litbook

Проза


"Миусское". Сказка в 2-х частях+24

Часть 1

– Вот и мы, мама, – женщина говорит нарочито громко. На вид ей – лет сорок. На женщине серое, обуженное полупальто и синий, в крупный горох, крепдешиновый платок на шее. На ногах чёрные боты на каблучке.

– Сейчас развяжем косыночку и войдём, – поворачивается она к мальчику, – Сашенька, ты чего ножками-то сучишь? Писать хочешь? Вот отвернись от могилки и писай… И ботиночки зашнуруй, ходишь вечно расхристан, как капуста…

Желание сразу проходит. На мне: серая дурацкая шапочка с ушками, короткое серое пальтишко (такое называли крапчатое), короткие штанишки на помочах, вечно сползающие бязевые колготки и чёрные, высокие неудобные ботинки фабрики «Скороход». Мне скоро пять лет. Я неотрывно смотрю, как руки женщины распутывают узелок на тряпочке в уключине кладбищенской ограды. Женщина, это моя мать. Мне страшно.

– Бабушкин платочек, – говорит мать. – Она его знает, и развязывать без нас не будет… Да, мама...

– Проходи, Сашенька, – мать подталкивает меня в спину и по–хозяйски притворяет за нами кладбищенскую калитку. Становится уютно. Я сижу на скамейке и болтаю ногами. Так безопасней и меньше страшно.

Мать, по очереди, протирает фарфоровые овалы, прикреплённые проволокой к крестам.

На овалах два строгих лица: одно мужское, другое женское. Мать их по очереди целует: «здравствуй мама», «здравствуй папа».

Садится рядом на скамейку.

– Поздоровайся с дедушкой и бабушкой, – говорит мать. Я что-то бурчу.

– Вот, – говорит мать, – я вам внучка вашего, Сашеньку привела. Достаёт платочек и начинает вытирать слёзы. Видите, как он за лето-то вымахал? На даче под Расторгуево был. От моей работы.

– Понравилось тебе на даче-то, – поворачивается мать ко мне. Я перестаю болтать ногами.

– Угу, – говорю я в землю, понравилось. Мне кажется, так им (деду с бабкой) будет лучше слышно…

– Встань, Сашенька, поцелуй своих дедушку с бабушкой. – Я вцепляюсь в скамейку и ещё сильнее болтаю ногами и отрицательно мотаю головой.

– Ладно, вздыхает мать, тогда цветы сажай, – и начинает прикручивать проволокой новые, купленные веночки на кресты.

Цветы, это несколько искусственных, на проволоке, тюльпанов из провощённой бумаги и кустики анютиных глазок с корнями в газетных кулёчках, купленных у бабок на Миусском рынке, через дорогу. «Тюльпаны» – надо просто «втыкать», а анютины глазки – закапывать…Это хуже!

У меня за скамейкой припрятано своё маленькое ведёрочко, детские грабельки и совок. Я осторожно ковыряю совком эту землю с мертвецами. Неглубоко… Деда с бабкой я не боюсь, не тронут. Но эти, что вокруг… Их тьма…

Я незаметно завязываю калитку на косынку. Так надёжней. Делаю вид, что ковыряюсь в земле…

– Да что ты всё возишься, – вскидывается мать. Я сама. Беги вон за водой. На три копейки: возьми у сторожа лейку и живо сюда.

Наконец венки повешены, цветы посажены и политы. Мы сидим на скамейке.

– Надо бы цветники вокруг могилок сделать и чёрным кафелем облицевать, – вздыхает мать, – будет красиво… Страх постепенно проходит.

Я смотрю под землю: дед с бабкой лежат в своих гробах и улыбаются мне. Лиц я их не вижу. Они умерли до моего рождения. Но улыбку чувствую. Гробы стоят в небольшой пещерке, как у гномов в книжке на картинках. Красные крышки гробов прислонены к земляным стенам пещеры. (Как три дня стояла крышка гроба, этажом ниже, по Яблочкова, где мы жили с родителями в коммуналке. Там, под нами, кто-то помер и когда я скатывал на нижнюю рекреацию свой велик, то старался не дышать и не смотреть в ту сторону… Но всё равно помню ту красную крышку гроба и каждую на ней складочку ситца, до сих пор.)

«Пещерка», где лежат мои дед с бабкой, соединены с другими пещерками – проходами, как кротовьими норами. Одни пещерки большие, другие – совсем крохотные. Если на одного ... Всё освещено, как ночью. По проходам прохаживаются мертвецы, как отдыхающие в парке ЦПКО. Некоторые поднимают глаза вверх. Тогда я стараюсь внимательно рассматривать крупную серую птицу на соседней кладбищенской ограде.

Но это не скелеты, которые мы рассматриваем с моим другом Пехтерем в окне магазина, у красного кирпича школы. (Там продавали учебный дидактический материал для медиков.)

«Мертвяки – не скелетоны, – говорил Пехтерь, кивая в окно, – «этих» выварили, на мыло… Понял».

Теперь «эти», под землёй, кажутся теперь мне грустными и уже не страшными.

– Сашенька наш через два годика в школу пойдёт, – мать снова вытирает слёзы. Видите, как время-то бежит...

– Да, Сашенька, – поворачивается ко мне, – Господи, а извазюкался-то как! – Мать слюнявит платок и начинает вытирать мне губы, – хочешь в школу.

– Не-а, – я с раздражением вырываюсь и кручу головой, – не-хо-чу!

– Вот и скажи тогда дедушке с бабушкой, как ты себя ведёшь, – мать складывает платок в сумку.

– Нормально, – я болтаю ногами. Дед приветливо машет мне рукой. Я незаметно ему.

– Не обманывай, – говорит мать и поправляет шапку на моей голове. Они всё видят. Мог бы послушней быть! Встаёт. Целует фарфоровые лица. – А ты? Я отрицательно мотаю головой.

– Как хочешь, вздыхает мать. Мы выходим за оградку. Мать завязывает косынкой калитку. Весёлые дед с бабкой сидят в гробах и машут нам. Я незаметно машу им в ответ.

Мы идём к воротам. Я стараюсь не топать и, задирая колени, цаплей иду за матерью, нарочно глядя на деревья. Но всё равно чую, как подземные жители провожают мои пятки глазами.

За воротами кладбища – вопит, гудит, крутится Москва. Я с облегчением оглядываюсь. «Этим» сюда хода нет. Мне их становится жалко. Я незаметно машу им. Они мне в ответ, прижавшись под землёй лицами к невидимой ограде…



На кладбище мы ходим часто. Почти каждую неделю и обязательно четыре раза в год: на Родительскую Субботу, Рождество, Пасху и яблочный Спас (если я не на даче).

Но со временем – всё реже.

Понимая, что это всё это выдумки и «враки» и этого «в жизни не бывает», я всё равно ощущал этот кладбищенский город и жизнь моих мёртвых под землёй. Но никому об этом не говорил. Даже моему другу Пехтерю. Никогда.

Возможно, я бы видел и тех, что надо мной, но в семье об этом говорить было не принято, поэтому и ангелы, и демоны делали своё дело, оставаясь невидимыми. Исподтишка, как часто мы с Пехтерем.



Постепенно я привык к тем, кто под землёй. Иных уже узнавал в лицо и по походке, как прохожих, когда долго ходишь по одним улицам, или совершаешь покупки в одном магазине.

Но с возрастом другая, более сильная, настоящая жизнь вытеснила из меня те, другие жизни: и мёртвых, и ангелов.

Я стал жёстким и плотным, как выдавленный тюбик с зубной пастой «Клубничная», любимым лакомством пионерских лагерей. А может, и «Поморин» паста гадкая, но полезная от кариеса.

Ангелы и мёртвые жили сами по себе, я – сам по себе. И не было нам друг до друга дела… Как с дальним родственником: знаешь, что жив и всё. Пока.

Пока не умер мой отец.

И когда его красный гроб, покачиваясь, плыл на полотенцах в осклизлую, глиняную яму, и потом медленно погрузился по крышку в коричневую жижу, то я наклонился и увидел, что там никого нет. Вообще. (Это не то, что подглядеть случайно в детстве, как родители, тайком, подкладывают подарки под ёлку.) И воздух тогда стал какой-то прозрачный, и пустой, словно компот, из которого сцедили сухофрукты. А под землёй просто пусто стало: сколько не долбась по ней ногами – одни камни, песок и глина.

«Похоже – мои ангелы и мои мертвецы разлюбили меня», – решил я. Но никому об этом не сказал. Даже моему другу Пехтерю: мы с ним уже как лет десять не общались.



И я перестал ходить на кладбища. Вообще. Даже на похороны родных. Это очень плохо и не по-христиански. Зато.

Зато, когда я теперь закрываю глаза они все передо мной – живые. Как на школьном фото: в центре на скамеечке отец с матерью, а дальше, по бокам и вверх те, кого я почти и не помню. Они не стоят плотно. Между ними есть свободные места, как в вагоне метро – не «в час пик». Со временем, свободных мест – всё меньше.

Часть 2

«…Так ты, любезный Саша, хочешь лишить меня права на захоронение…» – судя по письму на «мыле» мой дядя Виталий, – неистовый восьмидесятилетний блогер, – был настроен решительно! Война за отеческие гробы началась.

А что? Место элитное, и денег стоит. Это как дача в Барвихе, в соснах, на излучине Москвы-реки. По случаю и вставить можно: «…мои, дескать, родственники на Миусском…» Конечно, не Новодевичье, но всё же… И по документам наша мать была ответственной за могилу.

«Ситуацию надо закреплять, – сказал брат, – срочно», – и через неделю мы стояли перед кладбищенскими воротами…

Место я не узнал, был здесь лет двадцать назад, а то и больше.

Кладбище, огороженное со всех сторон белёным бетонным забором (в конце – часовенка), занимало пространство двести на двести метров, зажатое со всех сторон московскими многоэтажками и торговыми центрами, и напоминало скорее застолблённое элитное «пятно» под застройку, чем место последнего пристанища.

Однако внутри кладбищенской ограды на меня обрушились благость и покой: заснеженные деревья, переливчатый щебет птиц и эта – особенная кладбищенская тишина…

На удивление, я быстро нашёл могилу. Всё, по оградку, завалено снегом. Калитка приоткрыта. Следы… Внутри ёкнуло: «эти» выходили…

– Шурыгин уже был, – печально сказал брат, – видишь следы видны, а третий день – позёмка… Помяни слово – будут проблемы…

Но солнце, хрустящий снег под ногами и рыжий кот в каптёрке администратора – всё дышало покоем и миролюбием. Администратор, невысокий крепыш в валенках, был услужливо вежлив и отстранён. «Бывалый» – окрестил я его…

Делая почтительно скорбное лицо, он искоса обшманал нас с братом глазами: увиденное сбивало его с толку.

– Мать у нас умерла, – сказал я, – вот, хотим могилу переоформить.

– А мама Ваша здесь подхоронена? – ритуальным голосом спросил «бывалый».

– Нет, к отцу, на Николо-Архангельском, – я почуял неладное.

– Понятно. А удостоверение есть? – спросил в валенках.

– Есть, – брат протянул маленькую коричневую книжечку. Тот, с удивлением причмокивая, как нумизмат редкую монету крутил перед носом кусочек коричневого коленкора. Документ был реликтовый, послевоенный…

– Ну, пошли, – сказал крепыш похоронным голосом, – показывайте.

– Книжечку отдайте, – сказал брат.

– Возьмите, – «бывалый» нехотя протянул корочки, закурил, и мы не спеша тронулись к могиле.

– Эта – Ваша! – крепыш недоверчиво вскинул брови. Достал следующую сигаретку и нервно закурил. – Да-с, – и вошёл за ограду.

– Значит, ваши два холмика, – с неудовольствием сказал он, – и кто там?

Под снегом метнулись чёрные тени.

– Дедушка с бабушкой, – хором ответили мы.

Под землёй раздался тихий скрип, и дед с бабкой сели в гробах.

Крепыш стал счищать носком ботинка снег с табличек, – а это кто?

– Тётки наши, – сказал я, – по матери, в урне потом подхоронены.

Тетка Полина и тётка Маруся сидели за столом и вприкуску пили чай. Тётка Полина мне приветливо махнула. Я незаметно тоже.

– А наш-то как вымахал, и не узнать, а, Марусь? – тётка Полина достает из кармана своего вечного байкового халата в цветочек платок и вытирает глаза, – не узнать…

– А и впрямь не узнать, – вторая тётка вытирает слёзы, – ну вылитый Лидушка, в мать свою… А второй-то, глянь – Борька… Ну вылитый отец…

Я заревновал. Мне всегда больше хотелось походить на отца, нежели на мать, и я даже развернулся в профиль – так с отцом сходства больше…

– Выходит, вам принадлежат оба холма, – опять с сожалением сказал администратор. Дед с бабкой и обе тётки уверенно закивали.

– Да, – хором ответили мы с братом, – оба.

Крепыш вышел из оградки и снова закурил. – Придётся доказывать родство со всеми усопшими… – сказал он в сторону, – и холмики ваши. (Мы с братом переглянулись: место «центровое», по главной аллее, третье от входа…) «Бывалый» опять сделал скорбное лицо.

– Мы подумаем, – сказал я.

Он потоптался и ушёл. Брат стоял и маялся.

– Андрей, сходил бы в контору, глянул, что по документам, а я подойду, – попросил я, – ладно…

Брат поканючил и пошёл следом.

Я вошёл за оградку и притворил за собой калитку. Стало уютно. Достал из кармана перчатки и протёр фарфоровые овалы на крестах: мужчина и женщина на фото выглядели неловко молодыми. Сел на скамейку и плотно поставил подошвы кроссовок на мёрзлую землю. Оглянулся.



«Здравствуйте, – сказал я, – это я к вам пришёл, ваш Саша… На мне красная дутая куртка, дурацкая вязанная шапочка с помпонами и огромные клетчатые штаны с карманами. Такая мода такая. Я совсем седой, и во рту у меня половина искусственных зубов. Отец умер сорок лет назад, мать – в том году. И ещё собака – дратхаар, в Питере – пять лет назад. От старости. Ей сделали из ветлечебницы умертвляющий укол, дождались пока остановится сердце, завернули в её лоскутное одеяло, любимое, и унесли… Пока всё.

И ещё: Я живу на два города. У меня две жены и один сын, и я могу весной посадить вам анютины глазки. Глубоко. Мне не страшно».



Под землёй засмеялись. За шиворот с ветвей большой берёзы над головой посыпался снег: словно большая птица, пролетая, коснулась нечаянно ветки крылом.

Теперь это была не «пещерка», а наша комната в коммунальной квартире, где родился брат, по Яблочкова: узкий длинный пенал с одним окном во двор, на четвёртом этаже. Только окно было – ненастоящее. Не выходило никуда. Комната очень длинная. Конца не видно. Дверь открыта. Всё время входят и выходят. В центре длинный стол. За столом сидят все мои мёртвые. Сколько их помню, как раньше в детстве, на праздниках. Часть стульев между ними пусты и перед ними пустые белые тарелки и приборы наизготовку.

Многих из них я забыл, и где похоронены – не знаю. Видно, у них там лазы есть, догадался я, всё соединено. Одни поднимали головы и приветливо махали мне. Я отвечал. Другие просто ели.



– Мам, ну я пойду, а – сказал я.

– Иди, – сказала она и подняла голову. Я отвернулся. – Я тебе в окошко помашу.

(Она всегда так делала, когда в конце жизни жила в маленькой двушке, по Полесскому. Прижимала лицок стеклу и махала мне, уходящему вечером в темноту… Вряд ли что и видела.)

Я встал и притворил за собой железную калитку. Порылся в карманах. Завязать было нечем.



Я медленно шёл по хрусткой алее к конторе и нелепо поднимал ноги, как страус, стараясь не топать. Подо мной, задрав головы вверх, прогуливались мертвецы. Многих я узнавал в лицо. Но было много и новых.



Вышли за кладбищенскую ограду в жизнь города. Город затоплен солнцем, паром, звуками. Два толстых гаишника, как оглашенные, тормозят на выезде на Третье Кольцо машины. Работают. Оглянулся.

Под кладбищенской оградой, плюща лица о невидимую стену, стоят мои мёртвые.

Как я в детстве, на даче от материнской работы, просунув голову меж облезлых на солнце штакетин забора, провожал взглядом силуэты родителей, спешащих на последнюю электричку от Расторгуево. Родители оборачиваются и машут мне. Я им в ответ.

Но мне кажется, что они не вернутся никогда.



Москва. Февраль – 2013 года

Рейтинг:

+24
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Комментарии (8)
Алексей Зырянов [редактор] 13.03.2013 14:30

На самом деле здесь не сказка, а рассказ о нашем восприятии мёртвых.
Здесь нет месту сказке, когда это полностью похоже на нашу жизнь.

«...Мы выходим за оградку. Мать завязывает косынкой калитку. Весёлые дед с бабкой сидят в гробах и машут нам. Я незаметно машу им в ответ...»
«...я всё равно ощущал этот кладбищенский город и жизнь моих мёртвых под землёй. Но никому об этом не говорил...»
- Мне в детстве тоже казалось, что умерший дедушка мне всегда рад и улыбается с того света, когда я приходил с матерью к его могилке.

Хорошее сочетание чёрненького юмора и лёгкой печали.

1 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Александр Блинов [автор] 14.03.2013 01:13

Алексей, Вы правы! Поначалу я думал назвать это просто комедией в двух частях, но что-то удержало.

3 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Алексей Зырянов [редактор] 18.03.2013 16:23

Александр Блинов, а почему вы не заходите на свою авторскую страницу? Вы можете попросить у Антона Житлухина код для входа на страницу со своим именем. А на ней добавить фото и биографию. А то так получается теперь, что на сайте есть два автора по имени Александр Блинов. Со временем, если получится, слева на главной странице будет открыта рубрика, где будут презентовать странички авторов, которые заполнили сами свою биографию и, по возможности, фото. Пустые странички авторов не будут попадать в рубрику "Автор дня". Рубрика должна выбирать по порядку из списка готовых авторских страничек, а не по рейтингу. Всё будет по порядку. И у вас, как и у меня и других, будет возможность попадать в рубрику "Автор дня".

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Александр Блинов [автор] 18.03.2013 19:20

Алексей, "Автор дня" - не худо, но "Супчик дня" - заманчивей.

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Алексей Зырянов [редактор] 18.03.2013 19:28

Александр, я серьёзно. В поисковиках вы будет появляться, как и авторы из "Журнального зала". Если вы распишите свою страницу, то поисковик будет отображать информацию о вас. И вообще, это дополнительная возможность узнаваемости для автора.

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Игорь Фунт [редактор] 19.03.2013 09:19

Александр Блинов,

тогда уж не "супчик дня", а "субчик дня".

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Виталий Шурыгин 10.08.2013 20:59

Нет слов, потому что все больно и непоправимо.

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Александр Блинов [автор] 23.11.2013 17:16

Ольга, спасибо!
Признаться, интерес от близких по духу людей - особенно приятен.
Я тут был по случаю в СПБ . В Родине, в малом зале, Гринуэй - Гольциус и Пеликанья компания: зал маленький, сидит несколько человек, да и те ушли недосмотрев.
Вот что страшно. А может так и должно быть?

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
  • 1. Пубертат +1
    Татьяна Шереметева
    Слово\Word, №96
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1007 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru