litbook

Поэзия


Настало время осознать+16

                        *   *   *

Ещё снега на землю не легли

и редкий лист ветра не беспокоят.

Над чьей судьбою плачут журавли

высокой песней выстраданной боли?

 

Летят легко. Какая высота!..

Как думы рвутся к помыслам великим!

Но леденеют чувства неспроста:

истерзаны безверьем многоликим.

 

Я не искал расчётливых дорог.

И не меняю горечь убеждений.

Я совестливой душу уберёг

от грома барабанных лжеучений.

 

И, видно, даром годы не прошли…

Когда же сдавят сердце перегрузки,

пусть и меня оплачут журавли

высокой песней погребальной грусти.

 

 

              *   *   *

Прощальный взмах,

усталый взмах руки —

условности разорванного круга.

Нет радости в глазах —

и нет испуга:

неизмеримо души далеки.

 

Прощальный взмах,

усталый взмах руки.

И верить в чудо

попросту наивно.

Так от седин

мы уберечь бессильны

зажатые ладонями виски.

 

 

                            *   *   *

Над страною кружит и кружит вороньё.

И незрячему видно — открыта охота

на святое — убойной картечью — враньё,

и с берёз пожелтевших летит позолота.

Над страною кружит и кружит вороньё.

 

Над Россией сентябрь ярко-жёлт. Тишина.

Друг мой, разве бывает бессрочной охота?

По стране широко прокатилась война

без осколочных мин и гранатомётов.

И сентябрь из небесного смотрит окна.

 

 

                        *   *   *

Век дышит западною злобой

вранья, ворья — крутой мастак.

Глумливый, похотный маньяк

в эстрадных пакостях озноба.

 

Крепитесь — смена декораций

придёт в свой час, придёт в свой срок.

И в этом я не одинок —

нам нужно вместе продержаться!

 

 

  Окаянные  дни

 

Окаянные дни…

Мог ли классик представить,

что вернутся они

в либеральной оправе

на клочки всё порвать

и засеять безумье.

Воровать, воровать,

умножать многосумье.

За распылом — разлад.

Череда изменений.

…Погляди — звездопад

судьбоносных знамений.

 

 

Век  безоглядный

 

Ржа разъела сердца

человеческих судеб.

Подарила Отчизна

суму.

 

И куда не взгляни —

всё холёные лица

попадают в эфир,

не в тюрьму.

 

Век лукавый, шальной,

безоглядный и пьяный.

Путь его, как изгиб

кочерги.

 

Пустота. Немота.

И тревожно, и грустно.

И не видно, не видно

ни зги.

 

 

            Распятый  дом

 

Дом состарился и обветшал,

потерял внешний вид и сноровку,

но скрипуче дверьми повторял

непристойные просьбы «хрущёвке».

 

Видел Бог — всем, чем мог помогал,

проникаясь в шаги и заботы.

Дяде Васе — стену подставлял,

в день получки, когда он с работы…

 

Я и сам прижимал к косяку,

ослабевшую в полночь красотку…

Он ночлег предлагал босяку,

не взирая на вид и походку.

 

Жизнь печальнее день ото дня.

Пригляделся, а дом-то распятый…

Что ж ты, память, горбатишь меня?

Виноваты… И как виноваты!..

 

 

                             *   *   *

             Я научилась просто мудро жить…

                                                           Анна Ахматова

 

А к вечеру и сил уж нет бродить —

события ломают день предельно.

И недосуг учиться просто жить,

размеренно —

              по числам и неделям.

 

Мне б надо научиться понимать,

что зло не нужно даже в мыслях трогать.

И сердце поберечь, и жил не рвать,

глядеть на всё медведем из берлоги.

 

Но… мир не прост —

                           он кровью обагрён.

Народ оглох.

               Где голос твой, Мессия?

Уже не с четырёх — со всех сторон

чиновники-клопы пьют кровь России.

 

Я думаю, преступно просто жить,

когда покой в коротких снах случаен.

Размеренность за кромкою межи

осмыслена как недруговы тайны.

 

 

                        *   *   *

Перемололи косточки года.

Туда-сюда. Туда-сюда.

Мука иль мука? Пробуй распознать.

Ни дать-ни взять. Ни дать-ни взять.

И всё ж настало время осознать:

кого-простить, кого-понять.

 

 

                        *   *   *

Я за спиной оставлю автостраду,

по тропке уцелевшей побреду.

Защемит сердце. Экая досада —

искать мне то, чего я не найду!

 

Кругом трава. Вокруг кусты, деревья.

И горько мне, что в этой стороне

страной и мной забытая деревня

сгорела в перестроечном огне.

 

 

В  кладбищенской  роще

 

Кресты друг на друга похожи.

В кладбищенской роще покой.

Пришёл. Я — сегодня прохожий

из жизни земной, непростой.

 

Приемлю, как есть, объективно:

есть святость молитвенных слов.

Бывал — не скрываю — наивным,

бывало, что лез напролом.

 

Но пакостей в жизни не делал.

Считал неприличием спесь...

Ушедшему кланяюсь деду

в берёзовой рощице, здесь,

 

где столько измученных долей,

постылой российской судьбой

ушли, не досеявши поле,

ушли в поднебесный постой.

 

Их жизни причудливо схожи.

Им свыше дарован покой.

Я — к вам поклониться… прохожий,

проблемный насквозь и земной.

 

 

     Возвращение

 

Шипели, будто умерла.

Но непонятной смерть была —

стучало сердце.

 

Её как будто низвели,

в костёр, что быстро разожгли,

чтоб всем погреться.

 

Спешили, чтобы обладать,

богатством руки согревать,

зреть с пьедестала.

 

Когда ж сказали про погост,

она вдруг встала во весь рост

и — воссияла.

 

 

                            *   *   *

Всё куда-то несло и бросало меня.

И бывало, что сил никаких не хватало.

Терпеливо в душе равновесье храня,

ты спасала меня и меня врачевала.

 

Это было вчера, а желание быть

неслучайным попутчиком в яростном мире

обязует ответственно жить, и любить,

и достойно нести вдохновенную Лиру.

 

Испытания чаша испита сполна.

Время лечит, и тёмные силы уходят.

И меня окружает зимы тишина

На холодном закате, на снежном восходе.

 

И меня вдохновляет желание быть

среди тех,

              кто под тяжестью века не гнётся.

И меня окрыляет желание жить.

И обиды уходят — любовь остаётся.

 

 

                        *   *   *

Милая, не нужно о разлуке

говорить, домысливать, шептать.

Разреши натруженные руки —

Недоступные — к щекам прижать.

 

Коротки и редки наши встречи,

и судьба — нам не родная мать.

Посмотри, от снега светел вечер,

Не сердись — хочу поцеловать.

 

Не спеши, уставшая, земная…

Ничего не нужно говорить.

Я, как этот снег, хотел бы таять,

на ресницы падая твои.

 

 

                            *   *   *

Она спала.

            Округлости грудей

дыханием божественным вздымало.

С подушки волосы текли на покрывало

к руке моей.

 

И тело, истомлённое в ночи,

нагой красы дарило безмятежность.

Сознанье заполняли страсть и нежность —

просил я сердце:

                        «Гулкое, молчи…»

 

В лучах зари дрожали полутени,

являя формы бёдер и коленей.

 

Она спала. И счастье удивленья

дарило утро — утро пробужденья.

 

 

                            *   *   *

Нет, я не вправе что-либо менять,

нет, я не вправе что-либо пророчить.

Но видит Бог, твоей больничной ночью,

незримый, я присяду на кровать.

 

Не для того, чтоб сердце покорять,

не для того, чтоб кто-то вдруг услышал

то, что тебе посмею прошептать

глаголами, ниспосланными свыше.

 

Тебя коснулся Божий свет в судьбе,

осенний свет такой неодолимый.

И пролетят однажды беды мимо,

а я — молиться буду о тебе.

 

 

                        *   *   *

            Удержи меня моё презренье,

            Я всегда отмечен был тобой…

                                               С. Есенин

 

В час, когда терзаемый презреньем,

забывая сытый каравай,

посещает душу озаренье,

неприметно, как-то невзначай.

 

И свою вселенскую работу

в час урочный выполнить успев,

вдруг уходит как-то беззаботно,

как негромкий песенный напев.

 

И тогда судьба необъяснима,

как с горы летящий снежный ком.

И тогда душа неодолимо

говорит восторженно с Творцом.

 

 

            Где  вы  теперь…

 

Где вы теперь, радетели страны,

что были не мостом, а наводненьем?

Кричали: «Нам поэты не нужны!..

Забудь, родной, свои стихосложенья».

 

И я горбатил много лет подряд,

хранил секреты каждой новой тонны,

не клянчил званий, грамот и наград,

обогощал своей стране плутоний.

 

Вы на меня смотрели свысока.

Я выжил в вашей жёсткой крутоверти:

пропитаны судьба и облака

дымящей прежде фабрикою смерти.

 

Живу. Дышу. Слагаю письмена.

И вас усмешкой лёгкой вспоминаю.

Другою стала жизнь, другой — страна.

Я — стихотворный ряд обогащаю.

 

 

              Не  про  меня

                        20-ти летию вывода Советских

                        войск из Афганистана

 

Не про меня: «Остался молодым…»

Не мне песок засыпал мёртвы очи.

Но тот афганский и чеченский дым

ко мне течёт густым покровом ночи.

 

Он стелется густою пеленой

над тихой речкой, над крылечком мамы.

Поди пойми: льёт дождик проливной,

стоит ли память-дым в оконной раме.

 

Простите нас, что мы не извлекли

уроков из навязанных пороков.

Простите нас, что мы не помогли

закрыть вас там, на бруствере окопном.

 

 

                         *   *   *

Это я над четвёртым чернобыльским блоком

лёгкой дымкой истаяв, взлетел.

Это я обожжён откровением Блока

в этой жизни не много успел.

 

Это я захлебнулся в разорванном «Курске»,

оружейный плутоний глотал.

Это я был расстрелян в ущелье Унгурском —

не сработал последний запал.

 

С ними, верный и преданный долгу,

боль России приняв как свою,

много лет изнурительных, долгих

погибаю в неравном бою.

 

Это я, вопреки сатанинским утехам,

возрождаюсь из пепла, встаю.

Это я, в легендарных победных доспехах,

наш карающий меч достаю.

 

 

                 *   *   *

В вас вызывает отторженье

немых политиков кино.

Я не по-щучьему веленью

самодостаточен давно.

Глумленья дни.

            Смятенья.

                        Смуты —

когда каменьями в окно.

И сочтены судьбой минуты —

моей душе не всё равно:

и этот хаос запустенья,

и вихрь вражды, и боль потерь…

Она бежит из заточенья,

она летит от оскверненья

в небес распахнутую дверь.

 

 

            Вечерний  час

 

Уносит ветер листья и слова.

Порывисто стремителен, неистов.

Короткий день под небом серо-мглистым:

вечерний час возьмёт свои права.

 

Ползут машин неяркие лучи

по тротуарам, тополям и вязам.

И город в полутьме ненастья вязнет,

едва приметно движется к ночи.

 

Вечерний час отдаст свои права

и тишиной одарит для раздумий,

и долго свет в квартире не задует

в моё окно летящая листва.

 

 

                         *   *   *

            Любимая, ты поле голубое,

            Зовущая погибельная высь;

            Ты — вечный миг раздумий перед боем,

            В котором жизнь и смерть переплелись.

                                                    Валентин Сорокин

 

Когда раздумья душу беспокоят,

когда потерян всем потерям счёт,

я вдруг пойму — начертано судьбою —

и осознаю, что живу ещё.

 

Возрадуюсь, ведь ты со мною рядом.

И пусть гремит сейчас не марш побед.

В твоём зрачке весь мир со мною рядом,

и мы хранимы от бесовских бед.

 

И мы хранимы от ошибок ложных,

где жизнь и смерть — всё в радуге земной.

И нам с тобой, любимая, возможно

всё, что мечтой казалось голубой.

 

И вот опять — ковры лугов раздольных,

извечный зов летящих журавлей.

И пусть вся наша жизнь не хлебосольна,

Мы не меняем Родины своей!

 

 

                             *   *   *

Эта лёгкая грусть отзвенит, как мотив

от навязчивой песни, прилипшей некстати.

Расплачусь — я не всё по счетам оплатил

за ошибки житейской нелёгкой задачи.

Льётся свет поднебесный на пруд и на сад,

помогая увидеть иную дорогу.

И без слов понимаешь, в чём был виноват,

что ещё предстоит сделать важного много.

 

 

            Бессмертие

                        Валентину Сорокину

 

Опалённые заревом лжи

тени в дьявольской

пляске неистовы.

Младший старшему:

«Брат мой, скажи,

как нам быть? Как нам жить?

Как нам выстоять?»

 

Дед с отцом полегли в ковылях.

Растеряли мы песни

былинные.

И страна, как в репье, в холуях,

вся Россия, как

поле минное.

 

Сдали Родину, сдали

в полон.

Взяли подло. Продажно.

Мстительно.

Как уснуть под

мучительный стон

павших пращуров —

русских воителей?

 

Этот стон давит

полночью грудь,

он в висках отдаётся:

«Не верьте им…»

«Не кручинься —

такой выпал путь, —

молвил старший, —

дорога в бессмертие».

 

 

            Монастырский  ручей

 

Я смахну паутину притворных речей —

как же вы опостылели, лукавоблуды!

Я поеду послушать бегущий ручей,

монастырский ручей — освящённое чудо.

 

Он меня исцелит от лукавых проказ,

смоет горесть тоски и вернёт мою волю.

Я услушу его упреждающий глас,

что для русского сердца не будет покоя,

 

что под гомон глумливых картавых речей

инородцам просторы полей не осилить...

— Ты куда же спешишь, монастырский ручей?

Оглянись, Куликовское поле — Россия!

 

 

                Молитвы  час

 

Очнусь от спячки — свечи, образа.

Молитвы час. И слёзы очищенья.

В церковный храм пришёл просить прощенья,

греховный путь душою осознав.

 

Среди свечей мерцает огонёк

моей души, моей свечи горенье.

Нательный крестик спас и уберёг

от суеты, стыда и озлобленья.

 

Не тороплю молитвенных минут.

Внимая хору дивных песнопений,

стою — свободен от греховных пут —

и опускаю душу на колени.

 

 

                 МОЛЧАНИЕ

 

Не верьте, что молчание — согласье.

Немой, сокрытый дремлет в нём протест.

Но до поры: однажды в одночасье

взорвётся слово, упреждая жест.

 

Неколебимо, жёстко и сурово —

попробуйте тогда остановить (!) —

В святом порыве покарать готово,

презренным пламенем испепелить.

 

 

                          *   *   *

О, как остры тысячелетий грани!..

И — пропасть между разумом и плотью.

Сердца и души стали полем брани

Благоразумных будто бы утопий.

 

Как много нас в порыве искушенья

Прельстились вымыслом... Пилот и пахарь —

Идут они полями запустений,

Осмысленно глядят на мир без страха.

 

Привиделась, пригрезилась обитель...

В туманном мареве — врата иль двери?

Знобящие истаяли обиды...

И воздаётся каждому по вере...

 

 

                Недругам

 

            Жизнь прожить не поле перейти.

                                                     Пословица

 

Бог сберёг, злые свиньи не съели.

И живу я, судьбу не кляня.

И метели давно освистели

тех, которые против меня;

 

тех, кому я застрял костью в горле;

тех, кому забугорье — родня.

Через поле пройдя и предгорья,

я живу, всё земное любя.

 

Моя песня ещё недопета,

и мужаю я день ото дня:

вы во мне не убьёте поэта,

и светла моей жизни стезя.

 

 

 

Рейтинг:

+16
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1022 автора
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru