litbook

Поэзия


Солнечный крест0

Из цикла «Зеркала»

Теперь, когда Светланы Хвостенко нет здесь, на земном плане (говоря языком мистики, который был ей не чужд), можно сказать самые громкие слова. Если кратко, то Светлана Хвостенко была и есть самый яркий русский поэт нашей республики из поколения, рожденного в шестидесятые. Как человек и как поэт она выросла в Уфе, всегда любила Ленинград-Петербург, Серебряный век – и стихи ее были чудесным симбиозом гордой революционности и декадансной тонкости.

Теперь, когда Светлана ушла, можно безбоязненно говорить, что Уфа – место рождения ее Поэзии, а Санкт-Петербург, населенный тенями великих поэтов, – место ее вечного жительства.

 

*  *  *

Все, что мне в руки дастся, – тебе дам,

все, что на стол ляжет, – тебе весть.

Может, одно вспомнится нам – там:

как мы хотели себя отыскать – здесь.

Все, что на стол ляжет, – бери, режь,

ешь, но потом шелуху со стола – вон.

Друг мой, лимонный сок до того свеж,

друг мой, а вечный сон – до того сон!

Так ароматен кофе, и так чист

лист, на котором буквы моих дней.

Окоченевшей синицы звенит свист –

мертвой, я брошу хлеб за окно ей...

Теплый пирог из печи поскорей ставь

в центре стола и звездою с небес грянь.

Друг мой, а наш бред – до того явь,

что потянуло запахом тем впрямь.

Может, зима – дело твоих рук,

может, моих – мне не дано знать.

Руки твои слышу вдали, друг, –

так слепоте солнце дает знак.

Крыльев твоих шорох – вот мой брак

здесь, на краю мира в глухой год.

Если за левым плечом восстает враг –

кто-то за правым тоже уже встает.

И от земли – рвет, и к земле – гнет.

Если тут есть фронт – то и есть тыл?

Друг мой, но дом, дерево, хлеб, мед,

губы, глаза, волосы – ты, ты!..

 

 

*  *  *

Далеко ли туманы видны от разлома хребтов и эпох?

Что мы смеем не помнить в себе?

Что не чуем в утробе весны?

Со стыдом обнажаю глаза. И проносится ветер, как вздох.

Отыщись, дорогая душа, – зов судьбы посреди тишины.

Я не знаю, к чему тебе зло, но, наверное, ценен тот груз.

Точно солнечный крест, ты несешь через толпы тяжелую тьму.

Ослепительных слов обнаженья не выдержат лжец или трус!

Злой карающий меч… я не знаю… я знаю к чему.

Да, я знаю, зачем тебе зло и палаческий острый топор.

Чтоб казнимый на плахе сказал: мол, судьба, как всегда, хороша.

…Я – всего только та, что стоит на дороге твоей до сих пор.

Зов судьбы посреди тишины: отыщись, дорогая душа.

 

 

*  *  *

И пока беспристрастное небо

примиренно на плечи не ляжет,

я ищу тебя – где ты и не был:

оттого нахожу – не тебя же.

Где не спят Гималайские горы,

где кипят сумасшедшие зелья,

где бесстрастная Stella magorum

воду льет на засохшую землю.

Ученицей прилежной и верной

этих звездных безжалостных таинств

я вскрывала набухшие вены,

напоить твои земли пытаясь.

 

А не лить бы ни кровь бы, ни воду,

а не знаться бы с чертом и Богом, –

просто в миг, когда нужно «кого-то»,

оказаться в постели под боком.

Только ты, не довольствуясь меньшим,

там искал – где и я же искала.

Выпивал попадавшихся женщин

и спешил на недобрые скалы.

 

«Это ж – горе! Да это же – боль же!»

Он смутится. До дому проводит.

Не ходите, красавицы, больше

там, где вещие нелюди ходят.

 

 

*  *  *

Узнавай себя в ветке и ветре,

в тяжком камне и легком пере,

в неродившейся завтрашней вере,

в нерожденной вчерашней заре.

Рассыпайся на мелкие брызги,

зарастай, как глухие леса.

Узнавай свои узкие рысьи,

раздиравшие мясо глаза

в неспокойных и темных озерах,

запятнавших кровавую степь.

Обращайся в сыпучие зерна

и в шерстинки на волчьем хвосте.

Будь лишь запахом древнего дыма

и лишь пеплом в забытых кострах.

Становись этим миром, любимый,

разделись на надежду и страх.

Отпадай от древнейших истоков,

обнаживший звериный оскал, –

ибо было всего лишь жестоко

то, что мужеством ты полагал.

Мне не нужно ни страсти, ни боя.

Не проклятье срывается с губ.

Не умри. Оставайся собою.

И голубок, конечно, голубь.

Но являйся в тайге и дубраве,

вровень став ко всему бытию.

Просто мир сотворенный мне явит

бесконечную душу твою.

Предадут ее птицы огласке.

Станешь почву корнями пленять.

Поскупившийся просто на ласку,

не сумевший принять и обнять.

Подаривший мне пару улыбок

да бесстрастно поднявший ружье…

Я тут глажу гранитную глыбу,

словно черствое сердце твое.

 

 

*  *  *

И жилы откроешь, и выплеснешь песню,

и новую кашу со смехом заваришь;

вернешься, конечно; конечно, воскреснешь;

мы славно сыграли, мой вечный товарищ.

Мы вовсе не знали всего, чего знали,

иначе серьезно сыграть не пришлось бы.

И руки в колодках, и ручки в пенале,

и по фиг неволе смущенные просьбы.

Мой вечный товарищ, я зла-то не помню,

но зло-то само себя помнить гораздо.

А только чем выше – тем небо огромней,

и путь бесконечней, и – в точку как раз ты.

 

 

*  *  *

Белой ночью – уже не в бреду –

а в сознании трезвом и ясном –

выводи на прогулку звезду,

наточив свои когти и лясы.

Это сказка и просто вранье:

связка между стрелком и мишенью.

Выводи на прогулку ее,

обрядив ее в строгий ошейник.

Преступленье свое или труд,

без которого жить тебе пресно.

Миф, что люди искусством зовут:

монолог из Божественной пьесы.

Выводи на прогулку меня

вдоль по Невскому полночью белой.

Автор вправе, любя и казня,

что угодно с поделками сделать.

Автор связан сюжетом: пощад

не предвидится, видно, в помине.

Хорошо моим ребрам трещать,

догорая в любимом камине.

Прирасти бы к плечу твоему,

да навеки, навеки, навеки,

но земля почему-то в дыму,

а в зените – молочные реки.

Выводи на прогулку меня,

объясняй же прохожим, Хозяин,

что художникам нужно огня,

а поэтому счастья нельзя им.

 

 

*  *  *

Весь в любви – да в собственной крови ты –

Оттого и весел, что привык.

Так переводи псалмы Давида

На роскошный уличный язык.

Словно в катакомбах он раскопан:

Речь дерзка, бездомна и груба.

Псалмопевцы смотрят в телескопы.

Раскатись по камешку, судьба!

Жизнь вчера истошно так кричала,

А с утра – затеплила свечу:

«Научи путям Твоим, Начало,

Я других им тоже научу.

Вечный день Твой, яркий и спокойный,

Покажи нам в сумрачной дали.

Но очисти наши беззаконья!

Белым снегом зиму убели!»

Бриллиант с жестокими краями,

Посвети… да чудо покажи:

Пьяный царь Давид на покаянье

Пел псалмы – и плакали бомжи.

 

 

*  *  *

Все выполнено. Вывернуты руки.

Не чую ног. Сменились времена.

И все же я не чувствую разлуки:

разлуки нет, а встреча суждена.

Играют в жизнь мальчишки и девчонки,

ревнивый Бог играет на судьбе.

Я – нелюбимой, брошенной, никчемной –

хожу-брожу – и радуюсь тебе.

Сквозит итог за скромными словами

о том, что жизнь – конечная беда.

И все же я не чую расставанья

ни здесь, ни там, ни нынче, ни тогда.

Все возвратится – сколько ни отдашь ты.

Сменив одежды, лица, времена,

душа продолжит песенку однажды:

совсем проста и больше не грешна.

И, может, ей не вспомнится ни разу

о том, что чьи-то строгие умы

отыщут в прошлом странные рассказы,

как речь свою отыгрывали мы.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru