litbook

Поэзия


Этот снег никогда не растает. Стихотворения+5

***

 

Недалеко от Северных Ворот,

под солнцем субтропического юга

задумчивая девочка живет,

которой в полнолунье снится вьюга.


Январь ещё не зимний, а февраль

уже не зимний месяц в Туркестане...

И девочка, тая в глазах печаль,

живет предощущеньем расставаний.


Она твердит: «Перед глазами стой,

заветный край, хоть я того не стою,

не знойной страстной южной красотой,

но северной суровою красою!..»


И к южной равнодушная весне,

упрямо просит маму на досуге:

«О мама, мама, расскажи про снег!

Напой мне, мама, песню русской вьюги!..


Свяжи платок мне, мамочка, мой друг,

из оренбургской невесомой пряжи...»

Ну а у мамы вечный недосуг.

И мама отмахнется: «Вьюга свяжет.


Не все ж по трубам ей рыдать навзрыд!

Пускай себя в трудах житейских скажет –

небесный пух спрядет и убелит,

воздушных петель для платка навяжет...»


Ах этот вьюгой вязанный платок,

который в праздник надевают бабы!..

Он покрывает непролазь дорог –

колдобины, и ямы, и ухабы.


Седины покрывает... Бабий век,

увы, в России так недолго длится.

Но девочка измыслила побег.

И ей суровый русский север снится.


Там, где, как встарь, седая от невзгод,

сна-отдыха и устали не зная,

старуха-вьюга петли вяжет-вьёт

и бабушкины песни напевает.

 


***



Когда хоронили Россию мою

Помпезно, согласно и чинно,

Поникшие в сбившемся ратном строю,

Рыдали поэты-мужчины.


Забросив свои боевые клинки,

Прощались с Россией навеки.

В плену безутешной сыновней тоски

В гробу закрывали ей веки.


Сиротской слезой орошали они

Родные ракиты-берёзы…

А я? Что же я?

Бог меня сохрани!

Я лишь утирала им слёзы.


«Хоть сабля востра, да мечу не сестра…» -

Уныло кривились мужчины,

Когда намекала я им, что пора

В бою поразвеять кручину.


И вновь поминальный гранёный стакан

Горючей слезой закусили.

И так порешили – лишь тот атаман,

Кто слёзней скорбит по России.


А что же Россия?

Поминки поправ,

Восстав из хрустального гроба,

Она сквозь кордоны кержацких застав

Сокрылась в былинных чащобах.


Ведомая светом скорбящих свечей,

Ушла, не попомнив обиды,

На звон потайных кладенцовых мечей

От скорбной своей панихиды.


А я? Что же я?

На распутье стою

И слёзы друзьям утираю…

Не лучше ль погибнуть в неравном бою,

Чем вживе погинуть в родимом краю,

У гроба пустого рыдая?..


Хоть сабля востра, да мечу – не сестра,

Но верному слову – сестрица.

И коли приспела лихая пора,

Пусть Вера Руси пригодится!

 


***



Песню и плач переплавили и перепутали

(знамо, на Волге на то отродясь мастаки!)

девка, идущая замуж,

метель в неприкаянной удали,

певчие в храме,

бредущие вдаль бурлаки.


Вкруг аналой обходя даже об руку с милыми,

плачем заране – опять в русском небе ни зги.

Русская воля закатными писана вилами

по жигулевской стремнине в районе Самарской Луки.


У атамана Барбоши спроси, сколь сладка она, волюшка?

Лишь усмехнётся печально в ответ гулевой атаман.

Свистнет в три пальца, буй-ветром закатится в полюшко

и поминай яко звали...

Ан явится снова незван!


Заревом вспыхнет опять гость желанный-непрошенный.

Что бы податься за Камень за волюшкой горькой? Так нет!

Кровью исходит рассвет над Поляной Барбошиной.

Заревом-кровью исходит над нею рассвет.


...Волга родная, какого ни попадя аспида

встарь прибивало волною к высоким твоим берегам.

Вверх до Валдая да вниз до могучего Каспия

песни об этом поются – аж слёзы текут по щекам.

 


СКАЗ О ВОЛГЕ


Плывущая вдаль по просторам как пава

И речь заводящая издалека,

Собой не тончава, зато величава

Кормилица русская Волга-река.


По чуду рождения ты – тверитянка.

Слегка по-казански скуласта лицом.

С Ростовом и Суздалем ты, угличанка,

Помолвлена злат-заповедным кольцом.


Как встарь, по-бурлацки ворочаешь баржи –

Они и шумят, и коптят, и дымят…

Нет-нет да порой замутится от сажи

Твой, матушка, неба взыскующий взгляд.


Устанешь под вечер… Позволила б только

Водицы испить с дорогого лица.

Работница Волга, заботница Волга,

Красавица Волга, сказительница…


Покуда студёной водицы вкушаю,

Мне шепчут о чём-то своём камыши.

Лениво закат за рекой догорает,

И перья хребтовые кажут ерши.


О матушка-Волга, не будь так сурова!

Устав от речей балаболки-ручья,

Опять срифмовать не сумевши ни слова,

К тебе на поклон заявилася я.


Мила твоя речь о былинных верховьях,

О том, как роднишься с Москвою-рекой

И как в астраханских твоих понизовьях

Цветёт дивный лотос, омытый зарёй.


Прости-не взыщи, не могу по-иному

Я речь издаля заводить-затевать…

Усну близ тебя, ну а ты мне сквозь дрёму

Все лучшие песни нашепчешь опять!

 


***

Ворчит, проснувшись по весне, Вазуза,

таская с шумом льдины до утра:

«Мне Волга – просто лишняя обуза.

И уж никак не старшая сестра!


Пора вставать, а ей и горя мало.

Покуда я тружусь, забыв о сне,

она под белоснежным одеялом

ещё не шелохнулась по весне.


Ну до чего сильна поспать сестрица!

Я вся в трудах, а ей и невдомёк.

Всем прочим сёстрам нечего дивиться,

что всех нас шире стала поперёк.


До морюшка Хвалынского далёко...

Я первой встала, пусть она лежит.

Поди, забыла уговор наш строгий –

главнее та, что первой добежит...»


Вот так – ворча, бурча и задыхаясь –

Вазуза-речка шустро вдаль текла.

Свою пустую суетную зависть

осилить и дорогой не могла.


...И вот, хоть пробуждалась очень долго

царевною, привыкшею ко сну,

небесной синью полыхнула Волга

и призвала с небес на Русь весну.


Крутя турбины и таская грузы,

слагая песни, Волга вдаль плыла.

И долгий путь завистницы-Вазузы

играючи за день перемогла.


Не выронила бранного словечка,

поскольку им с сестрицей по пути.

Но царственно себя Вазузе-речке

позволила до моря донести.

 


З А С Т О Л Ь Н А Я  Б О Г А Т Ы Р С К А Я

(БАЛЛАДА О СЕМИ БОГАТЫРЯХ)


Стою, озирая родные просторы,

и с Богом беседу веду:

- О дай же мне, Господи, точку опоры –

что перевернуть, я найду!


Что это за жалкая торба пустая

лежит-не сворохнется здесь?

Маманя родная! То ж – тяга земная,

родимой сторонушки весть!


Не скрянется торба, с родимой землёю

сроднясь с незапамятных пор.

Поди, разлучи их! – занятье пустое,

будь даже ты сам Святогор!


Пред солнышком-князем,

пред чинным боярством,

пред всем богатырством честным

не он ли вчерась на пиру похвалялся,

что мне не соперничать с ним?


Ан нет! Не горазд Святогор похваляться.

О том кого хочешь спроси.

Ему недосуг по пирам прохлаждаться,

пока супостат на Руси.


А мы на пиру после жаркого боя

сошлись, одолевши врага.

Не дорого нам угощенье хмельное –

а княжья нам честь дорога.


Медок княженецкий во братину лился...

Алеша Попович младой

то силой, то напуском дерзко кичился,

Микула женой чернобровой хвалился,

Чурила – злачёной уздой.


Добрыня Никитич и тот не сдержался:

из ножен свой выхватил меч –

мечом-кладенцом потрясал-похвалялся,

держа богатырскую речь.


Но всех переплюнул Михайла Казарин –

калёные стрелы достал.

Хвалился – Михайлушка в том не бездарен! –

какую почём сторговал.


Перёную белым пером лебединым

сумел сторговать за пятак.

Перёную сизым пером соколиным –

за рупь, а дешевле никак!


Вельми на подсчеты Михайлушка прыток,

не по-богатырски умён.

Коль биться-ратиться – себе не в убыток,

таков у Михайлы закон!


Ишь как распалился!.. Похлеще закуски

хмельной княженецкий медок –

болярин ли ты, богатырь святорусский,

не хошь, а повалишься с ног!


Всласть будешь хвалиться смазливой женою,

несметной-несчётной казной,

червлёным щитом, золочёной уздою,

избой, под конек расписной.


Что проку? Разлюбит жена молодая.

Тебя принесут на щите.

Несчётной отецкой казною владая,

под старость умрёшь в нищете.


Твой конь златоуздый падёт под тобою.

В болото стрела угодит.

Лягушка окажется Бабой Ягою –

тебя извести захотит.


Тогда, коль недоля приспела такая,

к родимой земле припади.

И, щедро слезами её окропляя,

окрепни у ней на груди.


...Поклон вам земной, богатырство-боярство,

я вас осуждать не берусь.

Ан мне самолучшее в мире богатство –

родимая матушка-Русь!


С того и молчу, не боясь показаться

без роду, без племени я,

что всуе, за кубком, не смею касаться

священного имя Ея.

 


***

Скоро выпадет снег и смиришься: надеяться нечего

на посулы тепла от лукавой поры золотой.

Станешь споро метать из печи духовитое печиво...

Разве ж было такое возможно холодной голодной весной?


Нет, не зря подъедушкою и побирушкою

величали хозяйки весну, заглянув по весне в хлебный ларь.

Угощая детей по сусекам сметённой ватрушкою.

Обратясь к караваю: «Поклон тебе, хлебушко-царь!»


Без поклона не вынешь его из печи,

без молитвы опара не строится,

без знамения крестного в горло не лезет кусок...

До чего хороши калачи и ватрушки на Троицу –

ешь от пуза, да только потом затяни поясок.


Затяни поясок – ну не всё ж тебе времечко сытое!

Щедрый лишь на советы, нагрянет бесхлебный июнь:

«Нет ли жита, в амбаре случайно забытого?

Загляни-ка в амбар, в закрома опустелые дунь...»


И опять недосуг посидеть-погрустить у оконышка.

И опять – двадцать пять! – в услуженьи у хлеба ходить.

По амбарам его соскребать до последнего зёрнышка,

делать хлебу помин, чтоб с почётом его проводить.


А потом недосуг любоваться цветущей пшеницею.

Вновь пора засучать рукава, словно пращуры встарь...

Золотая пора хлебороба поющею жницею,

пот смахнувши со лба, возглашает:

«Хвала тебе, хлеб-государь!»


Он, неспешно царь-колосом во поле вызревший в золото,

был с земными поклонами собран в царь-сноп, что тяжёл.

Положённый в семейный закром и на мельнице смолотый,

водружался на стол, превращая последний – в престол.

 


***

Назад откинув чуб ковыльный свой,

испив смиренья русской иордани,

презрев земной ожесточённый бой,

какой от неба ты взыскуешь дани?


Почто, ответь, и Бога не гневи,

пришёл шеломом черпать вдохновенья

для битвы, для молитвы, для любви

в Пучай-реке печали и забвенья?


Когда шагнёшь по грудь в Пучай-реку

и на курганах встрепенутся враны,

тогда не пожелаешь и врагу

пить из неё и омывать в ней раны.


И выйдет из себя, круша брега,

и вспять рванётся супротив теченья

Пучай-река перед лицом врага,

мостящего мосты с ожесточеньем.


Что вороги мостили день деньской,

она волною за ночь размывает...

И потому спокойною такой

и величавой поутру бывает.

 


***

О Россия моя, что случилось с тобой?

Этот снег никогда не растает!

Ну а если растает – увижу с тоской:

вновь из отчей земли прорастает


там, где прежде шумела трава-одолень,

врачевавшая русские раны,

прорастает лихая трава-одурень,

полоня и луга и поляны.


Что за страшная здесь прокатилась орда,

повенчав мою отчину с горем,

что не только пшеница, но и лебеда

сведены оказались под корень?


Да не выкурит нас из родных деревень

дурь-трава, что хужей супостата!

Прежде вили из этой травы-одурень

мы не только морские канаты!


Нас враги не однажды пытали на слом,

и не раз смерть косая косила...

Как сумела скрутить неразвязным узлом

Русь Святую змеиная сила?


Всё дано нам от Бога – и статность, и ширь...

Нашу удаль никто не обузит.

Где тот Муромец, где тот Илья-богатырь,

что предательский узел разрубит?

Рейтинг:

+5
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1015 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru