litbook

Культура


Голос его души. Памяти Александра Алона0

 

На чёрном фоне обложки – взлетевшая вверх, голубая как небо, волна. Кажется, ещё секунда и она опадёт вниз, вернётся в глубину волн, сольётся с ними. Но она застыла в своём движении. Так лава, вырвавшись из земли, замирает где-то на полпути, застывая навеки. Так порою и человек уходит из жизни на взлёте, на гребне волны…



Саша Алон

О Саше Алоне, авторе книги «Голос», я узнала через два дня после его гибели. Он был известным в Израиле бардом, исполнителем авторских песен под гитару и, не случись того, что случилось, я бы обязательно познакомилась с ним, как познакомилась до этого с его другом, поэтом, талантливым исполнителем своих песен Юрием Портным. В тот давний февральский день он и позвонил мне на «Кол Исраэль». Голос его срывался. Я с первых мгновений почувствовала, что случилось что-то непоправимое. «У меня погиб друг. Я хочу рассказать о нём».

За окном туча нависла давящей тенью, и казалось, что в студии, несмотря на яркое освещение, темно, как за окном. Отец, жена Саши Жанна и Юрий сидели рядом. Их связывали горе, любовь, воспоминания.

«Выбор ясен и прост/ Если выбора нет/», – писал Александр Алон в стихотворении, посвящённом войне. Солдат Израильской армии, пройдя Войну Судного дня и Ливанскую войну, он был не раз тяжело ранен, но остался жив. На этот раз тоже была война. Война… без войны. Всё произошло в жилом квартале Нью-Йорка, в доме, где собрались послушать его песни. Как всегда в предвкушении встречи с ним, царила атмосфера радости и тепла. Всё изменилось в течение считанных минут: в дом ворвались вооружённые грабители. И вот уже все собравшиеся лежат на полу со связанными руками, боясь пошевелиться, чтобы тут же не получить пулю в затылок. Саша мог так же, как и они, подчиниться приказу и лёжа на полу со связанными руками, переждать, пока грабители покинут дом. Мог бы… Но тогда он не был бы Сашей Алоном… Он принял смерть, не изменяя себе: остался солдатом, защищая честь и достоинство людей. Раненный выскочил из дома вслед за бандитами, они ударили его ножом в сердце.

Писатель, поэт много раз переживает смерть, умирая вместе с теми, о ком пишет. Он писал о войне и о павших солдатах. На этот раз по какому-то мистическому совпадению написанное им оказалось о нём самом. Ему исполнилось 32 года.

За два часа до смерти Александр Алон отнёс в газету «Новое русское слово» стихотворение. Оно называлось «Голос». В нём были почти пророческие строки:

Его достал укол короткой боли этой,

Наряд ему прядёт небесная родня…

Один из нас ушёл и сколько ты не сетуй,

Погреться не придёт у вечного огня…

...........................................................

Один из нас ушёл, и нет его на свете,

Но голос – не убит,

Но голос – это я!

Книга так и названа «Голос». Её подготовил к изданию отец Саши, который не увидел книгу вышедшей в свет[1]. Он умер внезапно вскоре после гибели сына. Но тогда, когда мы встретились в студии, Юлий Алон принёс листочки из тетрадки в клеточку со стихами Саши, кассету с его песнями, названную «Реки, текущие вспять». По-видимому, Саша готовил её к записи в студии. И единственную, уже записанную им кассету «Эхо войны». Соответственно теме песен была подобрана фотография: Саша в военной форме у джипа.

Он молод. У него мягкие черты лица, задумчивый взгляд, что-то совсем мальчишеское во всём его облике, и только военная форма говорит о том, что он солдат.

Солдатская форма… Ещё совсем недавно, зелёными новичками, они с другом шутливо относили её к вечнозелёным: как окружающая их, никогда неумирающая зелень. Может быть, потому что каждое поколение израильских мальчиков вновь надевает её, и она всегда остаётся молодой?.. Но на его глазах друг смертельно ранен. И солдатская форма теряет краски: теперь она подобна опавшим осенним листьям, лишённым соков земли: «Как мгновенно оно/ Невозможное вдруг увяданье/ Порыжевших от крови,/ Линялых защитных рубах»/. Словно художник одним лишь штрихом – изменившимся цветом солдатской рубахи, – передаёт он угасание жизни.

Стихотворение «Песня о танкистах» Саша написал после танкового боя, в котором погиб его друг.

Всё, что было давно,

Что начертано было обоим,

Умирающий друг, покидая,

Уносит с собой…

Потеряв Сашу, ту же боль испытывал Юрий Портной. Моя встреча с ним незадолго до гибели Саши, помогла понять глубину их дружбы, духовную общность, верность друг другу. Обо всём этом Юрий рассказывал, пытаясь скрыть подступавшие слёзы за долгими паузами. А я вспоминала своё впечатление от песни «Эль мале рахамим[2], после которой и познакомилась с ним. Он сам написал слова, музыку и сам исполнял её. Прошёл пик Ливанской войны, с надгробными молитвами военных раввинов… И вдруг эта молитва будто ворвалась в зал. «Эль мале рахамим» – звучало в притихшем зале, как звучало над могилами павших: «Эль мале рахамим…».

Юрий писал свои стихи только на иврите. Он любил иврит ТАНАХа, и этот источник питал его творчество своей родниковой глубиной. Саша перевёл стихотворение на русский язык: «Эль мале рахамим,/ Бог Всесильный! Вновь под небесами Твоими/ Клубится дым// И там, по земле, что под ними/ Струится кровь…»

Готовя к изданию книгу стихов сына, Юлий Алон включил и переведенные Сашей стихи Юрия Портного.

«Ливанская война, – сказал мне Юрий, – была сильным переживанием. Песни начали писаться ещё в то время, когда всё казалось розовым. Я не знаю, отчего это было розовым от надежды или от крови. Мне кажется, что это было розовым больше от крови». Те же слова мог бы сказать мне и Саша, но он сказал их в своих стихах о войне:

А над берегом чаек крикливые стаи,

И весенние запахи льются с полей,

Но мы помним потоки грохочущей стали;

Им навстречу вчерашние мальчики встали

И границы окрасили кровью своей.

У войны Александра Алона свой цвет. Он видит красоту окружающей его природы, из её красок черпает свои сравнения, и они ещё ярче оттеняют контраст между жизнью и смертью.

В смеси красок в осеннем лесу

Загорелось оранжево-лисье…

И гляжу я, как падают листья,

И помочь им ничем не могу.



Как мне их удержать на весу?

Как опорою стать и спасеньем

В беззащитном моём и осеннем

Истекающем кровью лесу?

«Осенняя песня»

Краски осени возвращают память о войне: «Смерть опять размалёвана красным./ Эта осень – совсем, как война»./ И вновь, уже в другом стихотворении: «Гибнут листья, опавшие в осень,/ Чтобы лес возродился опять»./

Как порой неожиданно проявляется талант… Отчего вдруг просыпается в тебе желание вывести первую строчку? До Израиля Александр Алон не писал стихи – исполнял под гитару песни Высоцкого, Галича…

Ему было неполных восемнадцать, когда оставив факультет кибернетики, расставшись с родителями, на гребне алии семидесятых он репатриировался в Израиль. В первом письме родителям в Москву он писал: «Я доволен, что поступил согласно убеждениям и не испугался, и довёл борьбу до конца и выиграл!»

Какие чувства потрясли его, когда он написал «Песню о танкистах» или «Небо Судного дня» или «Красный день поднимался в росе…»? Какой бой был для него первым? И какое стихотворение родилось первым? Может быть, тот бой, в котором он – «в атакующей первой волне» или тот, в котором на его глазах погибает друг? Нам уже не дано знать…

Танки те, что дошли,

В темноте заглушают моторы,

Ну а те, что горят,

Освещают за нами подъём…



Мы не все поднялись.

Это значит, расскажет не каждый,

Каково на войне

Атакующей первой волне…

Как скупы слова, но ты словно видишь и эту ночь после боя, и горящие танки, которые, даже выйдя из строя, остаются в строю… И кажется, что каждое стихотворение рождалось после боя и каждый бой был первым.

Так Антуан Сент-Экзюпери сохранял свежесть чувств в описании каждого своего полёта…

Однажды в интервью он сказал о себе: «Меня всегда тянуло к сильным ощущениям. Я всегда жил на пределе своих возможностей». Да, он жил удивительно полно, без оглядки, будто волна подхватила и вознесла на гребень… Объездил весь мир, побывал в Европе, Америке, Мексике, на Дальнем Востоке, Австралии, Новой Зеландии, Индии, Африке... Рассказал об этом в путевых заметках. Ярких, запоминающихся. Читатели с нетерпением ждали их появления в журнале «Круг». Но вернувшись к ним сегодня, я «ищу» в них Сашу, его восприятие увиденного, мысли, рожденные встречами в пути. Австралия произвела на него впечатление пустыни. Именно там, проделав до этого огромный путь, он впервые испытал полное одиночество. Одиночество среди людей. Общение с ними оставляло в нём чувство пустоты, неутолённой жажды: «Пустыня – в людях <…> В толпе "пустых "душ, ты всё равно, что в пустыне».

Встретив молодых ребят из Европы в хижине на краю пустыни, он спрашивает, давно ли они здесь. И слышит ответ: «Постоянно». Он растерян: «Надолго ли вы здесь?» – «Пока не надоест». Нет, он явно не мог понять их, поселившихся где-то на краю света, оставив свой дом, свою страну, не испытывая при этом ни чувства тоски, ни беспокойства…

«А наши путешественники, все, как один, в каждой незнакомой дыре ищут, прежде всего, газетный киоск, а в газете пишут, как там поживает Ближний Восток и что там новенького в Израиле. Я подумал, как это всё по-разному у них и у нас, но нисколько не позавидовал. Наоборот. Крепко нас держит страна Израиль, везде достаёт. И хорошо, так нам и надо».

Он любил дороги...

В безветрии лунном просторно легли,

Подобные струнам, дороги земли.

И если проснуться, покинуть уют,

Прийти и коснуться – дороги поют!

Томимому жаждой – живая струна…

Свой голос у каждой и повесть своя.

Я слушал и верил, себя не берёг,

Я столько отмерил весёлых дорог…

Есть какая-то мальчишеская удаль в этом «себя не берёг». В стихотворении «Маме» вновь та же мысль: «Нет, я не дорожил своею головою,/ Нет, я не избегал смертельного огня./ И если я спасён – то лишь твоей любовью:/ Я знаю, это ты молилась за меня».

Забегая вперёд, скажу: Саша погиб вскоре после смерти матери. Теперь некому было за него молиться и уберечь от того, что он называл «своей судьбой мятежной».

Порою мне кажется, что в нём жило предчувствие ранней смерти. Может быть, потому что он часто видел её? Но израильская молодёжь мужает в войнах, лицом к лицу сталкиваясь со смертью. В своих стихах иногда серьёзно, иногда шутливо он слишком часто приближался к той «Завесе», от которой человек мысленно старается отдалиться, даже в последние минуты жизни…

На Ливанскую войну Саша пошёл добровольно. Его не призвали, по-видимому, до этого он был тяжело ранен. Выбрал самое трудное – сопровождать колонны, входящие в Ливан. «Это значит, что весь динамит и все пули, которые враг выпускал по колоннам, направлены в сторону конвоя. Это значит, на открытом джипе принимать весь огонь на себя», – объяснил мне Юрий Портной.

В Александре Алоне жило обострённое чувство долга, и потому с такой болью воспринимает он гибель товарищей и свою беспомощность: «И когда этот бой отшумел,/ Отдаваясь печалям и болям,/ Я прошёл окровавленным полем/ И помочь никому не сумел»./

…Ему уже давно не восемнадцать. В стихах – он глубокая зрелая личность. И то, что на первый взгляд может показаться мальчишеской удалью, – думается, совсем другое. Вот он воображает себя перед Высшим судом, который просит отчёт о его земной жизни: её сути, чистоте, целостности… И на вопрос: «Что было жизнью минувшей твоей?», Александр отвечает:

Стихо-сраженье,

Стихо-служенье,

Стихо-сложенье.

В этом он видел своё жизненное предназначение: всё испытать, всё пройти, всё прочувствовать, чтобы «напитать» свою лиру не выдуманным чувством, а истинным переживанием. «Я люблю не опасности. Я знаю, что я люблю. Люблю жизнь», – написал о себе Сент-Экзюпери.

В одном из интервью его спросили: «Вы пытались задуматься, что, в общем, нам до Израиля? Почему после всех путешествий мы чувствуем себя здесь дома?» Он ответил: «Про себя могу сказать, потому что в любом другом месте ощущаю себя чужим».

В «Песне о Иерусалиме» Алон написал: «Камень этот зимой сыр,/ Но не тронут зато льдом./ И на весь ледяной мир/ Только здесь у меня дом».

Но у него нет иллюзий. Он далеко не всё принимает в Израиле. Оказавшись в стране за полтора года до войны Судного дня, Александр Алон закончил мореходное училище, став морским офицером. Войну Судного дня встретил на флоте. Прошёл её, став свидетелем многих потерь и бурь, потрясших израильское общество. И только «…общность страдания и слёз, общность отчаяния и радости Исхода проникает сквозь глухую стену недоверия, подозрительности, злобы, взаимных упрёков, ненависти и сближает <…> священной целью – возродить Родину, землю Израиля». (Из письма другу).

Израиль – его дом. И потому такой болью пронизаны строки стихотворения «Дом».

Нынче в доме у нас растяжение жил,

Истощение сил, исступление жал!

Правы те, кто до этого дня не дожил,

Правы те, кто из этого дома бежал.

................................................................



Продирая глаза, прозревая с трудом,

Приподнялся столетний, трясущийся дед

И кричит: «Что же вы разрушаете дом?

Где ж укроетесь вы от ненастий и бед?

Снова по миру вам, бесприютным, идти,

Где не видно пути, где шаром покати,

Где седая зима холодна и нема,

Замерзать и стучаться в чужие дома?»

Тому, кто пережил разрушение Гуш-Катифа, не трудно понять, какие события вызвали это душевное состояние, не трудно представить, что испытал Александр Алон, видя как с корнем вырывали прижившиеся на Синае еврейские поселения, как под натиском бульдозеров падали дома Ямита, и белый город у моря тонул в пыли разрушения, и казалось, что сама земля, словно живое существо, стонет от боли.

Эту землю он уже ощущал своей: «Долго я брёл/ В горькой пыли,/ Что я обрёл/ Кроме земли?»

Прошло время первого восторженненного восприятия, о котором, едва ступив на землю Израиля, он писал другу в Москву, но истинное ощущение близости к земле придёт позже. Оно должно было созреть. «Эта близость рождалась, и зрела, и крепла,/ И росла, собираясь у горла в комок/». Последние слова: «у горла в комок» – почти физически передают силу его чувства. Окружающий мир Александр Алон воспринимал глазами поэта и солдата. Военная лирика – лучшее из написанного им: «Я буду петь сегодня о войне/ Я буду петь, о чём иные плачут».

Часто, очень часто он называет свои стихи песнями. И хотя пишет, что гитару променял на лиру, продолжал петь. Не мог не петь. В песне он выражал себя. Свою страстную, мятущуюся, «томимую жаждой вершин» душу. Его «Песня о Иерусалиме! подобна молитве: «У Господних упав ног/ Об одном я мою днесь/ Коль оставит меня Бог/ Пусть оставит меня здесь/ И до самого дна лет/ Донесётся тогда весть/ Ничего, что меня нет/ Если он у меня есть».

В «Песне Исхода» он словно вновь переживает те мгновенья, когда ощущал живое дыхание земли, её иссушённое пожаром войны тело. Он защищал её и, прижавшись к ней во время боя, сам искал у неё защиты. То была высшая близость, которую когда-то испытал наш праотец Яаков, уснув на земле, с камнем в изголовье.

Ты лежал и вздыхал раскалённую землю,

Эту горькую землю Голанских высот.

Эту горькую землю в прогалинах сизых,

В грудах стреляных гильз и в обломках камней…

…………………………………………………….

Вот на этом холме, под расколотой елью,

У скрещенья дорог, в этот час, в этот бой

Ты едва понимал, что становишься ею.

И она навсегда становилась тобой.

Всматриваюсь в одну из последних фотографий Александра Алона. Как же он изменился… На той, первой, в солдатской форме, он просто красивый юноша, с мягкими и нежными чертами лица, чуть смущённой улыбкой. На этой, по-видимому, одной из последних, черты лица резче, взгляд неулыбчив, сосредоточен, Он много прошёл. Многое пережил. «Мне это не привиделось во сне/ Тогда нас всех не баловали снами». Потерял мать, с которой его связывала духовная близость. Но одно в нём осталось неизменным: неуспокоенность души. Разве не ею продиктованы эти строки?..

Всё так же неведом, всё той же мечтою ведом,

Я снова с рассветом на склоне от снега седом,

Где в том лишь и доблесть, что только вперёд и не вспять –

Я к штурму готовлюсь и всё начинаю опять…

…Он словно слышал зов своей Вершины. Порой она кажется ему недосягаемой, но он продолжает путь. И читая его «Песни о Вершинах», я невольно думаю, что Александр Алон предвосхитил свою судьбу и достиг ту Высоту, к которой был устремлён всю жизнь.

Где высь грозовая в глубинах таит доброту,

Где, жизнь отдавая, я что-то взамен обрету.

В паденье жестоком, кончине своей вопреки,

Я стану истоком глубокой и вечной реки…

У каждого из нас свой путь познания мира, своя дорога мужания. Он был верен той, что диктовал Голос его души.

Примечания

[1] Книгу выпустила в свет жена Юлия Алона - Белла Алон.

[2] Эль мале рахамим (ивр.) – Бог милостивый. Из молитвы «Каддиш скорбящих»

 

 

Напечатано в «Заметках по еврейской истории» #6(165) июнь 2013 berkovich-zametki.com/Zheitk0.php?srce=165

Адрес оригинальной публикации — berkovich-zametki.com/2013/Zametki/Nomer6/Alon1.php

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1007 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru