litbook

Проза


Маленькая ситцевая коробочка+9

Две вещи мучили его безотчетно. Всю жизнь. И первая – зачем он здесь? И вторая – как это кончится?  

– С последней проще, - думал он, - узнаю, как все, когда время придет… И понял, что скоро. И забеспокоился.

- А воспоминания, что с ними?  

Похоже - единственное, что и позволено забрать с собой. Туда.

Ему представилась понурая очередь с узелками у турникета... И он, задрав голову, обшмыгал себя, как мент алкаша:

 - Всё, пустой, только они. Уж прости, какие есть. Других не нажил. Всё моё.  Без продуха. Я в них как в метро в «час пик».  Глянь, как банка под засол с огурцами. Вот доложат последний, пупырчатый,  дольют рассола и закатают.  

Иной раз, думал он, срежу леску с грузилом. Уйду вверх поплавком свободным; ничьим.   И  не дёрнут снизу, не клюнут в темечко.

  - А помнишь?..

- Да помню, помню… -   услужливо выскочит он, как черт из табакерки…

А вчера – догадался.

Он их  упакует, воспоминания эти, и пошлет туда, наложенным платежом; тихой скоростью. А  когда подоспеет, время его придет, посылочки  - на месте. Целехонькие. А он  тут хоть продохнет.   А как узнаю, -  думал он, скребя щетину опасной бритвой, –  что  время мое пришло? И слегка надавил лезвием бритвы под кадыком. Горизонтально. Обтер  полотенцем капельки проступившей крови на алой полоске.

-  Знак какой тебе будет?  Или, что? -  мусолил  он лицом перед отражением в зеркале, аккуратно укладывая лезвие в чёрный замшевый футлярчик на полке.

- К примеру, в четверг  утром, сидя с заспанным лицом на кровати, ты увидишь пыльный луч солнца из-за гардин на старом фото, том самом, над комодом, где ты и она и поймешь, что пора паковаться? Он подлил горячий кофе из белого фарфорового кофейника в маленькую чашку и намазал тонким слоем выскочившую из тостера гренку. Отхлебнул и поставил  чашку в блюдце.  И тот, брюнет в телевизоре, с напомаженными черными волосами поставил свою чашку в блюдце и потянулся за газетой.

- Джордж, дорогой, ты помнишь про вечер, - крикнул звонкий женский голос за кадром, - у нас театр, дорогой… 

В телевизоре раздались шаги, и в зеркале, у него над комодом, промелькнул  невнятный женский силуэт... Он и брюнет в телевизоре потянулись к своим чашкам.

- Хороший сериал, - подумал он и, привстав, взял с холодильника программку телепередач.

И в четверг утром, свесив ноги с кровати, он увидел пыльный луч из-за гардин на старом фото, том самом,  над комодом, и понял, что пора паковаться. Ближе к вечеру он вышел на улицу и вскоре вернулся со свертком упаковочной бумаги и веревок.  Выпил чашечку кофе и приступил к работе. Он аккуратно брал их, один за другим, куски своей жизни и, любовно повертев перед глазами, бережно упаковывал в хрустящий Крафт. И  плотно перетягивал  грубой пенькой. Как посылки на почте. Путь дальний. И клал обратно.  Себе в  Душу. Но это в конце. А сначала он, еле касаясь их пальцами, как очень дорогую хрупкую вещь, оборачивал в хрустящую фольгу,  а некоторые потом в дорогую, вощённую цветную бумагу и неумело перевязывал  ленточкой. Банты у него не получались.  

- Так и не научился, - он почему-то вспомнил девочку с крысиными хвостиками в огромных бантах, что изредка встречал в лифте. Девочка хорошая, но бледная.

- Нам раньше, - говорила её мать, полная невысокая женщина. А может и бабушка.

- Я знаю, - и он нажимал цифру «десять».

У него не было детей. Не сложилось. Да он похоже и не очень хотел.

История с бантами похоже его раздражала.

- Справлюсь, - думал он, - и подмигнул блондинке со стикера   на  холодильнике, с игриво согнутой рукой в локте и слоганом по нижней кромке: «We Can Do It», - «Я сделаю это».

- Для нее, они это любят, -  и он, задрав голову, представив, как она, там, потянет за наивный, детский бантик (здесь не  нужны  хитрые узлы)  и отступит.

 – Ой, что это, -  и войдет: в неясные вздохи, бормотания, сильный терпкий, настоянный на горячем морском ветру запах полыни; в слепящую под полуденным солнцем дорогу из размолотого в известь ракушечника.

 Войдёт в белые, с низовой обводкой жирной сажей саманные домики с  незабудковыми ставнями под пурпурными железными крышами с узорчатым коньком и  двумя жестяными голубями по бокам; в  гортанное воркование серебристой голубки по утрам на высокой, под самое небо, покосившейся антенне; в развалившийся, в конце сада, старый колодец, весь обсаженный кустами старой сирени; в  тревожные всхлипывания порывов ночного  ветра.

И оторопел, вспомнив, как всё это утопает в разлапистых абрикосовых деревьях, свечках неподвижных кипарисов за пыльными от дороги штакетниками. И над всем этим детским, полузабытым, игрушечным  - звенящий жаром, выцветший  купол неба с еле различимой точкой ястреба, наматывающего свои круги.
И когда осталась одна маленькая, продолговатая коробочка, он решил передохнуть.
 Снаружи, обтянутая голубым ситцем, внутри - она была отделана бархатом, цвета фламинго.

Он вспомнил, как долго искал именно эту, -  её любимые цвета. И это простое желтое кольцо с выбитыми внутри цифрами – «565».  Он было начал паковать и ее, но передумал.

- То, остальное, кому угодно. А это - вручу сам.

 Он даже представил, как подойдет к ней, там, и скажет:

 - Привет. А вот и я. Давно ждешь? Извини, задержался,  -  и протянет коробочку, - это тебе.

 И искоса, увидев свой жест в зеркале шифоньера, смутился, - ну и пусть… и, кряхтя, больно встал одним коленом на паркет и глупо вытянул перед собой этот «прелестный гробик  Барби». И та откроет.

- Как в кино… - скажет она.

- Правда смешно, - скажет она, - а знаешь, оказывается я ждала этого всю жизнь… Вот, дура…

- Не так долго, – он улыбнется. 

- А я знала, что ты тогда не решишься, - скажет она.
Он пожмет плечами:

 - … Подумаешь, всего одну жизнь  врозь, когда впереди вечность…

 И эта сентиментальная музыка… Он не помнил, из какого это фильма, но фильм ему нравился.

-  Похоже, немного пошло, - думал он, - но отчего-то стало так, по детски легко, что он неловко вскочил, смешно раскинул руки и  начал кружиться:

сначала медленно;

потом все быстрее;

потом еще быстрее.

И с совсем невозможной скоростью.

Как дервиш.

На самом деле он вращался медленно. Он был старый. Это комната, полная чужих людей в белых халатах вращалась очень быстро. Вокруг него.  

Его накрыли с головой простынёй и  два санитара, сноровисто спустив в лифте, затолкали носилки с ним в неряшливый, белый катафалк.

Он лежал на неудобной каталке и, трясясь в фургоне на ухабах, сжимал в руке ситцевую коробочку, ту самую, с улыбкой представляя лица тех, кому достанется  «остальное», - ну и пусть, не жалко…

И когда его голое, начинающее деревенеть тело, перегрузили в прозекторской с каталки на покрытый листом нержавейки стол, он внутренне понимающе ухмыльнулся, пытаясь нащупать спиной желобок для стока крови. И нащупав, неожиданно успокоился.

Деловитая обыденность сбивала с толку, и сколько он не шарил, не мог обнаружить внутри себя ни ужаса, ни смятения от  происходящего. И растерялся: он столько думал об этом, гнал этот кошмар, а оказалось всё так… Скучно. И он безразлично пялился в софиты над головой, не ощущая ни рези в широко открытых глазах, ни знобкого холодка в спине от стального листа.

- Это как ногу отсидеть, - думал он. Детский утренний сеанс. Ты сидишь в дермантиновом кресле, поджав левую ногу. Как всегда. И когда вспыхивал свет и ты, вместе со всеми вскакивал, то нога была, как деревянная. Помнишь? Как не твоя. И еще он вспомнил, как они с визгом раскачивали ряды кресел и как бегала, визжа, угомонявшая их билетёрша в синем халате, и кресла с грохотом падали вместе с ними… И вспомнил ту девочку с рыжими волосами; он почему-то всегда оказывался позади неё…. Кажется, её звали Аня? Или Надя?  Он не помнил. И растерянно улыбнулся…

- Вера,  глянь, а нашему то – хорошо. Короче, записывай: «…время 22.47. Возраст на вид шестьдесят. Попал по неотложке. 124 бригада. Обширный инфаркт. Признаков насильственной смерти нет. Смерть зафиксирована в 22.10, вследствии остановки сердца.  В пути. Диагноз – сердечная  недостаточность…» Записала?

- Да, записала, Геннадий Петрович.

- Ну и молодец. Пиши, Надежда: «… Морг при 156 гор.  больнице, врач Иванов Иван Никодимов. Точка…» Записала?

- Да, записала, Федор Степанович.

 - Пиши дальше: «… Произвожу вскрытие грудной полости…», - и он с силой провел брюшным скальпелем по нарисованной  красной полосе от гортани до паха. С сухим шелестом. Словно по промасленной папиросной бумаге.

 - Любовь, спишь?  Тампоны  и зажимы. – И с хрустом разъял две половины, как спелый арбуз.                                                

- Ой, Сергей Валентинович,  что это?

А  был он внутри, как банка со шпротами, нашпигован  коробочками: большими, маленькими и совсем малюсенькими; завернутыми в Крафт, фольгу и цветную бумагу; перевязанными шёлковыми, атласными и кисейными ленточками.

Тот надрезал одну.

- Ой, Эдуард Яковлевич, что это?

А было там внутри, как небо на закате. Черная кромка деревьев, на бардовом, слева, за грудиной. Освещенные последними лучами  алые мазанки, на сиреново-черном, бархатном. Луна, откушенной антоновкой, справа, в паху, тихо покачивалась.

Тот надрезал еще одну. И пошел к раковине руки мыть.

- Ой, Захар Петрович, что это?

А было там внутри, как сверкающее золотом море на рассвете, рассеченное точно мечом, изумрудным лучом солнца.  

И на фоне моря (как раньше на задниках приморских фотомастерских) два силуэта: мужчина и женщина. Женщина стоит неподвижно, а мужчина  перед ней на колене и протягивает ей что-то...

- Софья, ну давай, как обычно: всю эту хрень  из него в таз, и хлороформом трехпроцентным  брюшину  промой; и третьим стежком, без выкрутасов,  на живую нитку, не на подиум, - крикнул он ей, от дверей, стягивая грязный халат и запихивая его в бак.

- Ой, Сергей Васильевич, что это?

Из-под простыни выскользнула рука покойника, как варёное яичко из скорлупы.

- Что там?

- Коробка, красивая…

- Если что серьезное, в ординаторскую, а так, себе бери, если охота. Не будет отдавать, - он стянул с головы медицинскую шапочку и, кинув следом в бак, оправил волосы, - сломай безымянный и указательный. Поняла? Давай, давай! И по-быстрому, там еще двое в коридоре ждут, скучают. Готовь.  И помни, ты одна. Выручай. У меня сегодня «женский день», благоверная в театр тащит. Давай, радость моя. Я в курилке, если что…

 

Москва (2008) - СПБ (2011) - Москва (2012)

Рейтинг:

+9
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1015 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru