,

И только потом отправляться на землю иную…

 

Как зыбко дыханье!

                            Как зыбок измученный свет,

Что нехотя льётся сквозь эту обвисшую штору…

И нету восторга, и ужаса, ужаса нет,

Что часто является в эту напрасную пору.

 

Всё замерло — ветви,

                                    пружина в стоящих часах,

Напрасный упрёк в обвинениях бывшему другу…

Засохшей полынью измученный воздух пропах,

И ворот застёгнут, да так, что дыханию туго.

 

Измята подушка…

                         Неубранный, с крошками, стол.

Чуть звякает время, сползая на мокрые блюдца.

Всё так же, как было…

                                   Но чудится — кто-то ушёл,

Захлопнул замок

                         и, конечно, не сможет вернуться.

 

 

                           *   *   *

Бледное солнце — наследие августа,

Женщины в серых платках без прикрас.

Я же молю: «Упаси их, пожалуйста,

Благослови же их, яблочный Спас!»

 

Пусть, как их бабушки, бродят с авоськами,

Пусть пунцовеют, коль им — о любви,

Пусть величаются Маньками, Фроськами…

Спасе!..

        Пожалуйста, благослови!

 

Яблоки сложат в кошёлочки белые,

Смотришь — кошёлки уже и полны.

Спелые груди, как яблоки спелые,

Только во взглядах — вина без вины.

 

И выступают походкою кроткою

К Храму, на час отойдя от печи.

Ходят такою же кроткой походкою

Белые ангелы в чёрной ночи.

 

Только у ангелов жизнь — не мучение,

Им ли — средь ужаса и суеты —

Стирку заканчивать по возвращению

И всё стоять и стоять у плиты?

 

После — в осколок зеркальный украдкою

Глянуть, поняв, что бег времени — лют.

Сладкие яблоки…

                      Время несладкое…

Русские женщины к Храму идут…

 

 

                        *   *   *

Всё опять, как всегда —

Ты свободна, я занят ненужным…

Всё опять, как обычно —

                                   обиды, тревоги, звонки.

Карандашик в руке,

В небесах самолётик недужный,

И идёшь поперёк, хоть удобней идти напрямки.

Снова день отгорел…

И в душе ничего не оставил —

Ни следа, ни зарубки, ни вкуса ворованных уст…

Хочешь правильно жить? —

Но ведь ты — исключенье из правил…

Вроде кости целы, а всё тело —

                                                  рассыпчатый хруст.

Другу плакать в жилет? —

Но жилеты сегодня не в моде…

Или истово Блока ночами читать и читать…

Всё известно давно.

Всё понятно… Всё сказано вроде…

Все печати стоят, в том числе — роковая печать.

А с печатью во лбу

Понимаешь — минувшее ложно,

Но минувшее это иначе никак не поймёшь.

И от лжи бесконечной

В душе бесконечно тревожно,

И от вечной тревоги в душе бесконечная ложь.

Так о чём говорить?

Дайте свет!.. Хоть бы капельку света,

Хоть бы тихую строчку,

Чтоб громко воскликнуть: «Живём!..»

Снова день отгорел.

Снова прелью несёт из кювета.

Да лукавая птица сорочит о чём-то своём.

 

 

                         *   *   *

                        Пусть скачет жених — не доскачет!

                        Чеченская пуля верна.

                                          Александр Блок, 1910 г.

 

Четвёртый час…

                       Едва чадит жасмин.

Бессонница…

                Рассвета поволока.

И чудится, что в мире ты один,

Кто этакой порой читает Блока.

 

Причём тут Блок?

                          Талантливый пиит,

Скончался молодым…

                              В своей постели.

Тем лучше — как Есенин, не убит,

Как Мандельштам, в ГУЛАГе не расстрелян.

 

У нас проблемы новые, свои,

И с блоковскими сходятся едва ли —

Кто пробовал то «золото аи»,

Кто незнакомкам розы шлёт в бокале?

 

Блок это Блок!..

                     Прозрение не лжёт,

Какие бы ветра вокруг ни дули.

Прошло столетье…

                        Вновь десятый год…

Не доскакал жених…

                               Чечня… 

                                        И пуля…

 

 

                              *   *   *

Жизнь моя, тюрьма моя…

                                    Поздние рассветы.

Тёмен полдень, тёмен день.

                                     И живёшь вчерне.

Всё, казалось, позабыл…

                               Спохватился: «Где ты?»

Не утопишь, хоть топлю, горечи в вине.

 

Двор…

      Дорожка до угла…. 

                                Нынче скользковато.

Поздоровался сосед, варежки не сняв.

Чья-то сумрачная тень на окне распята…

Коль распяли, что гадать —

                                     прав или не прав?..

 

Поболтаем…

           Ворочусь скользкою дорожкой,

Сброшу крошки со стола смятым рукавом…

Вдруг закашляюсь,

                         слегка поперхнувшись крошкой,

О себе подумав вдруг, будто о другом.

 

Задремлю…

            Приснишься ты — как тебе не сниться?

То ль во сне, то ль наяву — лица без конца.

Как руками ни маши — только лица, лица…

Лица, лица — ни в одном не узнать лица.

 

Пусть слегка нахохлен взгляд,

                                    не приходит слово…

Да кого волнует мой сумеречный взгляд?

Ночь бессонная опять — ничего такого,

Просто в стылом декабре яблони скрипят.

 

 

                         *   *   *

По белизне неслышно ускользая,

Неслышно растворяясь в белизне,

Пронзает вены музыка немая,

Больною кровью слышима вдвойне.

 

И вопреки тоске и непогоде,

И самому дыханью вопреки,

Неясный звук пришёл и не уходит,

А остальные звуки — далеки.

 

Неясный звук… Он слышится без пенья,

Пугая мрак загадкою двойной:

Когда душа становится прозреньем,

Когда прозренье сделалось душой?

 

 

                              *   *   *

В сердце бродят стихи…

Не поверишь, но всё ещё бродят.

Хоть поблекли афиши и поздние звёзды тихи.

И пора б не бродить,

                                   и пора б успокоиться вроде…

Но, как пенная брага, в предсердии бродят стихи.

 

И я — вечный батрак

                         всё того же презренного слова,

Что придёт и раздавит,

                                   а после — поднимет опять.

Всё пытаюсь писать…

                     Поднимаюсь и падаю снова,

Всё пишу и пишу те слова,

                                               что нельзя написать.

 

Что-то ухнет в ночи,

Полыхнёт на полнеба зарница,

И тяжёлое слово набухнет, как будто зерно.

Хоть пиши — не пиши,

                                    ничего и нигде не случится:

И душа отгорела,

                         и слову не верят давно.

 

И тропы не видать —

                           всё ухабы, разломы, овраги,

А скользя по оврагу,

                           не больно-то строчку шепнёшь…

Но не станет стихов —

                        и не станет ни хлеба, ни браги,

И померкнут рассветы, и рано осыплется рожь.

 

Потому и кричу, что до неба нельзя докричаться,

Потому и пытаюсь дозваться ушедших навек,

Что сквозь толщу веков

                           лишь зерно и строка золотятся,

Лишь с зерном и строкой понимаешь,

                                               что ты — человек…

 

 

                                   *   *   *

Я ещё не ушёл, оборвав скоротечные нити,

Недописанной строчкой

                        вконец поперхнувшись в ночи.

Я ещё не ушёл…

                        Так что вы ликовать не спешите,

И не вам я оставлю от вечной тревоги ключи.

 

Впрочем, вам ни к чему

                                      даже вечная эта тревога,

Что покинула строчка и может назад не придти.

К сокровенному слову одна —

                                               потайная —

                                                           дорога,

На неё не выводят окольные ваши пути.

 

И не надо твердить, что вы есть,

                                   а всё прочее — ложно,

Что умеете тайну болезной души разгадать.

Не тревожьте других,

                 если в душах у вас не тревожно —

Даже Каин не смоет с лица роковую печать.

 

Если лживы слова,

                          лживы будут и гимны, и свечи,

Будет лжив поминальный,

                        роскошно уставленный стол.

Позовёте меня — я услышу, но вам не отвечу…

И дрожите…

             И бойтесь…

                        И знайте, что я — не ушёл…

Рейтинг:

+84
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1003 автора
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru