litbook

Проза


Верой жив человек0

                                                                                                Б.Я. Барвиш, Л.И. Волеговой

    В полутёмном и пустынном коридоре дома-интерната, опёршись на тросточку, у стенки стояла худенькая старушка. Она была незаметна, почти бестелесна и тиха. Дед Макар, ещё не освоившийся в казённых коридорах да переходах, вначале и не приметил её. Он едва не прошаркал мимо, путаясь в большой серо-жёлтой пижаме, какие обычно носят в больницах пациенты. К тому же чуть не запнулся о шлёпанец, соскользнувший с ноги и прокатившийся вперёд по гладкому линолеуму.       Надевая тапок, он и наткнулся на старушку.
    — Ты чего тут? — полюбопытствовал он, отыскивая ногой шлёпанец.
    — Почтальоншу надобно, — тихо ответила старушка, глядя куда-то мимо старика.
    — Кого? — переспросил Макар.
    — Почтальоншу. Письмо вот от сына жду, — чуть увереннее сказала она.
    — Дак поздно уж: шестой час. Завтра с утра и жди, — посоветовал Макар.
    — Я с утра-то и жду, — не вслушиваясь в слова старика, тихо откликнулась та.
    — А-а, — прохрипел дед Макар и заковылял дальше.
    У курилки он остановился, открыл скрипучую дверь. Вошёл. По-хозяйски осмотрелся. Кряхтя и охая, кое-как дотянулся до форточки и резко распахнул её, проворчав: «Надымят, а проветрить некому». Закурил. Смолил с толком, до конца вытянул дешёвую сигаретку.
    В интернате дед Макар жил всего третий день, а пенсию его должны были перевести, по словам заведующей, лишь месяца через три, потому он и расходовал каждую пачку курева аккуратно.
    Старушка была всё там же, когда Макар вышел из курилки.
    — Стоишь всё? — удивился он.
    — Стою, мил человек...
    — Дак сколь же можно стоять-то? — раздражённо спросил он.
     — Письмо от сына жду, — всё так же тихо, спокойно сказала старушка и болезненно закашляла.
    — Ждут у моря погоды, — пожал плечами старик.
    Она промолчала.
    — Если уж сдал сынок мать родную в такое место, ждать нечего. Он-то чё, один у тебя? Где он?
    — На войну летом забрали, — вымолвила старушка. — Забрать-то забрали, а назад не пущают. Вот и жду весточку...
    — Тьфу ты, ненормальная! — отходя прочь, в сердцах ругнулся старик. — И каких только здесь чудиков нет. Насмотришься.
    Из-под двери бытовой комнаты просачивался свет. Макар прислушался. Бренчали крышки, кто-то хлопотал. «Вроде бы не время...» — подумал он. И заглянул.
    В бытовке хозяйничала дородная бабка с красным круглым лицом.
    — Кипяточку бы испить… — начал было говорить он.
    — Заходи. Не жалко его, кипятку-то. Пей, сколь душе угодно, — раздался в ответ мягкий голос.
    Бабка ополоснула в умывальнике кружку, налила в неё из кипятильника воды и поставила на стол.
    — Да ты не стой у порога, к столу проходи, а то ведь не удержишь, вода-то шибко крута, вот-вот вскипятила...
    Старик послушно проковылял к небольшому пошарпанному столу и осторожно сел на шаткий стул.
    — Аль недавно у нас? Что-то я про тебя не знаю!
    — Третий день...
    — Зовут-то как?
    — Макаром.
     — А меня — Прасковья.
     — А по батюшке?
    — Зови просто Прасковьей, не обижусь!
     Макар отпил несколько маленьких глотков кипятка. А Прасковья долила в бачок холодной воды, закрыла крышкой и нажала кнопку. Бачок загудел сначала чуть слышно, затем всё громче и громче. Дело сделано. Можно и дух перевести. Бабка отряхнула цветастый фартук от невидимых соринок, поправила на голове зелёную в чёрный горошек косынку, после чего присела на самый краешек стула, как издавна в больших семьях садятся русские бабы, готовые в любой момент вскочить, чтобы принести на стол ещё что-то забытое.
    — А у вас здесь что, и ненормальные живут?
    — Пошто спрашиваешь? Уж не привелось ли чё?
    — Да вон бабка, погляжу, целый день у стенки стоит, всё почтальоншу ждёт...
    — Это ты, знать-то, про Настасью Карповну говоришь. Тут много эдаких-то, кто так думает. Да только Настасьюшка в здравом уме. История у неё, видишь ли, стряслась — не видел сам, так не поверишь...
    — Какая такая история?
    — Так мы же с ей-то из одной деревни будем. Избы рядышком стояли. Ну, понятно, суседским делом без конца друг к дружке бегали. Вместе войну встретили, будь она неладна... вместе и сынов на фронт проводили. Мой-то, как ушёл, писал всё, а у ей вот...
    Прасковья пригорюнилась. Помолчала. Потом заговорила каким-то другим, севшим голосом:
    — А Настасья моя на свово сыночка за войну две похоронки получила...
    — И то верно, не повезло, — согласился Макар.
    — Ты давай слухай, не перебивай. Опосля первой, где-то через год, когда уж отревела больши-то слёзы, сынок ейный... возьми и объявись: письмецо пришло, что ранен был, да выжил и опять воюет, бьёт проклятого фашиста. Ты, говорит, мать, не переживай за меня... Ох, и радёшенька она была! По такому случаю раздобыли мы с ей маленько сала, картошки достали, самогонки плеснули на донышко... И посидели. Попели. Повспоминали. Поревели, понятно. Как без того! Только не успела Настасья нарадоваться, как друга похоронка пришла. Опять горе. Опять слёзы. А сын-то вдолги опять объявился, уже сам пришёл. После госпиталя на недельку отпустили. Ну, пожил, порадовал мать... А там опять проводы!
    Прасковья снова замолчала. Молчал и старик, опустив голову и положив на колени руки с вздутыми венами. Перед его глазами одно за другим проходили лица баб из его деревни — страшные лица женщин, только получивших похоронки... Тихо было в бытовке. Только в углу оконной рамы нудно жужжала большая мохнатая муха, да гудел закипающий бачок. Потом Прасковья достала из кармашка фартука носовой платочек, провела по глазам, вытерла толстый нос. Ещё через минуту она продолжала:
    — Третью-то гумагу с печатью она уж опосля войны получила. Написано было, что сын, мол, пропал без вести где-то на германской земле... Ну, на этот раз она боле уж не поверила. Сколь можно?! Да и без вести пропавший — это ведь не есть погибший! Сколь таких случаев бывало, пропавшие находились опосля войны — и мужья, и сыновья. Да чё далёко-то ходить: вот у Настасьюшки-то сыночка дважды хоронили, а он вон... живёхонек оказывался! Вот с тех пор она ево всё и ждёт. Верит, что живой. Этой верой вот только и живёт...
    — Да-а, — Макар покачал головой. — Сколь ещё таких!
    — И не говори. Только в нашей деревне я пятерых знавала. Две-то уж померли, две по таким домам мыкаются, а одна и теперича у себя в избёнке поживает. Ей уж за девяносто, а она всё надеется, что сын-то ейный найдётся, — Прасковья вздохнула и убрала платочек обратно в кармашек фартука.
    — Правду говоришь...
    — Сам-то откель будешь?
    Старик отпил глоток из остывшей кружки, назвал деревню.
    — Да ну! Так мы же с тобой чуть не суседями были! Колхоз-то «Нова заря» знавал?
    — Как не знать!
    — Помнится, где-то в пятидесятом председателя вашего сняли да чуть из партии не турнули, а наш-то возьми... да за ево и заступись!
    — Дак то я и был! За меня он тогда...
    — Ты-ы? — Прасковья от удивления только руками развела. — Вот уж верно говорят, тесен мир-то! Сколь воды утекло!..
    — Точно.
    — Ба-атюшки-и. У нас тогда сказывали, что ты для народу старался, да кому-то нелюбо стало твоё старание-то...
    — Ладно, тогда нелюбо было... А ведь и теперь есть, которые никак не верят, что в деревнях после войны не слаще, чем в саму войну, было. Я уж тут у вас с одним в шляпе беседу вёл... Х-хе! Дак он говорит, дескать, опосля войны не жизнь была, а сахар… В магазинах полки ломились...
    — Ой, да знаю я, про ково ты... А ты ево не слухай! В городе-то оно, может, и было этак. Вот только какой ценой-то всё давалось... Он нашего деревенского лиха и в глаза не видывал, слыхом не слыхивал. А поглядел бы, как одне вдовы с малолетками-робятёшками цельными днями в полях хрип гнули! Без выходных, без зарплаты. А на трудодни чё и дадут, этак обратно налогами выберут...
    — Во-во. Всё сдай, отдай... А бабы-то и итак уж последние жилы из себя вытянули, чтоб деток малых с голоду не заморить... Я тогда пять годов председательскую лямку тянул, старался, чтоб у людей хоть что-то за душою осталось. Баб вот не обидел, а государству, стало быть, недодал и свой пуп надорвал. Вот меня и турнули с председателей: он-де общественны интересы худо блюдёт.  Народ-то, ясное дело, был против, не хотел меня снимать, да сверху понаехали, своего человека привезли и всё сами без людей решили. Ещё ладно, тогда ваш за меня заступился, а то бы... Ну да что горевать о том, которое давно минуло!
    — Однако ж, ничё не забывается...
    — У тебя самой сынок живой остался?
    — Живой, — Прасковья снова вздохнула.
    — А как же ты сюда угодила?
    — Да он, как вернулся опосля войны, ровно другой человек стал. Поседел, озлился. Всё хотел упущенны годы наверстать, пожить послаще. А в деревне-то в те годы какая сласть? Ну, пожил с полгода, а после собрался и укатил в город. Сказал, как устроится, к себе заберёт. Я одна и жила десять годочков. А он там, в городе-то, обженился, детишки пошли. Давай, говорит, мать, продавай избу, с нами живи, с внуками водись. Продала всё. Деньги они на книжку положили. А как внуки-то выросли, я мешаться стала. Ну, меня в такое место и определили. И сберкнижку не отдали...
    — Но хоть весточку даёт о себе?
    — Не, не пишет и не приезжает.
    — И что, небось, тоже всё ждёшь?
    — Да ведь как не ждать-то? Ведь сын, поди-ка, внуки! Родна кровиночка... Вдруг да вспомнят! Сын-то сам ведь стареется. Может, дрогнет сердечко-то... Как же без веры прожить! Ой, батюшки... заговорил ты меня тута!
    Прасковья вскочила со стула и бросилась к бачку:
    — Гляди-кось, бурлит вон как, пар вовсю хлещет...
Она выключила бачок. Старик поднялся из-за стола:
    — Ну, я пойду. Благодарствую за кипяточек... — и направился к двери.
    — Не за что. Завтра я дежурю — заходи!
     Макар вышел и прикрыл дверь. Посмотрел в конец коридора. Старушка была на том же месте. Он постоял немного, задумавшись. Потом подошёл к Настасье Карповне и легонько тронул за плечо.
    — Всё ждёшь, мать?
    — Жду. Ведь обещал сыночек, — залепетала она, повернув к старику сухое, будто временем исстёганное, перепаханное морщинами лицо.
    — Прости, мать... — тут он осёкся, в груди вдруг больно кольнуло. — Ты вот что, мать... Поди-ка, отдохни. А завтра я сам приведу к тебе эту самую почтальоншу. Никуда она от нас не денется! Поди...
    Настасья Карповна замешкалась.
    — Поди, поди! Сказал же, что приведу!
    Старушка глянула на него обнадёженными, благодарными глазами и засеменила к себе в комнату, тихонько постукивая тросточкой. Проводив её долгим взглядом, дед Макар чуть слышно сказал:
     — А ты верь, мать… Верь!


    СУДНЫЙ ДЕНЬ

                                                     «Не скоро совершается суд над худыми
                                                     делами; от этого и не страшится сердце
                                                     сынов человеческих делать зло...»
                                                      (Книга Екклесиаста, гл. 8, стих 11)

    В кабинете уже никого не было. А он ещё продолжал сидеть за своим небольшим столом, откинувшись на спинку полумягкого кресла. Что-то он забыл. Что-то должен был сделать, куда-то пойти после работы — он решил это ещё с утра, — но куда, никак не мог вспомнить. В последнее время такое бывало с ним довольно часто. Собираясь уходить с работы, он вдруг ощущал, что чего-то ему не хватало, и тогда, припомнив всё по порядку, обнаруживал, что опять умудрился что-то позабыть.
    Он постарался вспомнить, что делал утром, с кем встречался, что произошло в течение дня. Он обшарил карманы, ещё раз выдвинул все ящики стола, в надежде, что какой-нибудь предмет вдруг натолкнёт его на догадку. Обычно это помогало, но сегодня все его усилия оказались безуспешными.
    Наконец, он понял, что всё равно ничего не вспомнит, только зря себя терзает, и потому решил отправиться домой. Закрыв кабинет, он вышел на улицу.
    Было тепло. Чувствовалось, что снега больше не будет, весна полновластно вступила в свои законные права. Ему вдруг захотелось зайти в кафе и выпить чашечку крепкого кофе. Даже ясно представилось, как вкусно пахнущая жидкость приятно разливается по всем его внутренностям, взбудораживая кровь и поднимая настроение. Но тут к нему вернулось прежнее состояние озабоченности.
    — Нет, определённо надо что-то вспомнить, — невольно вырвалось у него вслух.
    Он медленно пошёл по неровному тротуару. В кафе уже не хотелось. Он упорно напрягал свою память. Но память, казалось, была глуха, не выдавала нужной информации. Почему? Может быть, это что-то по сути своей мелочное, ненужное? Может быть, и вспоминать-то особо нечего?! Ведь что такое память? Что обыкновенное сито: ненужное всегда отсеивается. А коли так, то значит, и думать об этом действительно не стоит!
    Сделав ещё несколько шагов, он поймал себя на том, что его взгляд упорно ищет кого-то среди прохожих. Вновь на поверхность всплыло беспокойство, сознание того, что он что-то забыл.
    Неожиданно взгляд остановился на старухе, которая сидела на ящике с протянутой рукой. Он подошёл к ней. Пошарил у себя в карманах и сунул в сухую руку горсть мелочи. В ответ старуха что-то прошамкала. Кожа у неё была сморщенная, дряблая, веки припухшие.
    Его потрясли белки мутных глаз нищенки: нездоровые, желтоватые. Он отвёл взгляд, но не удержался и снова посмотрел на неё. Она вызвала в его памяти какое-то смутное воспоминание. Кого же именно эта нищенка ему вдруг напомнила? Он стал внимательно приглядываться, надеясь уловить, что же всё-таки в её чертах показалось знакомым. Мысли перенеслись в прошлое...
    Кто, кто ему нужен? Нет, распутать эти чётки невозможно; воспоминания нахлынули, жужжа и роясь, как пчёлы, заслоняя и вытесняя друг друга. Сейчас уже немыслимо было различить отдельные лица. Да и зачем они — крошечные мазки, составляющие одну большую картину?  Наверное, лучше всего отказаться от напрасных усилий и не думать более ни о чём, всё равно всё безвозвратно кануло в прошлое.
    — Ошибся, — буркнул он, отходя.
    Когда он уже подходил к своему подъезду, перед ним вдруг мелькнула тень.
    — Кто будешь? — машинально спросил Якубович.
    — Виктор…
    — Чего надо?
    — Вы будете Якубович Андрей Петрович?
    — Ну.
    — Майор милиции?
    — Да.
    — Так умри, шакал...
    Блеснул ствол пистолета. «Опасность», — яркая вспышка в сознании Якубовича. Ни мыслей, ни чувств. Только хладнокровие, быстрая реакция и сильный удар. Всё произошло мгновенно, в считанные доли секунд. Парень ничего не ожидал. Резким движением пистолет был выбит у него из рук и отброшен в сторону.
    Происшедшее, однако, нисколько не ошеломило парня, он даже не предпринял попытку убежать, стоял на месте и смотрел в глаза человека, которого хотел убить. Якубовичу это пришлось не по душе, он ожидал, что парень обязательно запаникует, побежит... Это хоть как-то встряхнуло бы его. Привычное дело: кто-то бежит — он ловит. Будто охота какая. А тут ничего... Полное разочарование.
    — Фамилия? — сурово спросил Якубович, прижав локтем парня к дереву.
    — Лосев! Виктор Лосев, — спокойно ответил тот.
    «Знакомая фамилия», — промелькнуло в голове Якубовича.
   — И что?
    — Игрушка откуда?
    — На толкучке взял.
    — У кого?
    — Не скажу.
    — Скажешь, никуда не денешься...
    — Нет.
    — Для какой хоть цели?
    — Чтоб шакала убить... Тебя!
    Якубовича поразило собственное спокойствие. Казалось бы, он должен был быть на полном взводе: заломить руку, раза два больно ударить куда надо — и воля была бы сломана. Но вместо всего этого с его стороны никаких активных действий. Странно всё.
    Раньше ничего подобного с ним не происходило. Он был хладнокровен, уверенно делал своё дело. За годы службы в нём выработался механизм. Много-то он не рассуждал, главное — дело: во что бы то ни стало преступника поймать или ликвидировать. За это хорошо платили, даже награды давали и присваивали внеочередные звания. К наградам да званиям он относился равнодушно. У коллег пользовался уважением, кое-кто прислушивался к его мнению. Преступников же он не считал за людей, они не вызывали в нём ни чувства жалости, ни желания понять, войти в их положение. Это у него от отца, который тоже много лет прослужил в органах МВД и который часто любил повторять: «Конечный результат — превыше всего».
   — За что собирался убить? — Якубович сильнее нажал локтем.
   — Кто бы спрашивал...
   — Ты давай не груби, а то живо...
   — Это-то умеете, — парень криво усмехнулся.
   — Точно, кое-какой опыт имеется... Так что выкладывай.
   — Что, слабость памяти? — лицо парня изменилось, оно стало серьёзным, злым. — Ну, конечно, столько всего... Разве всё упомнить.
   — Не тяни, говори, — Якубович сжал кулак, он почувствовал, что начинает терять самообладание.
    — Дело за номером 666.
   «Вот откуда знакомая фамилия», — подумал Якубович. Он вдруг вспомнил всё. Произошло это лет десять тому назад. Тогда в их отделе скопилось много незавершённых дел. Это портило все показатели по области. А тут это дело за номером 666. Он удивился: почему такое странное число, ведь все уголовные дела были за семизначными числами... А тут трёхзначное число, да ещё дьявольское! Прямо мистика какая-то...
    При поверхностном ознакомлении стало ясно, что подозреваемый использовал своё служебное положение в корыстных целях, брал взятки, вёл аморальный образ жизни, был агентом иностранной разведки... Ничего особенного. Обычное дело.
   На первый взгляд всё казалось простым: преступник известен, улики налицо, есть свидетели. Настораживало только то, что преступником был капитан милиции. Но он отбросил все сомнения, расследование не заняло много времени: опросил двух-трёх свидетелей, сверил все записи. Дело можно было закрывать. И вдруг один из свидетелей отказался от своих слов. Выяснилось, что его подговорили дать ложные показания. А начальство торопило, требовало результаты. Тогда ему пришлось применить силу в отношении этого свидетеля, чтобы тот подтвердил первоначальные показания.
   — Твой что ли отец?
   — Да.
   — Он был преступником...
    — И в это можно поверить?
    — Я верю фактам, документам...
    — Написать можно хоть что.
    — Не так.
    — Да всё так! Прекрасно известно, что отец не был преступником. Трагедия его в том, что он был честным человеком и не мог пройти мимо несправедливости. Будто секрет, что на самом деле творилось у вас в органах... Отец в одиночку боролся, чтоб только справедливость восторжествовала. А его потом сумасшедшим объявили. Суда даже не провели, сразу в психушку упрятали. Там он и умер через месяц от больших доз уколов...
    — Откуда всё знаешь?
    — Из надёжно спрятанных бумаг, которые с таким упорством искали ваши люди, и от одного человека, что лежал с отцом в одной палате.
    — Сумасшедший, как и твой отец...
    — Верно, и никаких проблем! — возбуждённо сказал парень, начав горячиться и жестикулировать. — А каково нам было все эти годы? Мать не выдержала, умерла от разрыва сердца. И четверо детей остались сиротами. Ладно, бабка выходила, вырастила всех. Помнится хоть, как она ползала в ногах, со слезами умоляла, чтоб сына пожалели...
    Якубович молчал, он не знал, что сказать. В душе что-то надломилось. Он почувствовал, как уверенность покидает его. Вместо этого появляются сомнения, неприятное ощущение. Да, он помнит это. Вдруг вспомнилось и то, кого именно напомнила нищенка на ящике. Она была похожа на мать отца парня. К горлу поднялся удушливый ком, дышать становилось труднее.
    Неужели парень прав? Нет, только не это. Правда на его, Якубовича, стороне, он действовал по закону. Отец парня преступник. И этим всё сказано, ни о какой жалости не может идти речи. Но тогда почему в последнее время он плохо спит, его преследуют какие-то странные тени... А если он, Якубович, всё-таки не прав и все эти годы ошибался?
    Нет-нет! Что он должен был сделать, куда пойти? Вспомнил. Он должен был пойти в архив и просмотреть все дела, которые расследовал его отец. Месяца полтора назад у него с отцом состоялся странный разговор. Старик тогда сильно болел, и, видать, предчувствовал свою кончину. Это было своего рода покаяние. Отец рассказал, как лично участвовал в карательных операциях против тех, кто не хотел идти в колхозы...
    В большинстве случаев это, конечно, были безвинные жертвы. Особенно старик каялся в одном грехе — в казни своего друга детства — видного военачальника, Героя Советского Союза, — вина которого якобы заключалась лишь в том, что допустил прорыв противника. Потом выяснилось, что друг не был виновен, что дивизия его тогда вся осталась на поле боя, в живых остались только он сам и десять бойцов, которые благодаря собственному мужеству и отваге прорвались к своим, избежав тем самым плена. Но отец всё-таки подписал смертный приговор. И всё потому, что так и не смог перебороть в себе чувства зависти к чужим успехам, славе. Как всё глупо… дико.
    Но имел ли он право осуждать отца? Внутренний голос отвечал, что нет. Это был отец, его родной отец. Человек, который дал ему, Якубовичу, жизнь, возможность смотреть на этот мир, дышать, чего-то желать... Если бы не отец — не было бы всего этого. В голове не укладывается... Как можно осуждать родного отца? Подумаешь, он в чём-то заблуждался, пусть даже ошибался... Что тут такого? В этой жизни от ошибок никто не застрахован, человек на то и человек, чтобы ошибаться. Не будет ошибок — не прийти к верному решению. Ведь так? Да и старик очень раскаивался...
    Якубович отпустил парня, даже не оглянулся, чтобы убедиться в том, что тот ничего плохого против него не замышляет. Этот великодушный поступок никак не отразился в душе, по-прежнему было тошно. Вдруг захотелось, чтобы парень резко нагнулся, схватил валяющийся на земле пистолет и выстрелил в него, потом ещё, ещё... Почему появилось такое странное желание? Он не мог объяснить. Но выстрела не прозвучало. От этого, наверное, душа продолжала ныть, рождать отвращение ко всему окружающему. Он подобрал пистолет и сунул его себе в карман брюк.
Якубович поднялся на четвёртый этаж, вошёл в свою квартиру. Его встретила жена.
    — Ты только глянь, что удумала, что удумала, — заговорила она, вскинув руки и голову, которая была обвязана махровым полотенцем. — И это наша дочь...
    — Чего опять? — недовольно перебил Якубович, настроение которого испортилось ещё больше.
    — Говорит, меняться не собирается! Как кололась да шлялась везде — так и дальше оно будет... И мы должны ей ещё денег давать!
    — Я же в долг беру, отдам ведь, — послышалось из кухни.
    — Отдашь... Кого?! Ты же не хочешь нигде работать, — голос жены повысился.
    Якубович сморщился. Подумалось: «Всё, сейчас опять до истерики орать начнёт»... Как всё до отвращения очертело. Он отмахнулся от жены, вошёл на кухню.
    Дочь стояла у кухонного стола и пила из стакана чифирь. Взъерошенные жидкие волосы спадали на острые плечи. Тело узкое, костлявое. Руки, ноги в ссадинах, синяках... «Неизвестно, в кого уродилась», — среагировало сознание. Халат распахнут, под ним ничего, видна большая отвислая грудь. Дочь нисколько не стеснялась отца, на её лице было какое-то отрешение от реальности, полное безразличие ко всему. Живая, бесчувственная кукла. И это продолжение его рода! Да кого она может произвести на белый свет? Какого-нибудь себе подобного урода, монстра... Дикость. Откуда всё?
    Конечно, в этом была и его вина. Он совсем не уделял дочери внимания, был холоден, когда в детстве она не раз хотела залезть к нему на колени и поделиться чем-то сокровенным. Так что удивляться не приходится. Ничего уже не изменишь, всё неудержимо катится по своей колее. С этим пора уж смириться. Да и что он мог сказать родной дочери?
    Якубович повернулся спиной, прошёл в кабинет и там закрылся. Никого не хотелось видеть. Одного только душа просит… Остаться одному, осмыслить всё. Ему вдруг ясно показалось, что в кабинете он не один, ещё кто-то присутствует. Воображение заработало сильнее. Да, сзади на диване кто-то сидит... Это тот самый парень, который каких-то несколько минут назад пытался его убить.  Якубович резко обернулся. Никого не было. Он пальцами потёр себе виски, лоб. Взгляд упёрся в одну точку. В ту же минуту перед мысленным взором, будто в каком-то кинофильме или калейдоскопе, прошла вся его жизнь: детство, учёба в институте, выгодная женитьба... И что хорошего, настоящего было? В чём тогда заключается смысл жизни, человеческого существования? Если взять да разбить всю прожитую жизнь на какие-нибудь отдельные периоды и обстоятельно рассмотреть, то выходит, что им не сделано ничего существенного, и жизнь в целом складывается не так, как того надо было бы. В семье нелады, постоянно ссоры, скандалы. Дочь, ставшая в шестнадцать лет «живым трупом». Работа, которая перестала приносить душевное удовлетворение...
    Вдруг родилось чувство паники, бессмыслия во всём. Он не видел выхода, впереди только тупик да зловещая темнота. Это испугало. Он попытался было подавить страх, определить смысл и вновь обрести былую, привычную уверенность... Но что-то мешало. Что именно? Ответа не было. Он понял, что ему не вырваться из власти угнетающего состояния.
    Рука машинально полезла в карман брюк. Вот этот самый пистолет, из которого пытались лишить его жизни. Он магнетически притягивал взгляд. Не было сил оторваться, перевести внимание на что-то другое. Какая сила, какая власть! Сколько судеб он решил... Действительно, перед ним все равны, ничтожны. А что если... Это же выход! Верное решение всех проблем. Тогда, конечно, и голова больше не будет болеть, душа перестанет ныть, успокоится навсегда. Всё равно всё кончено, впереди никакого просвета...
    Но... не торопится ли он? Что ждёт его в недалёком будущем? Проводы на пенсию, старость и последние дни в каком-нибудь доме престарелых... Если окончательно не лишится рассудка, то будет возможность наблюдать, как физически разлагается личность, гниёт заживо. И ведь ничего не поделать, таковы законы этого мира. Его передёрнуло. Для этого стоит продолжать жить? Бред какой-то. Где, в чём смысл? Нет, этого нельзя допускать...
    И тут нахлынуло ощущение, будто он оторвался от реальности, всё вокруг опустилось и затуманилось.
    Находясь во власти необычного состояния, будто им кто-то руководил, Якубович медленно взял со стола пистолет. Холодный металл подействовал отрезвляюще. Но было слишком поздно, невидимая грань уже позади. Рука автоматически поднесла к виску ствол пистолета...
    — Простите, люди, — шепнули губы...
    Палец нажал на спусковой курок. Невыносимо резкая боль, — и темнота, темнота...

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1016 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru