litbook

Поэзия


Материнство0

 
«…Мы ещё Некрасова знавали,

Мы ещё «Калинушку» певали,

Мы ещё не начинали жить…»

(Павел Васильев)

1

Ещё ребёнок не родился,

Но так явить себя стремился,

Что не давал ночами спать...

И мать, пока ещё не мать,

В предощущенье материнства

Руками слушала таинство,

Что предстояло ей создать.

И плакала, и улыбалась,

И с жизнью навек расставалась,

И слушала в себе опять

Того, кто не давал ей спать.

 

В окно квартиры коммунальной

Луна заглядывала тайно,

Боясь покой нарушить сна.

А женщина была печальна,

И счастлива была она.

И так пленительно и чудно

Ворочался в ней кто-то трудно,

Уже стеснённый в мире том,

Где он не знает об ином,

Что потихоньку забывалось,

Что в одиночестве осталась,

Что в одиночестве растить

Того, кто так стремится жить,

Кому тесны её одёжки,

Чьи беспокойно нежны ножки,

Кто — это Он. И с Ним — она.

А что ушёл — её вина:

Когда б любила бесконечно,

То согласилась бы, конечно,

Что им не потянуть втроём,

Что не последний день живём,

Что...

— Замолчи! — она сказала.

И бросилась на покрывало,

Когда ушёл Он навсегда.

А в небе, знать того не знала,

Сама себя вдруг наказала,

Сгоревши, блеклая звезда.

 

2

Зато другая разгоралась...

Она слезами заливалась,

Но слезы высохли, когда

Пронзила боль низ живота.

«Там кто — малыш или малышка?» —

Она прислушивалась, низко

Склонившись, чтобы боль унять.

И материнство отвечало,

Что кто там — это значит мало,

Пусть сын, пусть дочь...

Была бы мать —

Родное ей оберегать.

А бережёного, известно,

Бог охраняет повсеместно.

А Бог есть Жизнь. И жизни для

Создала женщину Земля...

 

Осколки школьного ученья,

Интуитивное прозренье,

Природы зов, природы дар,

Самопожертвованья жар,

Инстинкт, Волконская княгиня —

Всё это совместилось ныне,

Смешалось в сердце и в душе.

И, в сладкой слушая тревоге

Толчки, она молила: «Боги!

Скажите: может быть, уже?!»

И не рожденье торопила...

Она б ещё дитё носила,

Но так устала слышать вслед:

«Брюхатая — в семнадцать лет!

Детдомовцы — они такие...

Что им традиции святые?

Как кошка, с кем попало спит!

Ещё подхватишь этот... СПИД!..

Вот раньше девки в эти годы

Не ведали такой свободы,

И думали про слово «sex»,

Что так зовут заморский кекс...»

 

(Да, раньше слова «sex» не знали,

И секс любовью не считали,

Но приносили в подолу,

Не к вашему скажу столу.

Теперь пора совсем не та —

Не мажут дёгтем ворота...)

Однако толку нет в сравненьях,

Коль речь идёт о поколеньях.

У каждого в окне свой свет, —

Пусть дальше движется сюжет.

 

3

А дверью выше в доме том

Жила ровесница с ребёнком.

Возможно, Нина. Или Томка...

Без мужа...

Только мать с отцом

Её прикрыли, как щитом.

И те же нравные соседки

Совали выблядку конфетки,

Как пчёлки вились: жу-жу-жу, —

Над крытой пологом коляской,

Дитё одаривая лаской.

(Дитё, конечно, ни при чём.)

И думала девчонка наша

С красивым именем Наташа:

«И я сотру вражды межу,

Когда своё дитё рожу...»

 

Пока же в спину ей глядели,

Как будто расстрелять хотели.

И горбилась её спина —

Так тяжела была вина

Безвинной в этом грешном мире,

Что удавилась бы в сортире,

Когда б была совсем одна,

Когда бы не несла под сердцем

Того, чьи острые коленца

Бьют изнутри в её живот...

Она жива — и он живёт!

 

А двор смотрел, как амбразура,

И помня, что была цензура,

Шипел: «Для полного ажура

Ей выдать жёлтый бы билет,

Легальный чтоб кордебалет.

А над окошком, где ютится,

Чтоб далеко был виден свет,

Фонарь повесить красной птицей:

Кто жаждет, может завалиться,

Лишь малолеткам хода нет, —

Пусть платит обществу налог

За каждый с кем-нибудь урок!»

И кто-то, всем на радость, глядь, —

Ей на окошке вывел: «Блядь!»

Она стекло ножом скоблила,

И ацетоном обварила,

Скребла ногтями, наждаком,

Но был подлец не дураком —

Не пожалел, скотина, краски

Особой, импортной закваски.

И выставить пришлось стекло...

Теперь к ней в комнату текло,

Когда дождь сыпал за окошком,

И наглая влезала кошка

(а может, это был и кот), —

Смотрела, щурясь жёлтым глазом:

«Ах, ты жива ещё, зараза?

Смотрите-ка, ещё живёт!..»

И, видимо, сама оглохла,

Когда орала: «Не подохла!» —

Оповещая дом и двор.

Иначе, если б услыхала,

И кошки сердце разорвало

Молящее: «За что позор?!»

 

4

Спасибо, принесла фанерку

Ей девочка — не пионерка:

Старушка юная в платочке,

Баптистки, всем известной, дочка:

«Вы, тётя, Бога не гневите,

Вы, тётя, к ночи приходите,

Вам мама скажет, как вам жити.

И вам у нас найдётся место,

Поскольку вы Христа невеста,

И наша кровная сестра,

Хотя живёте без креста...»

В ответ услышала девчонка:

«Пришла бы, да не вижу толка.

И, знаешь, мой молельный дом...»

И замолчала, животом

К кроватной спинке прислонясь

И про себя тому молясь,

Кто так явить себя стремился,

Хотя ещё и не родился...

 

Вздохнула девочка так тяжко,

Как будто бы она, бедняжка,

В такой же влипла переплёт...

И больше в гости не идёт.

5

Декретный отпуск на исходе,

Никто проведать не приходит —

Ни райсобес и ни местком,

Ни депутат, ни участковый,

Ни просто шапочный знакомый...

Ни тот, о ком скорбит тайком,

Кто так любил её, казалось,

Что ничего не оставалось,

Как лишь довериться во всём,

Принять в себя, принявши в дом,

Пускай сей дом и коммунальный,

Со злой старухою скандальной,

С соседом — липким стариком,

С бездетной парою за стенкой:

Она — Шварцгольц, он — Иванченко, —

Что сыплят соль ей в суп, смеясь,

На общей кухне не таясь:

«Пусть знает, сука, коммуналки,

Дитё интернационалки!» —

Как возвеличили детдом

Без подозрения о том.

 

6

А там, в детдоме, помнит ясно,

Жизнь не казалась ей напрасной,

Там говорили: «Впереди

Для вас открыты все пути!»

И был, конечно, каждый рад,

Когда вручили аттестат:

«Любая не страшна стена:

Вам всем родителем — страна!»

 

«Прощай, до встречи, однокашник!» —

И пятьдесят рублей в загашник.

И впрямь, открыты все пути:

Куда пошёл — туда иди...

Спасибо, правда, исполкому —

Дал комнату дитю детдома.

(А исполкомом, без новаций,

Любого встречного спроси,

Конторы всех администраций

Зовут, как прежде, на Руси.)

 

Хотела дальше бы учиться,

Да оказалось, что не птица:

Когда не сеешь и не жнёшь,

Конечно, сразу не помрёшь,

Но что оставишь жизнь досрочно,

Гадать не стоит — это точно.

Медаль из золочёной меди

Украли, видимо, соседи.

И, как мечталось, не в артистки —

Пошла она в телеграфистки...

 

7

Ах, телеграфная страда!

Дежурства днём, ночные бденья.

А в телеграммах — нетерпенье,

Беда и радость без стыда.

 

«Хороним...» — скорбная из Пскова.

«Прости...» — взывают к омичу.

А эта — срочная — сурова:

«Хоть вешайся — не прилечу!»

От демократа в Кремль: «Спаситель!»

От коммуниста: «Дерьмократ!»

«Простите, девушка...» — Учитель?

(уж очень вежливый спроситель.)

«Нельзя бесплатную?..» — солдат.

А этот — тощ, небрит и хмурен, —

Но по фамилии — Бабурин.

А тот, кто с тросточкой и слеп, —

Похоже, истинный нардеп...

(С фамилией по цвету чёрной,

В движенье и на речь проворный.)

 

Как мир жесток! Как мир отзывчив!

Как всё смешалось в мире вдруг!

Улыбчивый стал неулыбчив,

А бывший враг — внезапно друг.

Любовь и ненависть в обнимку

На телеграфном берегу...

Старушка молит: «Где ты, сынку?..»

Забрили в армию кровинку...

Пропал иголкою в стогу...

И — точно выстрел по стране:

«Ваш сын находится в Чечне...»

Девчонка сбросила косынку:

«Нет, я так больше не могу!»

 

«Чего взрываешься? — не порох!

Переживать нам на шиша?» —

Начальнице давно за сорок,

Ей наплевать на этот морок,

Она зевает не спеша...

 

В семнадцать на волне приёма

Девичья трудится душа...

Душа в семнадцать нараспашку,

Всем сострадая и скорбя...

Её вгоняют тут же в краску

Три слова: «Я люблю тебя!»

Какие три великих слова,

Как удивительно звучат!..

Она их шепчет вновь и снова,

Она сама любить готова,

Да вот не к ней амуры мчат...

И от себя тайком, украдкой,

Не ведая любовных драм,

Она мечтает в дрёме сладкой,

Как ей приносят, такой гадкой,

Одну из этих телеграмм...

 

Нет телеграммы. Не приносят.

И вряд ли, видно, принесут.

Случайность встреч косою косит

Любовь, какую очень ждут.

8

Она ждала — и повстречала,

Споткнувшись в уличной пыли,

Того, кто поддержал сначала,

Чтобы на землю не упала,

А позже бросил...

 

«Натали!» —

Он звал её, целуя руку...

А позже томно просвещал:

«Так Пушкин называл супругу...»

(Хотя Наташей для него

Жена была, по письмам судя,

Да не до писем нынче людям,

Пусть Пушкина и самого.)

 

И дальше девочке вещал

Цинично, хоть и правда это,

Что много женщин у поэта

Имелось. И что тот писал

Не только «чудное мгновенье»,

Что и иное есть «творенье»,

Всё той же Керн посвящено,

Но о другом совсем оно:

«У Анны Керны ноги скверны», —

Цитируя поэта верно,

Он глупой девочке шептал.

 

Но лучше б, право, промолчал,

И сам себя в поэтах числя:

И у великих могут мысли

Быть самых низменных начал.

Поэт не тем, что в брюках, важен —

На уровне замочных скважин.

(Кому и важен в них процесс —

Так это лишь для поэтесс,

Рифмующих «цветочки — ночки».

А для моей, к примеру, дочки

Поэт — в штанах он или нет, —

Как Бог явившийся, — ПОЭТ!), —

Замечу от себя, поэта,

Отягощая ткань сюжета,

Предвидя критиков скулёж

За этот, скажут, выпендрёж.

А поэтесс, предвижу, взбесят

Три строчки в скобках. И они

Собак всех на меня повесят...

За рифму слабую — штаны.

А в общем я сказать намерен

Про поэтесс уныло всем,

Что у поэзии, уверен,

Лицо не женское совсем...

Однако я отвлёкся — точно,

Хотя не скрою — почему:

В отверстье скважины замочной

Смотреть, читатель, ни к чему.

Нам всё известно в этом мире,

Под этой старою Луной,

Какая вечному в квартире

Была в свидетелях одной.

 

...Он девочке стихи читал.

И в шею, ниже целовал...

Семнадцати девчонке лет,

Простите выраженье это,

Запудрит мозг и не поэт,

Представившийся ей поэтом.

 

9

И всё же, повторись всё вновь,

Она бы бросилась в любовь

(как с вышки пляжа городского,

где бдит спасатель вод сурово),

Испить желая счастье снова

С тем, кто мерещился родным,

Кто так тобой одной любим!

В ком захотелось увидать

Отца, одновременно мать,

Кто, словно брат и как сестра,

И муж — пускай и до утра.

Так мало было прежде  ласки...

«Хватило б денег для коляски...

Купить успею, терпит срок...

А ты поспи, поспи, мой Бог!

Поспи, уймись — ведь двое нас.

А люди — я прощаю вас,

Как мать с отцом, каких не знаю,

Но почему-то вспоминаю

Всё чаще — даже наяву...

Спасибо им, что я живу.

Ведь без меня с моей судьбой

Был мир не полон бы тобой...», —

Она ребёнку говорила,

Которого боготворила,

Пусть не родился он пока,

Но лишь её наверняка.

(Установление отцовства —

Мужской, известно всем, каприз,

Который, на мой взгляд, уродство

Мужское, а не благородство,

На фоне судмедэкспертиз...)

 

Ещё ребёнок не родился,

Но так явить себя стремился,

Что не давал ночами спать.

И мать, пока ещё не мать,

В предощущенье материнства

Руками слушала таинство,

Что предстояло ей создать.

И плакала, и улыбалась,

И с жизнью навек расставалась,

И слушала в себе опять

Того, кто не давал ей спать.

 

ЭПИЛОГ

Пролога нет. Но, видит Бог,

Его заменит эпилог...

 

Когда б не автора причуда,

А может, даже произвол,

Не ставил точку бы, покуда

Всё до развязки не довёл.

И всем на радость в эпилоге,

Насколько бы хватило сил,

Мир коммунальный и убогий

Соцреализмом расцветил.

Тогда бы нравные соседки,

Кто били словом, как ножом,

Добрее стали к малолетке...

Как к той, кто выше этажом.

И, проявляя благородство

(росли ведь тоже без отцов),

Рожденье нового сиротства

Букетом встретили б цветов.

И на такси муниципальном

Наташу повезли потом,

И, словно в кадре величальном,

Крестины праздновал бы дом...

Потом старуха с ложки чайной

Младенцу завтрак бы дала...

(Она не злой и не скандальной

И прежде, видимо, была.)

А те, кто маялись за стенкой,

Мешок потратив с солью весь, —

Шварцгольц с супругом Иванченко

Младенцу бы варили смесь.

А липкий старикан, кто гаже

Наташе всех в квартире был,

Теперь ребёночка Наташи,

Как внука б своего любил.

А позже — вовсе happy end —

Отец явился бы в момент:

«Прости меня, любовь моя!..» —

И полной стала бы семья...

 

Увы, в России образцом —

Семья, не полная отцом.

Увы, в квартирах коммунальных

(в них автор горького испил!)

И наяву, и в мыслях тайных, —

Здесь каждый каждого б убил!

(И лучше сразу удавиться,

Когда нельзя уединиться.

И униженья ниже нет,

Чем ждать черёд свой в туалет.)

 

Не потому ль живём так жалко

В разброде помыслов и вер,

Что вновь в России коммуналка,

Как было в СССР?!

Опять, без всяких ВЧК,

Мы ждём всеобщего толчка...

(Не только в смысле туалетном,

Но и ему эквивалентном:

Толчок — как рынок, как базар,

Толчок — как свыше чей-то дар,

Как рай всеобщий — коммунизм,

Как в рай пинком — в капитализм.)

И каждый жаждет первым влезть,

Теряя совесть, стыд и честь.

Не до Наташи в мире этом,

Таких Наташ не счесть в стране,

Хотя не зря она сюжетом

В сюжете, а не в стороне.

 

И эпилог — не эпатаж,

Как и Наташа — не мираж:

«Осколки школьного ученья,

Интуитивное прозренье,

Природы зов, природы дар,

Самопожертвованья жар,

Инстинкт, Волконская княгиня —

Всё это совместилось ныне,

Смешалось в сердце и в душе.

И, в сладкой слушая тревоге

Толчки, она молила: «Боги!

Скажите: может быть, уже?!»

 

Да, и другие есть толчки...

(Снимите, господа, очки!

Протрите стёкла замшей жадной.

На них не кровь ещё — харчки

Толпы, пока не беспощадной...

Я не для рифмы про очки,

Чтоб было складно про толчки,

Как, скажем, при землетрясенье,

С которым схоже и рожденье...)

Как у Наташи. Нет в них свинства.

Они — как воздух, отчий дым,

Как дел и замыслов единство,

Как где-то вечный Третий Рим...

 

Дай, Бог, России материнство!

 

А разродится — поглядим...

 

Ведь без тебя с твоей судьбой

Был мир не полон бы тобой,

Россия...

 

Брошена Наташа...

Но ей недолго быть одной.  

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 998 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru