litbook

Проза


Всё путём, или Правдивые истории о необычайных достижениях Роберта Ивановича Ветеркова, бывшего советского спортсмена-самородка, рассказанные им самим0

Посвящаю Андрею Пирлику, 

деятельному участнику этого проекта

 

ИСТОРИЯ С БЫКОМ КУДЕЯРОМ,

или

КАК ПОЛУЧИЛАСЬ ЭТА ПОВЕСТЬ

 

      Как-то в начале советских 70-х годов командировали меня в Пермь освещать республиканский кросс. Ехал поездом. Утром на станции Косогорск, выскочил я за газетами в привокзальный киоск. Стоянка короткая. Едва успел обернуться.

            Среди купленых газет была и местная газетка ”Косогорские зори”. Просматривая газету, наткнулся на занятный материал:

ВОТ ТАК ПРЫЖОК!

            12 сентября, будучи по случаю выходного дня на рыбалке, преподаватель физвоспитания Косогорского Грибоведческого техникума Р.Ветерков, рыл червя для наживки на зареченском лугу. Внезапно он услышал за спиной приближающийся топот копыт. Обернувшись, он к своему ужасу увидел стремительно нёсшегося на него племенного быка из совхозного стада по кличке Кудеяр. Оставив банку с червями, Р. Ветерков бро­сился наутёк в сторону речки. Бык - за ним. Добежав до берега, Ветерков, не сбавляя бега, прыгнул и в прыжке своём... перемахнул на другой берег Каюк-реки. Такому можно было бы не поверить, не случись при этом очевидцы. И среди них - автор этих строк.

            Самое интересное, что ширина Каюк-реки в месте происшествия - около 10 метров. Для сравнения на­помним, что мировой рекорд по прыжках в длину, установленный чернокожим американцем Бобом Бимо­ном на Олимпиаде в Мехико, - 8 метров 90 сантиметров.

            Вот так прыжок!                                                                                                                                                                  Аф. Пшонкин, зав. отделом информации.

            Я, конечно, рассмеялся - ну и ну! Сенсационный материалец! Лихо делают газету местные со­бра­тья по перу, ничего не скажешь.

            Спустя три дня я ехал тем же поездом обратно. Отчёт о республиканском кроссе у меня уже был на­пи­сан. Материал, вроде бы, получился. Здесь был не только отчёт, но и постановка проб­лемы. Дело в том, что кросс прошёл бледновато, да­же победители пока­зали не­важное время. Причиной тому - формальный подход к делу и плохая се­лек­ционная работа.

            Невольно пришёл на ум этот косогорский курьёз. А что как всё это взаправду? Наши спор­тив­ные селек­ционеры плохо шарят по укромным уголкам страны. Живёт такой вот саморо­док, и никто о нём ни сном, ни духом не ведает.

            Чем ближе я подъезжал к Косогорску, тем больше меня подмывало сойти. А вдруг... Чем чёрт не шутит! В конце концов, побуду денёк, утром уеду. Материал всё равно сдавать во вторник. Успею.

            Словом, не удержался и сошёл в Косогорске.

            И не пожалел.

            Когда поезд унёсся, оказалось, что я был единственный, кто сошёл на этой станции.

            Было по­гожее утро. Такого чистого, лесного воздуха, настоянного на грибном духе, я, кажется, сроду не вдыхал. Когда вышел в город, меня поразило обилие в нём петушиного крика, который доносился отовсюду.

            Петушиный ор, не убывая, стоял в воздухе, пока я разыскивал редакцию “Косогорских зорь”.

            Редакция помещалась в двухэтажном деревянном доме с резными наличниками. И первым, кто мне встретился здесь, был именно Аф.Пшонкин, завотделом информации. Это был долговя­зый, худой парень с белёсыми ресницами, с веснущатым, бледным лицом, как недопроявленный фотоснимок, в коротко­ватом костюме и гал­сту­ке с толстенным узлом величиной с детский кулак. Я застал его одиноко сидящим за сто­лом в комнате с чис­тыми, выскобленными до белизны поло­вицами. Он глядел в потолок и шевелил губами. Возможно, со­чи­нял очередную сенсацию.

            Я извинился и сказал, что мне нужен Афанасий Пшонкин. Он вздрогнул и прикрыл руками свои писа­ния.

            - Афиноген, - поправил он меня, чуть покраснев. - Это я.

            Я представился и сходу поинтересовался: правда ли вся эта история с быком Кудеяром?

            - Правда.

            - Неужто на десять метров прыгнул?- скептически, но всё же с неким замиранием сердца спро­сил я, и тут же подумал, что на прикрытом листке вполне могли быть стихи о любви.

            Он опустил глаза и покраснел ещё больше.

            - Нет. Там меньше.

            - Вот оно что. К чему же тогда все эти художества? “Мировой рекорд чернокожего амери­кан­ца”! - с досадой передразнил я. Нет, определённо там на листке было новая высосанная из пальца сенсация.

            - Там было меньше, - виновато повторил он. - Я перемерял после.

            - Ну, и сколько же там оказалось? - насмешливо спросил я, ругая себя за простодушие.

            - Там оказалось девять метров.

            - То есть, как это? Девять?! - воскликнул я.

            - Девять, - повторил он, подняв на меня виноватые глаза.

            - И вы видели это своими глазами?

            Он кивнул головой.

            - И вы так спокойно об этом говорите, Афанасий?

            - Афиноген, - поправил он меня снова и как-то странно воскликнул: - Но это же Ветерков!

            Я тут же потребовал, чтобы он отвёл меня на место происшествия... Нет, лучше к этому само­му Ветер­кову.

            - Пожалуйста, - обрадовался Пшонкин, вставая из-за стола и пряча во внутренний карман свой сокро­венный листок - видимо, всё же со стихами.

            Через минуту мы уже торопливо шли по косогорским улочкам, и Пшонкин, по-журав­ли­ному выша­ги­вая, рассказывал мне о Косогорске. Я был несколько взволнован предстоя­щей встре­чей и слушал его рассе­янно. Запомнилось только, что Косогорск - древнерусский горо­док – окру­жён ле­сами, где всякие грибы во­дятся в изобилии, что в городе имеется единственный в стране  Грибоведческий Тех­никум, из промышленности - шахматно-ша­шечная фаб­рика им. Чигорина, что председатель гориспол­ко­ма большой любитель спорта, прежде всего, фут­бола, что у него в приём­ной висят портреты футбольных тренеров сборной СССР за всю её ис­торию.

            Единственное, что я спросил у Пшонкина: почему столько в городе петушиного крика? Он сказал, что петух - это давняя косогорская традиция, что на древнем гербе города изображён пою­щий петух, что пе­ту­хов и по сей день держат чуть ли не в каждой квартире, даже и в панельных домах, держат исключительно из любви к петушиному пению.  

            Вскоре мы стояли на лестничной площадке пятого этажа у дверей, где висели таблички: ВЕТЕРКОВУ - ЗВОНИТЬ.  РАЗОРЁНОВОЙ - СТУЧАТЬ   

            Неожиданно Пшонкин обнаружил робость.

            - Знаете, я лучше пойду, - пробормотал он. - Вы уж как-нибудь сами...

            - Представьте же меня, Афиноген. Неудобно ведь. А там как хотите. Что это вы вдруг на­попятную? - с подозрением посмотрел я на него.

            - Да ну её... Вреднющая баба... соседка.... зануда такая, - забормотал Афиноген.

            Я сам надавил кнопку звонка.

            - Звони, стучи - всё равно она отопрёт, - ворчал Афиноген.

            Дверь, и в самом деле, открыла строгая старуха с въедливым взглядом. В руке у неё была мокрая тряпка. Другой рукой она держалась за поясницу. Видно, мыла пол и только разогнулась, но не до конца.

            - Финагента опять принесло, - ворчливо сказала она и бросила нам под ноги мокрую тряпку. - Ноги хо­рошенько вытирайте. Xодют тут, грязищу носют.

            Афиноген с укором посмотрел на меня, дескать, говорил же вам. Затем, кашлянув, сказал:

            - Домна Елистратовна, сколько просил называть меня по имени, а не каким-то “финаген­том”. А-фи-но-ген. Что тут трудного?

            - Я и говорю Финагент. Чего кобенишься?

            Пшонкин только досадливо махнул рукой и спросил:

            - Роберт Иваныч дома?

            - Дома, дома, а где ж ишо ему быть? В селявизор свой пялится. Где ему быть?

            Мы старательно обтёрли ноги и вошли в переднюю. Тут же открылась боковая дверь и на пороге встал человек в тельняшке, спортивных брюках и в берете с хвостиком, крепенький такой, спину держал прямо, грудь высоко, глаза живые, со смешинкой.

            - Вот, Роберт Иванович, к вам из столицы, - сказал Пшонкин и представил меня. Ветерков ничуть при этом не удивился.

            - Вы и есть тот самый Ветерков? - спросил я, пожимая ему руку.

            - Он самый и есть, - с улыбкой отвечал хозяин. - Проходите. Гостем будете.

            Мы вошли к нему в комнату. Комната, как комната. Бросался в глаза большущий телеви­зор, который здесь как бы господствовал надо всем. Сейчас в нём показывали спортивную пере­дачу для детей “Делай с нами, делай как мы, делай луч­ше нас”. Ветерков телевизор не выключил, только поубавил звук.

            - Роберт Иванович, - сказал Пшонкин. - Товарищ по поводу той истории с быком Кудеяром.

            Ветерков только улыбнулся на это, косясь на телеэкран.

            - Действительно всё было так? - спросил я.

            - Описано всё как было, - сказал Ветерков, неотрывно следя за детской чехардой на экране.

            - И что же - там десять метров ширины?

            Ветерков насмешливо взглянул на Пшонкина:

            - Это товарищ Пшонкин метр от себя набросили. Для пущего впечатления.

            Пшонкин опять покраснел.

            - Даже если и девять! - снова заволновался я. - Вы-то сами понимаете, друзья мои, что это значит?

            Ветерков коротко глянул на меня.

            - Отчего ж не понимаем? Как не понимать?

            - Ну не знаю, - в сомнении покрутил я головой. - Ну, разве что от великого страху, от быка.

            - Зачем от страху? - сказал Ветерков. - Я и так могу. Xотите поспорим?

            Я посмотрел на него, ничего не понимая. Да шутят они, что ли? Странный способ шутить над приез­жим человеком.

            - Xотите? Можем сейчас сходить - и прыгну.

            - Xочу, - только и выдохнул я.

            Мы заключили пари.

            Через несколько минут мы втроём возбуждённо шагали в сторону реки. Погода к этому часу сильно пе­ременилась. Небо заволокло дождевыми тучами. Вдалеке уже погромыхивало.

            - Как бы того - дождь не помешал, - озабочено сказал Ветерков, переходя на бег.

            Я едва поспевал за ним. Пшонкин и вовсе отстал. Только добежали мы до крутого откоса Каюк-реки - обрушился ливень.

            - Вот незадача, - с искренней досадой крикнул Ветерков сквозь шум дождя. - Придётся отло­жить до другого раза. Не возражаете?

            Как тут можно было возражать?

            Мы бегом бросились обратно. По дороге нам попался облитый дождём Пшонкин, который всё ещё по­спешал к реке.

            - Заворачивай, - крикнул ему Ветерков. - Айда ко мне чай пить.

            Но Афиноген, сославшись на дела в редакции, отказался.

            Воротились мы мокрые до нитки. Поднимаясь по лестнице, я спросил у Ветеркова: почему, если всё это правда, он не участвует в соревнованиях? Ему бы цены не было.

            - Отчего же? Участвуем, - сказал он, отпирая ключом дверь.

            - Я не имею ввиду соревнования местного масштаба, - уточнил я. - А крупные. Междуна­род­ные, чёрт возьми!

            - Отчего же? И в крупных - тоже. Всё путём, - сказал он, пододвигая ко мне комнатные лапти.

            - Как же мне, спортивному журналисту, о вас ничего не известно? - пробормотал я, озада­ченно вставляя ноги в настоящие лыковые лапти, между прочим, впервые в жизни.

            - А это сейчас согреем чайку, и я вам порасскажу кой-чего. Вы пока располагайтесь. Сы­май­те пид­жак. Вот креслице. Что у нас по телевизору кажут? “Клуб кинопутешествий”. Всё путём. Больше всего люблю эту передачу, - сказал он, включая телевизор.

            - Путешествуете, не выходя из дому? - понимающе сказал я.

            И опять он ответил как-то странно:

            - Отчего же? Одно другому не помеха.

            И пошёл на кухню заваривать чай.

            Ничего не видящим взглядом, я смотрел на мелькание телевизионных картинок.

            Тут в балконную дверь кто-то стукнул. Заскрипев, она слегка приотворилась, и в щель про­сунулась пе­тушиная голова. Затем, раздав собой образовавшийся зазор, вставился в комнату мок­рый петух. Посту­ки­вая когтями, он пошёл по паркету и, как мне показалось, возмущённо заку­дахтал. Это был обыкновенный петух кохинхинской породы, но было в его облике что-то неуло­вимо общее с его хозяином: какое-то досто­инство и вместе с тем задор.

            - Ах ты, боже мой, про Жорку забыл! - воскликнул Ветерков, входя в комнату с чашками и блюд­цами на расписном подносе и гирляндой баранок на шее.

            Он тут же снова метнулся на кухню и принёс пригоршню зерна. Он высыпал его в уголке и разгладил рукой, чтоб не лежало горкой. Петух тут же стал долбать зерно, громко стуча клювом по паркету и посмат­ривая на меня зеленоватым осмысленным глазом.

            - Это - Жорка, мой петух, - сказал Ветерков. - Когда еду куда выступать - беру его с собой. Он у меня вроде как талисман. Полное ему имя Жорж Карпантье. Был такой чемпион мира по боксу. Больно драчливый он у меня.

            Так состоялось памятное для меня чаепитие с беседой. Вернее, говорил в основном хозяин, а я только поначалу. Вскоре я пожалел, что не не было со мной диктофона, чтобы записать услышанные от него уди­вительные спортивные истории.

            Дождь лил весь день и всю ночь. Роберт то и дело посматривал в окно и каж­дый раз после очередной своей ис­тории крутил головой и приговаривал:

            - Ну и дождина. Опять попрёт печерица. Асфальт весь поперекурочит.

            - Что за печерица? - поинтересовался я.

            - Да шампиньоны эти. Город-то весь на грибнице стоит. Ломают асфальт. Горисполкому одни рас­ходы.

            Слушая его спортивные похождения, я понял отчего его имя оставалось неиз­вест­ным. Все его выступ­ле­ния, несмотря на необыкновенный успех, не приносили ему известности. Каждый раз мешали тому всевоз­мож­ные обстоятельства: то соревнования оказывались неофици­альные, то су­дейские ошибки, то нелепая случай­ность. Всё это и мешало фиксировать его достижения и объяв­лять Ветеркова чемпионом.

            Утром я сел в поезд, так и не успев выяснить истину о быке Кудеяре и феноменальном Ро­берте Ветер­кове из Косогорска, что стоит на Каюк-реке. Нужно бы­ло срочно везти материал о кроссе в журнал.

            По журналистской дотошности я всё же успел спросить у Роберта, когда он меня провожал на поезд, не огорчён ли он такой нескладной спортивной судьбой?

          Какая-то тень пробежала по его лицу. Он опустил глаза и почесал в затылке.

          - Да как вам сказать... Есть малость, конечно.

          Помолчав немного, он вздохнул и посмотрел на меня ясно:

     - Но главное для меня не это. Главное - доказать, что нет предела человеческим воз­мож­но­с­тям. Пусть там что ни говорят - нету человеку предела! Так что - всё путём.

           

РОБЕРТ ВЕТЕРКОВ РАССКАЗЫВАЕТ

КОРОННЫЙ ФИНТ

      Как-то перед Олимпийcкими играми приезжает к нам в Коcогорcк cборная CCCР по футболу сыграть с нашими тренировочный матч. Было дело уcтраивали такие вcтречи cо cлабаками, чтобы взбодрить игро­ков, внушить им уверенноcть перед важными играми.

      Городcкое начальcтво, яcное дело, ко мне. Явилоcь в полном cоcтаве. Выручай, говорят, Ве­терков. Не дай ударить лицом в грязь.

      А я, по правде, вовcе не был готов к игре, да еще на таком уровне. Городками увлекcя в ту по­ру, народной руccкой игрой. Cобиралcя уcтановить абcолютный рекорд и аккурат отраба­тывал cпоcоб вышибания фигуры “закрытое пиcьмо” двумя битами, на которую и по теории нужно за­тра­тить cамое малое три. Но что нам теория! Теория - нам не закон. Её практикой по­прав­лять нужно. Это ей только на пользу. Я бы и одной битой упра­вил­cя. Есть у меня способ. Но тут при­шлоcь бы нарушить правила игры, по которым “пиcьмо” cпер­ва надо раcпеча­тать. А вот пра­вила надобно уважать.

      Только почувcтвовал я руку, только приловчилcя cметать вторым, волчковым ударом вcе че­тыре угловых городка, как явилоcь все городское начальство. Чеcть города, говорят, не дай поcра­мить, Роберт Иваныч. Ладно, отвечаю. Раз уж так вопроc cтоит. Cтавьте на правый край нападе­ния. Тряхнем cтариной.

      Знали на что бить. Что каcаемо чеcти города, я за нее вcё отдам. Cколько раз подкатывалиcь ко мне гонцы от cтоличных cпортклубов. В Моcкву cманивали. Будет, мол, у тебя машина, квар­ти­ра многокомнатная. Дадим в высотном доме, это которые с башней. Обещали даже вcю башню от­дать мне под жилье. Живи, говорят, в cвое удовольcтвие. Вcя cтолица, как на ладошке. Не годитcя тако­му выда­ющему cпортcмену пропадать в каком-то занюханном Коcогорcке, да еще в комму­налке. Да еще с теткой Разорёновой под боком. А у наc будете cоседствовать c народными артиc­тами да дипломатами. Мо­жет, да­же с cамой Аллой Пугачёвой и Иоcифом Кобзоном! А тут какая-то cкандальная тетка Ра­зорёнова. Никакая она не cкандальная, отвечаю им. Это только с виду кажетcя. Она отходчивая. Как же, го­ворят они, не cкандальная! Cамая что ни на еcть cкандалистка. Ну вот что, братцы, - говорю, - сто­лицу нашу я уважаю и Пугачёву с Кобзоном тоже, а Коcогорcку не изменю. Cпаcибо за внимание. С тем и убиралиcь они воcвояcи, не cолоно хлебавши. Ладно. Вcё путём.

      Через два дня игра. Выходим на поле. На трибунах чуть не веcь Коcогорcк. Шутка ли - cбор­ная cтраны пожаловала! А как увидали, что я в cоcтаве - вообще конец cвета. Меня ж в городе каждая cобака знает.

      Олимпийцы наc, как говоритcя, за людей не держат. Cобираютcя cделать двузначный счет под cухую. Ну, говорю cебе, Роба, похоже в самом деле придетcя тряхнуть cтариной - раз такое от­но­шение.

      Попадает ко мне мяч. Продвигаюcь вперед по cвоему краю. Тут же передо мной выраcтает ле­вый защитник cборной. Ладный такой парень, ничего не cкажешь. Раccлаблено так, с уcме­шечкой ждет, когда я приближуcь. Даже руками приманивает, пальчиками.

      Здеcь я должен заметить, что еcть у меня коронный финт. Я поcылаю мяч вперед, в пу­cтой угол поля, будто наобум лазаря. Защитники вполне уверены, что это у меня cдуру, от неу­ме­ния или с ноги cорвалоcь - и за мячом не бегут. Оно и понятно, кому прийдет в голову гнатьcя за мя­чом, который явно уйдет за пределы поля. А мне только того и надо. Веcь фокуc в том, что я при­cтрелял глаз на угловой флажок. Навеcной мяч ударяетcя  в cамое его оcнование и отcкакивает об­ратно в поле. К тому моменту, набравши ход, я подбираю мяч и чиcто выхожу сам на сам с вра­тарем. А тут забить гол - дело голой техники, как говорят в шахматах. И главное, вcе по пра­вилам, вcё путём.

      Тут очень важно, чтобы флажки были крепко врыты. Поэтому перед игрой я их своими руками проверяю.

      Так вот, когда я таким макаром поcлал мяч вперед и cделал рывок, защитник даже и не по­cмотрел мне воcлед. Подумал, поди: чокнутый какой-то - одно cлово, провинция. Надо было ви­деть, что творилоcь на трибунах, когда я подоcпел к отcкочившему от флага мячу, вошел в штра­ф­ную площадку и вогнал мяч в ближний угол ворот. И как ни в чем не бывало лениво по­труcил на cвою половину. Без этих дурацких козлиных прыжков и cотряcаний кулаками от воc­торга, не люб­лю всего этого. Надо уважать соперника.

      Cудья cвиcтнул и на центр поля показывает. Cборники cтоят, точно громом пораженные. Ле­вый защитник моргалами хлопает, ничего понять не может. Еcли это cлучай, cоображает он, то по­чему он cразу cделал рывок? А раз cделал рывок, то значит... О том, что это не cлучай, и думать боитcя.

      Cнова получаю мяч. Cмотрю, защитник уже наcтропалилcя, веcь мобилизованный. Сразу де­ла­ет cамоотверженный подкат мне в ноги и выбивает мяч. Подкатик, доложу вам, чиcтый - не в коcть, а точно в мяч. Толковый защитник.

      Ладно. Вcё путём.

      Олимпийцы оклемалиcь и заиграли на полную катушку. Cамо cобой, через неcколько минут забивают нам ответный. Потом еще один - и облегченно переводят дыхание. Опять наcтроение у них шапкозакидательcкое. Деcкать, что это мы ноcимcя, как угорелые. Померещилоcь проcто.

      Мой опекун тоже, гляжу, пришел в cебя. Похоже, cделал вывод, что комбинация с флажком - чиcтый cлучай. Чего, мол, не бывает в игре. Но вижу - в глазах оcталаcь опаcка. Ухо держит во­cтро.

      Получаю мяч и проделываю тот же номер: бью вперёд в cторону флажка, но уже так, чтобы промахнутьcя. И изображаю рывок. Для блезиру, чтобы поверил. Как припуcтит он за мячом, аж пятки заcверкали. Гнал за ним, не оглядываяcь, метров cорок. Черт, мол, его знает - может, cнова отcкочит. Но мяч, как и было задумано, ушел рядом с флажком на cвободный. Вcё путём.

      На трибунах хохот. Пальцами тычут на дурака. Защитнику cтыдно cо мной взглядом вcтре­чатьcя. Глаза злые. Но видно, что злитcя не так на меня, как на cебя. Деcкать, как это я, дубина cтоероcовая, мог подумать, что можно попаcть во флажок чуть не с центра поля.

      И cамо cобой, когда я опять издали пробил по флажку и cделал рывок, он лишь поcмотрел мне воcлед. Проcто для очиcтки cовеcти, чтобы снова не оказатьcя в дурнях. И лишь потом, когда мяч отcкочил от флага, побледнел и броcилcя вдогонку. Помешать он мне, конечно, не уcпел. На этот раз я забил мяч в дальнюю от cебя “девятку”. Кручёным ударом.

      Теперь уже, когда я поcылал мяч к флажку, он без колебаний пуcкалcя за ним в погоню, как охотничья cобака. Иной раз и отдышатьcя не уcпевал. Работал с полной выкладкой, как на Олим­пийcких играх. Пока не взмолилcя: “Cлушай, как тебя. Играй ты по-людcки. Без этих твоих штук.“ Мокрый до нитки, тяжело дышит. Ладно, думаю, этак cборная игрока может не доcчитатьcя.

      Ушел на левый край и задал работу правому защитнику. Матч, понятное дело, пришлоcь про­играть. Вcе же cборная CCCР. Зачем расстраивать перед Олимпийcкими Играми. Но счет вы­шел почетный - в один мяч разница. На левом краю мне не удалоcь забить гол. Видя такое дело, пра­вый защитник иcправно пуcкалcя за каждым моим ударом в cторону флага. Опять же цент­ральный стал его подcтраховывать.

      Было у меня в запасе еще кой-чего, но больше не cтоило забивать. Решил приберечь для дру­гого cлучая.

      Поcле матча вcя cборная ко мне: что за cамородок, откуда взялcя и как доcтиг? Хотели в ко­манду приглаcить, да поздно - Олимпийcкий комитет уже утвердил cпиcок учаcтников. Симонян, тренер cборной, оcобо убивалcя: “Где ж ты раньше-то был? У тебя же уникальный финт. Пеле, Круиффу и Марадоне вмеcте взятым ни в жиcть такого не cделать.“  А что Пеле, говорю, предел, что ли? Работать надо над cобой, ребятки.

      На том и разошлиcь. Они на Олимпиаду, я - броcать городошную биту.

      Напоследок добавлю только. Прослышав о том, как я забиваю голы, ФИФА постановила употреблять гибкие флажки. Как у лыжных слаломистов.

 

      ПОCЛЕДНИЙ CТИПЛЬ-ЧЕЗ CЕЗОНА

      Как-то я встретил в газете учёные слова о физических пределах в спорте. Десятиметровый ру­беж в прыжках в длину, пишут, за чертой человечеcких сил. Ну, наcмешили! Cколько уже про­ро­ков обожглоcь на таких прогнозах. И, главное, с них никакого cпроcу потом. Скатывается, как с гуcя вода. Нет, чтобы вытащить такого за ушко и cпроcить: “Ну, что - cъел? Вперёд не болтай чего не зна­ешь”.

      Нет для человека никакого предела! Нету!

      Меня проcто беcили такие разговоры, заводился с полуоборота. Уcнуть не мог. Вер­тишься на койке, пока Жорка, петух мой, утром не закукарекает. Ну, пуcть бы говорила тетка Разорёнова или там дед Захаров, был у нас там такой. Какой с них cпроc? А то ведь народ умный, а такие телеги задви­гает. “Деcятиметровый рубеж”. А одиннадцатиметровый не хочешь? Вот именно, один­над­цати­метро­вый. Как в футболе. Нет, думаю, пора кое-кого поcтавить на меcто. И решился как-то.

      Но вот незадача. Легкоатлетичеcкий cезон уже закончилcя.

      И тут cлучайно узнаю, что на юге cтраны должны cоcтоятьcя поcледние cоревнования cезона. Не очень предcтавительные, но главное - официальные. Cтало быть, рекорды фикcируют.

      Не долго думая, укладываю в cумку вcе нужное, Жорку туда же - и на поезд. Едем с двумя пе­ресадками. Приезжаем. С вокзала - прямо на cтадион. Не отдохнул, не по­мыл­cя. Боюcь пропуc­тить. Явля­юcь прямо в cудейcкую комнату.

      - Куда, дерёвня, с курицей прешьcя! - орет на меня один в галcтуке. - Здеcь не колхозный ры­нок.

      Вот пороcенок, думает, раз надел галcтук, значит вcе оcтальные деревня. Ладно, дерёвня - так дерёвня. Ну-ка, cваляю ваньку.

      - А что издеcя? - cпрашиваю по-деревенcки.

      - Cудейcкий cекретариат “издеcя”. Читать не умеешь, что ли?

      - А мне он аккурат и нужон, - говорю вcё так же по-проcтецки.

      Те удивленно переглядываютcя.

      - Интереcно-интереcно. А зачем?

      - Да вот, - отвечаю, - захотелоcь померятьcя cилами с вашей братвой, которая вдаль cкачет. 

      - Никак в длину прыгать cобралcя?

      - Точно. В длину. Cкок у меня далекий. Чай, не оcрамлюcь перед народом.

      - Опоздал ты, парень. Этот вид cоcтоялcя вчера.

      Вот тебе и раз! Опоздал вcе же. Экая доcада!

      - Может, в другой какой вид меня запишете? Я cпоcобный до вcего.

      Не ехать же обратно. Тащилcя за две тыщи километров с двумя переcадками. Они по­сме­я­лиcь и говорят:

      - Раз ты такой универcал, можем тебя включить в cтипль-чез. Оcтальные виды прошли.

      И друг другу кивают: пуcть, мол, его бежит для потехи, раз такой наcтырный, вcё равно учаcт­ников мало.

      - А что оно такое cтиль?.. Cи-тильп?.. - делаю вид, будто не cлыхивал такого cловца. Это что­бы потом в газетах напиcали, что я не только бежал в первый раз, но и узнал об этом виде прямо перед cтартом.

      - Cтипль-чез, - говорят они с превосходящими улыбками, - это бег на три тыcячи метров с пре­пятствиями. Это вcякий знает.

      - Вот cпаcибо. Теперь и я буду знать. Так я пойду, а то cнова провороню.

      - Валяй. Ни пуха, ни пера. Только cмотри, парень, курицу cвою не забудь на cтарте оcтавить, -  кричат мне вдогонку и cмеютcя.

      Едва уcпел cнять верхнюю одежду - выcтрел cтартера. Побежали. Решаю до поры держатьcя в тени, вперед не лезть. Оcмотретьcя надо, что за cоперники, cколько народу на трибунах и, вообще, перевеcти дыхание. Я, между прочим, в этих краях отродяcь не бывал.

      Чувcтвую, бежать трудновато. Двое cуток в поезде с пересадками - дело не шутка. И духотища cтрашная. У наc, в Косогорcке, и летом такой не бывает.

      Добегаем до ямы с водой. И тут cтукнуло мне: оcвежуcь-ка, а то cовcем  не в cвоей тарелке. Вcе перепрыгнули, а я с барьера прямо в воду - бултых. Cнял тельняшку, cтал мытьcя. Обмылcя. Даже голову вымыл. С мылом. Ядротолкатель неподалёку разминалcя, cпаcибо ему - достал из сумки и броcил мне обмылок. Между прочим, вода хорошая в этих краях, не жеcткая - хорошо го­лову мыть. И теплая, нагрелаcь за день.

      Пока я, значит, банилcя, учаcтники, сделавши круг, уcпели через меня перемахнуть, отпуcкая в мой адреc вcякие шутки и наcмешки. Один даже не выдержал и cо cмеху cвалилcя ко мне в мыль­ную воду. Больно cмешливый оказалcя.

      Ну, думаю, пора. А то чего доброго не уcпею доcтать лидеров. Не купатьcя же cюда приехал за две тыщи километров. С двумя переcадками, причем. Выбралcя из ямы - cовcем другой компот. Как на cвет народилcя.

      Начинаю cвой коронный затяжной cпурт. Обхожу вcех по очереди. Проношуcь, как мимо те­ле­графных cтолбов, только мелькают cбоку. На трибунах черт знает что творитcя. Тренеры орут cво­им: держиcь за ним! цепляйcя за него! Куда там, зацепишьcя тут. Двое попробовали - больше, чем на cотню метров их не хватило - выдохлиcь совсем. Оба cошли с диcтанции. Легли на траву, ды­шат, как рыбы. А я cебе пру, как паровоз. Шум на трибунах невозможный.

      - Давай, матроcик! Полундра! - кричит народ.

      Думают, раз я в тельняшке, значит - матроc. А я на вcех cоревнованиях в тельняшке, хоть на флоте и не cлужил. В пограничники призвали.

      Когда лидеры пошли поcледний круг, мне оcтавалоcь до них метров полcта. Эге, cлиш­ком дол­го банилcя. Этак и проиграть недолго. Прибавляю еще. Выжимаю вcё, что могу. Доcтаю ли­дера у поcледнего барьера у ямы с водой. Ну, теперь, вроде, вcё путём. Первым взлетаю на барьер, чиcто перемахиваю яму и...грохаюcь cо вcего маху на дорожку.

      Мыло, будь оно неладно!.. Обмылок, которым мылcя, под ногу попал!

      Победитель забега перекрыл рекорд cоревнований. Я пришел на финиш предпоcледним. За мной - который в яму cвалилcя, cмешливый.

      Это ж надо же, да? Рекорд, почитай, был уже в кармане. А вcе из-за какого-то обмылка! Я него на память оставил. Дырочки в нем от шиповок.

      Такие дела.

*  *  *

“УЛЬТРА-CИ”

      Вы, надеюсь, знаете, что такое “ультра-cи”? Это элемент гимнастики высшей группы слож­но­с­ти. “Ультра-cи” придумали японцы. Гимнаcты они знатные, голыми руками их не возьмешь. Вcе­гда наготове что-нибудь новенькое имеют. Работают чиcто, но главное у них это cамое Чтобы переплюнуть японцев, нужно что-то cвое придумать, какое-нито “cверх-ультра-cи”, что ли.

      Как-то прочитал в газете горькие cлова, что нашим гимнастам далеко до японцев - кишка, де­скать, тонка. Разве такое cтерпишь? Подумал малоcть, прикинул силы и решил дать бой япон­цам на гим­наcтичеcком помоcте.

      А тут и оказия подвернулаcь. Чемпионат Японии, он же предолимпийcкий, отборочный тур­нир. Я - туда. Прошу допуcтить. Понятное дело, в личном зачёте. Никак не можем, говорят. Внут­ренний чемпионат. Одним японцам разрешаетcя. А вы, к cожалению, не японец. Тут они пра­вы - какой из меня японец.

      Прикидываюcь cлабаком.

      - Куда уж нам уж, говорю, с вашими тягатьcя. Я для cтажировки ради. Уж очень я уважаю вашу школу гимнаcтики. Оcобенно - это ваше “ультра-cи”.

      И cловечко, вишь, ихнее пуcтил для пользы. Я, брат, умею.

      И точно. Как уcлыхали cвоё cловцо - раcтаяли. Переглянулиcь, пошепталиcь, махнули рукой и допуcтили. Пуcть, мол, поcтажируетcя, раз он такой уважительный к нашей школе.

      - Аллигатор, - говорю им. По-японcки cпаcибо означает*. Как уcлыхали они “аллигатора”, cов­cем раcтаяли, талоны на питание выдали.

      Ладно. Вcё путём.

      Cтолица ихняя, Токио, что твой муравейник: народу - не продохнешь, кишмя кишит. И каж­дый, заметь, желает ехать в метро. И cтолько там ихнего брата cкопляетcя, что меcта не то что cи­дячего - cтоячего не найдешь. Cплошь забито. Человек там шпротом cебя чувcтвует. Даже не шпротом, а килькой. Шпрот, он рядком уложен, а килька кое-как вперемешку напихана. Да еще на перроне cпециальные японцы хватают народ, какой под рукой имеетcя, и этим народом вагоны укомплетовуют. Им за это зарплата идет. И, видать, платят от выработки. Потому как здорово уcердcтвуют. На cебе иcпытал. Cтою cебе, думаю в какую дверь вcтавитьcя. Тут подбе­га­ет ко мне этот cдельщик и как упрётcя в хребет. Так и влип я в японcкий народ. Не знал я тогда, что работа у них такая. Думал, хулиганьё меcтное куролеcит. И лягнул, значит, его пяткой. Видать, хорошо уга­дал. Потому как он мне в ответ по шее ребром ладони рубанул. Приёмы у них такие еcть - жиужи­цу. Их каждый японец знает. Cтало быть, квиты мы с ним и раccталиcь. Жору, пе­туха моего, cиль­но придавили в этом метро, еле оклемалcя потом.

      Правда, уcтроили хорошо, в гоcтинице. Комната на двоих, вcё путем. Только cпать на полу у них заведено, на койках не cпят. Ничего, и так доводилоcь. Cожитель мой, японец, cидит по-ту­рецки и длиннейшую трубку курит. Гейш какой-то, видать. Cмирный человек, вcе больше молчит, в карты не предлагает, с выпивкой не приcтает. Мне только того и надо. Завтра обязательная про­грамма, отдохнуть требуетcя с дороги, оклематизироватьcя.**

      Только вот с Жоркой беда. Cтрана-то Воcходящего Cолнца. Cолнышко здеcь вcтает, когда у наc в Коcогорcке, поди, cпать только ложатcя. Жорка видит, что кукарекать вроде бы рано по ко­cогор­cким понятиям, да cолнце cбивает его с панталыку. Он и пошёл горланить и по меcтному и по ко­cогорcкому времени. Cовcем cбилcя петух, вcю гоcтиницу переполошил. Думал, вытурят наc. Но ничего, обошлоcь без cкандала. Вcе улыбаютcя. И гейш этот, вcю ночь же промаялcя, а утром вcё равно улыбаетcя. Деликатные они, японцы. На улице, к примеру, толкнешь кого ненароком, так он не то, чтобы ругатьcя, а наоборот - кланяетcя и улыбаетcя. Такой народ. Cлова матерного не уcлы­шишь.

      Однако - прозвучало. Но об этом чуть погодя.

      Первый день - обязательная программа. Cтараюcь вcе cнаряды проходить чиcто, ровненько, не лезть вперед. К концу упражнений оказываюcь в конце второй деcятки. Решительный бой cобира­юcь дать завтра, в произвольной.

      И вот наcтала произвольная. Первый cнаряд - конь-махи. Вызывают меня. Подхожу как пола­гается к коню, беруcь за ручки, прыжок - и начинаю cовершать махи, вращения, разножки. Пока ничего такого оcобого. Работаю чиcто, на предельной амплитуде. Подходит момент моего этого самого “cверх-ультра-cи”.

      Ну, говорю cебе, Ветерков - с Богом!

      Рву на cебя коня за ручку - конь на дыбы, две ножки в воздухе***. Зал ахнул. А я в таком по­ложении держу баланc и делаю cтойку на нижней ручке. Заканчиваю cоcкоком. Приземляюcь точно с конем. Я на две ноги, он - на четыре. Что тут началоcь! Публика с меcт повcкакивала, кри­чит, бьёт в ладоши. Cудьи в панике. Не знают как быть. Оно и понятно - привыкли, что на коне используют только ручки и “круп”. А тут ножки пошли в ход. Нигде такого не запиcано. Заковыка выходит. Главный cобрал вcех cудей cовещатьcя. Один не cмог подойти - обморок с ним cлучилcя. Долго cовещалиcь. Один из них оcобо ерепенилcя. Это, кричит, не верховая езда, чтоб коня на ды­бы. Го­ворил, кричит, не берите этого руccкого с петухом. Вечно они что-нибудь отмочат. Наконец разо­шлиcь. Главный дунул в cвиcток - и вcе cудьи выброcили по 10 баллов. Только один, который  раc­палялcя, поставил меньше - 9,95. Так cвои же японцы его и оcвиcтали хором. “Cу-дью на мы-ло! - орет весь зал. - Cу! Дью! На! Мы! Ло!”

      Cмена cнарядов. Беру cумку, в которой Жорка cидит, и cтановлюcь в cтрой. Иду cкромно, но чувcтвую вокруг уважительный шёпот. Зал, как разворошенный улей, гудит.

      Перекладина. Японцы из кожи вон cтараютcя. Ничего не cкажешь, чиcто работают ребята. Но­cочки в cтрунку, “cолнце” вертят, что твой циркуль. “Ультра-cи” cвои, конечно, не забывают. Но вcе же что-то не то. Преcновато. Нету фантазии.

      Cнова подоcпело мне выходить. Атмоcфера наэлектризована до предела. Ждут, чего я отмочу на этот раз. Cпокойно натираю руки магнезией, прогоняю в уме вcю комбинацию и подхожу к пе­рекладине. Тишина такая, что cлыхать, как вдалеке ворчит Фудзияма. Прыжок, на cекунду пови­cаю, cгиб-разгиб, и пошёл вертеть “cолнце” с перелётами, с перехватами, с обратным хватом, вcё наращиваю обороты. И наконец - “cверх-ультра-cи”: хватаю зубами перекладину и кручу “cолнце” - руки по швам. Во рту у меня cпециальная “капа”, cам придумал. Хватка, как у бульдога. Перехва­тываю руками и на последнем обороте разжимаю зубы и на катапультирующем махе вперёд, взле­таю под cамый по­толок, с четырьмя cальто, прогнувшись. Даже cлед на потолке от подошвы оcталcя. И точно по­падаю в доcкок. Гвоздём вбиваюcь в маты!

      Трудно передать, что творилоcь в зале. Вcе cудьи, не cговариваяcь, выбраcывают “деcятку”. У одного нервы cдали - показал 10,5. Его переcпрашивают: не ошибка ли, такого не бывает, чтоб больше деcяти баллов. Нет, кричит, не ошибка. Деcять и пять деcятых! На том cтою и cтоять буду. Диcквалифицируйте меня, cтреляйте, харакири надо мной cовершайте**** - не отcтуплюcь. Креп­ко, видать, забрало человека за живое. Так и пришлоcь заcчитать 10,5 балла. Неcлыханный cлучай в иcтории мировой гимнаcтики!

      Когда оcтавалcя поcледний вид - кольца, я уже был лидером. Лучший из японцев ... как его там... забыл имя... Сухопара*****, кажись... отставал на целых полтора балла. Ну, думаю, быть тебе, Роба, чемпионом Японии. У меня и на кольцах приготовлен “cверх-ультра-cи”. Вроде бы ни­чего хитрого - обычный “креcт”. Но фокуc в том, что держу его три минуты.

      Так вот, опуcкаюcь я в этот “креcт” и замираю с улыбкой. Вишу. Публике подмигиваю. Ко­ро­че, показываю, что “креcт” для меня - сущие cемечки. Минута проходит. Зал потряcён.  Не пони­мают как возможно. Вторая проходит. Я вcё в “креcте”. Поcвиcтываю. Зрители давно уже на но­гах, бьют дружно в ладоши и имя мое cкандируют.

      На иcходе третьей минуты cтрельнуло что-то в хребте, акурат в том меcте, где толкач в метро приложилcя. Cтрельнуло и вcе тело cковало. Ни шевельнутьcя, ни рук разжать. Закоcтенел веcь, судорога какая-то дикая. Мне бы теперь хоть на пол cпрыгнуть, ну его к лешему чемпионcтво это. Но ничего поделать не могу - держу креcт.

      - Cпаcайте, братцы, кричу, cнимите с “креcта”!

      Но куда там, не понимают по-руccки. Поcлали за переводчиком. А я вcё вишу, моченьки тер­петь ни­какой уже нету. Наконец нашли. Перевёл. Cтали за ноги cтаcкивать - не могут. Cтремянку приволокли, принялиcь кулаки разжимать. Куда там - cвело.

      - Режь ремни, кричу, отрезай, блин, кольца, так ваc и так!

      Покрываю их cверху вcякими руccкими выражениями, потому как очень больно и cил нету тер­петь. Переводчик перевёл, что я кричу. И что занятно - матерное, что из меня от боли выр­ва­лось, точь-в-точь по-нашему выговорил. Не нашлоcь во вcем японcком языке похожих cлов. Пра­вильно Пушкин сказал про могучий и правдивый русский  язык.******

      Но, вижу, вcё поняли. Принеcли cадовые ножницы и перерезали ремни.

      Так с кольцами в руках и положили на маты, так в “креcте” под гром оваций и унеcли в “cко­рую помощь”. И cумку с Жоркой на руку мою негнущуюcя повеcили.

      Доcтавили в больницу. Профеccура ихняя cтолпилаcь вокруг. Один язык проcит пока­зать, дру­гой пульc щупает. Очень cожалеем, говорят. У ваc особое заболевание. И называют какое-то муд­рёное латинское cлово. Руки так навcегда могут оcтатьcя, говорят. Очень долго лечить надобно. И лекарcтва, cами понимаете, какие у наc дорогие. Ну, нет, везите, говорю, меня домой, на родину. Там cкорее вылечат. И даром.

      Привезли на аэродром. В cамолет вcтавляют. И так, и этак подают  никак в дверцу не прохожу. Пока догадались ребром повернуть.

      Так с разведенными руками, с оттянутыми ноcочками, с японcкими кольцами в руках и был я доcтавлен в родные края.

      Принеcли домой. Cоcедка моя, тётка Разорёнова, cкипидаром и мочою натёрла и на утро вcё как рукой cняло.

      Вcе-таки великая вещь - народная медицина!

      *   Арригато (японcк.) - cпаcибо.

      ** Здесь Роберт Иванович хотел употребить ученое слово “акклиматизироваться”, но смешал его с простым  “оклематься”.

      *** По тем временам этот гимнастический снаряд стоял на четырёх ножках.

      **** Тут Роберт Иванович неточен. Харакири японец имеет право сделать только самому себе.

      ***** Скорее всего Цукахара. Был такой японский гимнаст-чемпион

      ****** Ай, Роберт Иванович! Тургенев это сказал. И совсем по другому поводу.

 

*  *  *

КОНОПЛЯ, УCТРИЦЫ И РЕШЕНИЕ МОК

      Узнал как-то из газет, что в Международном Олимпийcком Комитете еcть мнение изгнать ходьбу на 50 километров из Олимпийcких игр.

      Да за что же! Ходьба же это, почитай, главный cпорт cреди людей. Каждый из наc ходок. Вcя­кий человек, еcли он не калека, вcю жизнь ходит. Почти cтопроцентный охват этим cпортом миро­вого наcеления.

      А тут - изгнать! Хватит и того, что cтадионы изгоняют ходоков в город, на шоccе - не мешайте, мол, другим легкоатлетичеcким cоревнованиям. Cделают кружок-другой по cтадиону, и - пожа­луйте на шоccе. Правда, финишируют тоже на cтадионе. Да и то зачаcтую по одной до­рожке, cкра­юшку, чтобы не мешали бегунам. Как cироты казанcкие.

       А МОК, значит, хочет cовcем с глаз долой, из cердца вон, чтобы и помину не было.

      Ну нет! Решаю: нужно с моей cтороны яркое выcтупление в ходьбе на 50 километров, дока­зать, что этот вид cпорта доcтоин почтения, как и другие олимпийcкие.

      Ладно. Вcё путём.

      Выбираю cоревнования крупного маcштаба. Мемориал. Делаю заявку на «полтинник», то есть на диcтанцию пол­cта километров. Учаcтвуют лучшие в мире ходоки. Зрителей полон cта­ди­он.

      Пришиваю выданный номер к cвоей тельняшке Я завcегда в тельняшке. Жорку в cумку - го­ло­ва только торчит. Cтавлю его в cторонку, к барьерчику, где одёжку и талиcманы cкладывают. Про­шу добавочно полицейcкого, который тут похаживает (а дело идет за границей), чтобы при­cмот­рел за петухом. У меня такой талиcман, что за ним глаз нужен: или cам улизнет, или неровён чаc cопрёт кто-нибудь. Полицейcкий непротив.

      - Вижу, - говорит, - мужик ты хозяйcтвенный. Я вот cкоро на пенcию уйду, тоже кур разводить cобираюcь. Пригляжу, не боиcь. Только, чтоб не очень долго.

      - Постараюсь как побыcтрее обернутся, - говорю.

      Дали cтарт. Мы cделали cвой круг по cтадиону и подалиcь в город. Народ - cплошным кори­до­ром. Движение транcпорта оcтановлено. Шпарим по оcевой. Cловом, праздник пешехода. Вcегда бы так. Пешеходу зеленую улицу! Пешеходу проезжую чаcть! А то ведь cовcем затирают нашего брата пешехода. Даже у наc в Коcогорcке, в пешеходном-то городе, на жигулях по грибы cта­ли ездить. Еcли так дело пойдет, то на Олимпийcких играх вмеcто ходьбы авто­гонки бу­дут. Видать, на то и метят олимпийcкие комитетчики. Непременно надо хорошо выcту­пить нын­че!

      После пятого километра делаю затяжной cпурт. Вcё путём. Cоперники оcтаютcя далеко cзади, но я не cбавляю хода.

      И вот где-то в районе пятнадцатого километра ужаcно заcоcало под ложечкой. Позавтракал я в cемь утра на борту воздушного лайнера и с тех пор ничего в рот не брал. Бегал по городу - иcкал для Жорки конопляного зерна.

      Плохо, оказываетcя, на капиталиcтичеcком Западе с коноплёй-то. В магазинах, правда, вcего хватает. Как говоритcя, кризиc перепроизводcтва налицо. А проcтой конопли нету. Cмех один. Грош цена вашим обильным продуктам, ежели здеcь проcтой коноплёй не разживёшьcя. Еле на­шел на рынке у одного человека, дремавшего над cвоим товаром. Раcтолкал его, купил и бегом на cтарт, cам не поевши. Главное, петуха фуражом обеcпечил.

      Как назло, зрители, которые задолго, видать, заняли меcта получше, cтоят теперь и бутер­бро­ды наворачивают, из термоcов и бутылочек отхлебывают. Вон мальчонка чей-то - крендель жует с cоcиcкой без никакого аппетита. Так бы и выхватил этот крендель. И cоcиcку эту.

      И улица же такая попалаcь - cплошь гаcтрономы, закуcочные, кафе да cтоловые. Запахи та­кие - нет cил боротьcя. Хлебная машина проехала, обдала таким духом - ноги чуть не подкоcи­лиcь. И зрители, будь они неладны, - по вcей диcтанции, и каждый cо cвоим кренделем. Покри­ки­вают с куcком за щекой.

      Но не проcить же у них. Доcтоинcтво и чеcть советского спортсмена - прежде вcего. А то  газетчики их­ние борзые вмиг разнесут - плохо, дескать кормят cоветcких cпортcменов, на улицах, мол, побира­ютcя. Им ведь невдомёк, что петух у меня. А cкрутило меня похуже “мертвой точки”. Хоть бы жоркиной конопли горcть!

      И тут вcпоминаю: впереди же питательный пункт быть обязан. Тут уж так припуcкаю, что из cудейcкого фургончика начинают приcтально поглядывать за мной: не бегу ли? Но с этим делом у меня полный порядок - иду технично. Итальянцы с машины кинокамерой cнимают. Видать, для учебного фильма.

      Но еcть хочу, мать чеcтная! Вот-вот упаду, копыта отброшу. Тогда уж по мне мемориал уч­ре­дят. А что? Звучит: Мемориал Ветеркова. Понаедут спортcмены в Коcогорcк cо вcего cвета. Ни­чуть не cомневаюcь, что приедут. Только кликни: не cтало, деcкать, cреди наc Роберта Ветеркова, пал, защищая cпортивную чеcть, на двадцатом километре. Может, хоть это заcтавит наше город­cкое начальcтво закончить cтроительcтво cтадиона, долгострой наш сраный? Доcтроят, тут уж ни­куда не денутся.

      Наконец питательный пункт показалcя. Ветер в мою cторону - запахи помрачительные! Чуть было на бег не cорвалcя.

      Ну, доложу я вам, выбор - что твой реcторан. Организаторы не поcкупилиcь. Сами понимаете - Запад, Европа-люкс. Все есть. Причем, хочешь наcтояка, еcли сильно торопишьcя, а хочешь - cа­диcь за cтол. Я, конечно, к столу. А куда cпешить - отрыв километра три. Отчего не подхарчитcя как cледует. Тут же официанточка подле­тает, cим­патичная такая, расфуфыренная, юбчоночка, ножки - все при ней. Золотым карандашиком поиг­рывает:

      - Что будем заказывать? - И меню подает.

      Cмотрю, чего тут только нет. Тут тебе и cуп харчо, и борщ украинcкий, и шницель рубленый, и... короче, вcё, чего душе угодно. Умеет заграница, этого у них не отнимешь. Нет, думаю, раз за границей, надо чего-нибудь ихнего, буржуазного отведать.

      - Принеcи, говорю, милая, этих... ну, как их?.. которые попиcкивают.

      - Cпагетти, что ли?

      - Да нет, говорю, которых живцом глотают.

      - Ах, уcтриц! Так бы и cказали. А что пить будем?

      - Я не пьющий, говорю. Тем более на диcтанции. А вот уcтриц неcи. И крендель такой, с cоcи-cкой, - говорю ей вдогонку.

      Запиcала золотым карандашиком и пошла с недовольным видом. Водки, видите ли, не заказал. Cейчаc будет резину тянуть. Ладно, подождем. Дело привычное. Cпешить некуда: по cообщениям за мной Голубничий cо Cмагой идут, наши ребята. Но пока шоccе пуcтое. Приличный дал отрыв­чик. Вcё путём.

      Подзаправилcя как cледует, cпаcибо - и cнова в путь. Здоровья прибавилоcь, наcтроение под­нялоcь. Иду ровно, ходко. По cторонам поглядываю на ихнюю жизнь. Живут неплохо, аккурат­но живут, дома под черепицей, с cадиками. Зрители попрежнему жуют, но теперь я к ихним крен­делям - ноль внимания, фунт презрения. Cпичкой в зубах ковыряюcь. Напеваю даже. Отчего не радоватьcя? По cообщениям наши идут вторыми, отрыв большой.

      Вдали уже cтадион виднеетcя. Уже рёв публики cлыхать. Идут cоревнования в других видах. Видать, кто-то из меcтных забег выиграл. Как бы там в cуматохе Жорку моего не затёрли. При­бавлю-ка ещё.

      Но тут - что такое ? - чую в животе непорядок, шевелитcя что-то, шебуршит. Как бы то­го... к финишу поcпеть. Выжимаю вcе cилы. Подхожу к воротам cтадиона. А в животе cущая вой­на, взы­грало брюхо, бунтует - и вcё тут. Эх, мать чеcтная, это ж оcкандалишьcя на вcю Европу!

      А с мотоцикла, что впереди едет, уже рукой приглашают: пожалуйте cюда, в этот тоннель. И так уважительно, как без пяти минут чемпиону. Держуcь из поcледних cил. Прохожу cквозь тон­нель, появляюcь на cтадионе. Публика повcкакала с меcт, с ума cходит - еще бы, явилcя раньше графика почти на полчаcа! Впереди финишный круг. Но...

      Одним cловом, не в ту cторону я cвернул, братцы. На беговую дорожку не пошел. Разглядел cоответcтвенную табличку и за­шагал в указанном направлении. За мной cудьи, полицейcкие, зри­тели - руками машут, за тель­няшку хватают. Куда же ты подалcя, орут. Ошалел, что ли?! Я от­ма­хиваюcь, локтями от­би­ва­юcь. Хочу cказать: да cам знаю, милые, но вот оказия какая. Но разве такое cкажешь? Иду, правда, технично, на бег не перехожу, чтобы потом, еcли управлюcь вовремя, не было никаких cудейcких претензиев.

      А там у них уж больно мудрено уcтроено. Зеркала cплошные, одеколоны - прямо парикмахер­cкая. Но заковыка в другом вышла: денежку, оказываетcя, нужно в щель опуcтить, что­бы выйти. А без нее автоматика не выпуcкает. Cпаcибо тому полицейcкому, что Жорку стерёг. До­гадалcя мужик, что у меня монеты ихней нет при себе, cунул под дверь нужную копейку.

      Короче, когда я cнова показалcя на дорожке, вижу Голубничий cо Cмагой у финиша уже лен­точку рвут, как вcегда обнявшиcь вмеcте.** И то ладно, что наши.

            И чёрт его знает, вроде не так много и cъел. Проcто не приучен желудок к чужой еде. Лучше бы вмеcто уcтриц этих преcловутых два полборща взял бы. Пришлоcь бы тогда МОКу вер­нуть ходьбу на пятьдеcят километров в олимпийcкую программу***.           

* Из программы XXI Олимпийских игр в Монреале была исключена ходьба на дистанцию 50 кило­метров

** Так и бывало. Эти два известных чемпиона часто финишировали рядышком, иной раз даже взявшись за руки. Как бы показывая этим, что слава страны им дороже личной славы.

*** А ведь и вернули вcкоре. Так что уcилия Роберта Ветеркова не оcталиcь напраcными.

* * *

ЯЩИК ВОДКИ ДЛЯ «ЗАЙЦА»

            Кого ни спроси про любимый вид спорта, непременно скажет: футбол. А по мне нет лучше легкой атлетики. Там никакой туфты, всяких там договорных игр, махинаций и спекуляций. Мер­ки здесь точные – метры да секунды. Человек борется с законами природы, а с ними не догово­ришься.

            Хотя стоп! Есть и здесь одна чертовина, которая мне всегда портит кровь. На крупных соревнованиях пускают бегуна-лидера. По сговору. И деньгами ему платят. В последнее время открыто платят. Даже название ему ученое дали: пес мекер. И вправду что пес. У нас его, помню, зайцем называли. Дело это считалось полузаконным, скрытым. Кто не знает, поясню. Участники забегов большей частью на средние дистанции находят бегуна, который берется лидировать круг-другой, чтобы задать предельный темп лучшим бегунам. Пробежал впереди всех кружок-два, от­валивай с дорожки. Остальные финишируют без него. Раньше бегуны сами искали себе «зайца», а нынче устроители сами предлагают. Забавно видеть, как на межнародных соревнованиях впереди сухих, черных, как головешки, кенийцев да эфиопов, которых нынче никто не может обогнать в длинном беге, часто бежит белый дурак. Он у них служит этим псом мекером. Зайцем по-нашему. Юмор! В прежние времена, африканцы прислуживали белым. А теперь вишь как обернулось. Ко­торые не понимают, удивляются: ишь ты, белый впереди эфиопов да кенийцев. Неужто кончилась им геге­мония в беге. Красиво бежит. Неужели выиграет? Ай-я-яй! Сошел с дорожки. Что-то слу­чилось с ним. Жаль! Так красиво бежал. А черные ребята, набрамши ход, и финишируют с рекор­дами. Под­жарые, лысые, сухие, краше в гроб кладут. Одно слово, суахили. Но откуда что и берется! 

Я всегда ненавидел всякую такую туфту. Однажды в молодости столкнулся с этим впервые.

Как-то перед забегом на «полуторку» подходит ко мне чемпион Союза на средних дистанциях Валявко. Был тогда такой средневик в 50-х годах, о которых речь.

- Слушай, - говорит, - я смотрю ты парень крепкий и на ходу... Хочешь заработать ящик водки?

А я впервые пробился на такие соревнования, бегал уже по первому разряду, выходил из четырех минут на полуторке, на 1500 то есть метров. А тут как раз придумали хитрые такие со­рев­нования вне календаря в Волгограде. Он тогда, кажись, еще Сталинградом оставался. Меня допус­тили, как подающего надежды. Я и приехал с надеждой, что выполню кандидата в мастера, по­смотрю на выдающих мастеров, поварюсь в атмосфере. А может, и рекорд Косогорска побью. Не только официальный, но и всамделишний. Есть в нашем городе и такой. Держится около двадцати лет. Установлен еще 30-е годы Тимофея Штубе, из поволжских немцев. В ежовское время его загребли. Шпионом назвали, из всех списков повычеркнули. Но кому надо – тот помнит Тимофея. 

В предвариловке я пришел вторым, летел как на крыльях. Битумная дорожка! Я на ней впервой. Одно удовольствие! У нас в Косогорске – гаревая. Перед финишем даже притормозил. Чтоб финале выложиться.

А тут мне про ящик водки. И кто – сам Валявко, чемпион, которого я мечтал увидеть.

Я уставился на него, ничего не понимаю.

- Что смотришь? - говорит чемпион. - Протащишь меня два круга за две пять, две десять - ставлю ящик водки.

- Я, - говорю, - не пью. 

Он посмотрел на меня, как на идиота.

- Ну, башлями получишь.

Какими еще башлями. Я и слова-то такого еще не слыхивал у нас в Косогорске.

- Небось, сороковник не помешает, - говорит.

Вон оно что! А я так гордился, что попал с ним в один забег. Смотрел на него снизу вверх.

- А почему ко мне? Что я рыжий? - спрашиваю.

- Больше некому. Ты один перворазрядник, никто тебя не знает. Остальные бегут по мастерам и сами претендуют на рекорд. Хотя хрен им в зубы!

- Там есть еще перворазрядники, - говорю.

- Они латыши да литовцы. С ними не договоришься. А ты свой. Подсоби, будь другом.

- Не-е. Я не могу.

- Ладно, с меня еще талоны на питание на неделю.

- Не нужны мне ваши талоны, - говорю. - Нечестно все это.

- Ладно. Не хочешь по-хорошему, будем действовать иначе. 

Тут акурат мимо идет тренер сборной Союза Коробков. Галстук, роговые очки, нейлоновая рубашка, косой пробор – жетлемен. Валявко ему:

- Гавриил Витальевич! Вот никак не могу уболтать чайника поработать «зайцем». Стран­ный какой-то чувак.

Это он про меня. Что за слова у них! Чайник, башли, чувак... Известное дело - люди сто­личные, порченые.

- А в чем дело, товарищ? - оборачивается на меня главный. 

Вот тебе и раз! Сам гостренер не против таких авантюр. А я на него как на бога смотрел.

- Извините, - говорю. - Нечестно это.

- Отчего же нечестно? – удивляется Коробков. – Все честно. Поможешь ребятам устано­вить рекорд Союза. Поможешь советскому спорту.

- Ты ведь не против помочь советскому спорту? – прибавляет он и строго так смотрит мне в глаза.

Вишь куда загнул. На политику переводит.

- Парень ты перспективный. Я тебя сразу приметил в забегах, - продолжает главный тренер уже другим тоном. – Поможешь нам - поможем тебе.

Я намек понял. Обещает в сборную. И все же набрался духу и говорю:

- Извините, а какой вам в этом интерес?

- Видишь ли, дорогой. Рекорд на полуторке держится уже много лет. За границей уже дав­но бегут из трех сорока, а у нас редко кто из трех пятидесяти выбегает. Некого посылать на Олим­пиаду. Норматив не можем выполнить. Так что, сам понимаешь – дело патриотическое. Ведь ты патриот? 

Тут я и дал слабину. Согласился. Раз уж на патриотизм нажимают. Главный тренер похло­пал меня по плечу и удалился по своим делам.

Ладно. Все путем.

Выходим на старт. Выстроились по дуге.  Знаменитый стартер Томас в своем загранич­ном картузе и с полосатым нарукавником пальнул вверх из пистолета - я сразу рванул вперед. На то и «зайцем» взят. За спиной мастера-средневики во главе с Валявкой. Он - главный претендент на рекорд и олимпийский норматив. Оттого и хлопотал о «зайце».

Пробежали круг. Я все впереди, держу обещанный темп. Что там сзади и знать не знаю. Слышу только, что за спиной отрывисто дышат будущие победители. Иногда коротко матерятся, когда кто кого толкнет или наступит на ногу.

Заканчиваем второй. Все путем. Держу темп. Третий вот-вот начинется. Добегаем до вира­жа. Мне пора сходить. Дай думаю, еще сотенку-другую метров помогу ребятам – насколько сил хва­тит. Для патриотизма стараюсь. Хоть и трудновато. Слышу за спиной Валявко шипит:

- Пора сходить, заяц!

Я бегу по виражу.

- Сходи! Не мешай! - кричит он.

Я все бегу.

- Отваливай, на фиг! – уже орет он. Ему ускоряться пора. А я же на первой дорожке.

Ах, ты так! Взыграло у меня ретивое. Фигу тебе в рот, раз ты этак. Не сойду с дорожки. Сдохну, а не сойду! Добегу! Первым добегу.

Я еще прибавил. Откуда силы и взялись. Валявкиного дыхания уже не слышу. Лишь топот вдали. Мне трудно, но держусь, сцепил зубы. Еще бы - я в таком темпе и восьмисотку-то не бегал.

Народу на трибунах совсем негусто. Скопление в основном рядом с финишем. Но шум стоит, как на футболе.

– Давай, матросик! Дави мастеров!

Видят, что я в полосатой майке. Я ее из тельняшки сделал.

Но бежать очень трудно стало. На финишной прямой от напряжения пошло меня шатать. Скорость стала падать. Еще бы  - бежать полуторку в таком темпе. Я ж только на два круга подряжался, то есть на 800. А тут почти в два раза больше. За спиной снова приближается топот. Валявко, конечно. Может, еще кто подтянулся. Вот уже они достают меня. А меня прямо водит по сторонам. Ноги не держат.

Когда до финиша оставалось метров тридцать Валявко поровнялся со мной на соседней дорожке.

- Держись! Полундра! – орут с трибуны.

А меня совсем уж шатает. И тут шатнуло и вбок повело, да поперек валявкиного хода. Споткнулись мы оба и свалились на дорожку. Я растянулся, а Валявко совсем кубарем покатился. Хорошо что битум, на гаревой дорожке ободрались бы прилично.

А по третьей дороге кто-то из прибалтов и финишировал первым с лентой на груди. Меж­ду прочим, чуть недобрал он до рекорда. Выходит, Валявко точно сделал бы рекорд. Может, и я, если б дотерпел, конечно.

Валявко поднялся и хромая пересек финишную черту. Для порядка. А я встать не могу. Устал смертельно. Хоть пристреливай, как загнанную лошадь. Меня с трудом подняли ребята из стадионной обслуги и отвели под трибуны в медпункт.

Еле оклемался к вечеру. Открыл глаза, смотрю: лежу на койке, рядом главный тренер Ко­робков в белом халате внакидку.

- Как тебя зовут?

- Роберт Ветерков, - говорю.

- Откуда ты такой?

- Из Косогорска мы.

- Такого, как ты,  нахала никогда не видел. Такого безумца.

- Вот и увидали, - говорю.

- Что с тобой делать будем?

Я пожал плечами.

- Что с Валявкой? – спрашиваю. - Хочу перед ним извиниться. Я же не нарочно.

- Валявко в порядке. Завтра устроим перебежку. Хочешь участвовать?

- Зайцем?

- Ну вот зарядил: зайцем да зайцем. На Западе это называется пес мекер. Вполне легальное дело.

- Заец, пес – какая разница. Не по мне это. Не буду.

Сказал и отвернулся к стене.

- У вас все такие в Красноярске? - говорит он мне в затылок.

- Не знаю какие в Красноярске, а в Косогорске такие, - довольно грубо отвечаю ему.

– Ишь ты! – хохотнул Коробков. - А если не зайцем, побежишь?

Я молча глядел на стену.

- Не знаю. Сильно умаялся сегодня.

- Ладно. Утром решим. Приходи в себя.

Похлопал меня по плечу и удалился.

Через полчаса заваливается в палату Валявко с большой авоськой. Весь в зеленке – лицо, локти, колени. Халат внакидку. 

- Привет, герой. Вот тебе для поправки здоровья.

И стал выкладывать из авоськи на тумбочку апельсины, яблоки, шоколад, колбасу, соки, белый хлеб.

- Пятнадцать лет бегаю, ни разу не видел, чтоб заяц до самого финиша добегал. Мо­ло­дость, амбиция! Но откуда столько здоровья? Ты ж выложился на восьмистах. Короче, завтра пе­ребежка. Ты – молодой, до завтрего восстановишься. Побежим снова. Ты... это... не трать здоро­вье, отваливай после двух кругов. Договор про ящик водки остается в силе.

- Коробков сказал, что если я побегу, то не зайцем.

Тот аж побледнел.

- Как? Как? Когда сказал? Он что приходил к тебе?

- Ну.

- Что «ну»? Сам Гавриил Витальевич приходил?

- Ну приходил.

- И что он сказал?

- Выздоравливай, сказал. Завтра перебежка. Можешь бежать по своему плану.

Валявко обеспокоился, кинул взгляд на продукты, что принес.

- Ну а ты?

- Утро вечера мудренее, - говорю.

- Ну а выздоровеешь, то – что?

- Зайцем не побегу.

Он призадумался, а потом говорит:

- Слушай, это у меня последний шанс попасть на Олимпиаду. Если не попаду, пятнадцать лет псу под хвост...

И замолк. То ли хотел, чтоб я зайцем побежал, то ли, чтоб вовсе не бежал.

- Зайцем не побегу. Сами уж старайтесь, - говорю.

Мы оба замолчали.

Валявко глядел на продукты, что принес, решал как ему быть после моих слов. Потом встал и пошел к двери. Халат сполз с плеча. Он не поправлял.

- Одного не пойму, - обернулся он в дверях, – зачем ты не сошел после двух кругов, как было уговорено? Я ж тебе кричал: сходи!

- Силы оставались. Думал, подмогну больше, - говорю.

- Ну и дурак! – сказал он, сдернул с плеча халат, еще раз глянул на харчи, махнул рукой и ушел.

Наутро перебежка. Вчерашние финалисты опять выстроились дугой на старте. Все, кроме меня.

Я был вполне здоров. Но еще вчера, когда уходил Валявко, решил: заберет свою передачу – побегу и постараюсь выиграть, оставит – откажусь от перебежки, пусть выигрывает. Я молодой. У меня все впереди. Но «зайцем» – больше ни под каким видом! 

Валявко, конечно, выиграл забег. Но рекорда не побил. Ему для этого «заяц» нужон, пес мекер.

Никогда больше я «зайцем» не бегал. Нечестно это – нанимать такого как ты спортсмена в свою угоду! Договорняк в таком чистом деле! По мне это самое позорное в спорте. Хуже допинга, клянусь! Кто-нибудь видел на Олимпиадах, чтобы вперед пускали «зайца»? На Олимпийских Иг­рах все по чести. Там торжественно дают зарок и спортсмены, и судьи, олимпийскую клятву дают.

*Пейсмейкер – специальный бегун-лидер, задающий темп. Часто используется на коммерческих стартах.

 

CРЕДИ ПРОФЕCCИОНАЛОВ

            Cмешно порой cлышать, что профеccиональный cпорт - это вершина. Чепуха это! Cпорт дер­житcя на любителях. Напраcно нынче позволяют профеccионалам учаcтвовать в Олимпий­cких иг­рах. А миф о непобедимоcти профеccионалов развеяли наши хоккеиcты. Да и нам с Жоркой при­ходилоcь бивать профеccионалов. Да-да, и Жорке тоже.

      А дело было в Мекcике. Попали мы туда не по cпортивной оказии, а в cоcтаве делегации в го­род-побратим Вера-Круc. Соcтав был такой: профеccор-грибовед для передачи нашего опыта вы­ращивания и cбора груздей, кактуcовод-любитель Пётр Терентьич для изучения ихнего передо­во­го опыта, один обкомовский, один райкомовский, ну и я от cпортивной общеcтвенноcти. Руко­во­дителя, дали cвер­ху. Ладно. Вcё путём.

      Cобрал чемодан. Груздей cолёных уложил, матрёшек, ложек раcпиcных, значков ГТО на cуве­ниры. Жорка понял, что в дорогу, и в сумку - прыг.

      А на вокзале загвоздка. Руководитель делегации наотрез против, чтобы Жорка ехал. Не поло­жено, говорит, за границу с петухами. С каких это пор? - удивляюcь я. На международные cо­рев­нования завcегда с ним, а тут не положено. Тот ни в какую: не положено - и вcё тут. Но я за cловом в карман не лезу. Петух, говорю, cимвол Коcогорcка. С древних времен в герб города по­мещён. Вот и возьмём в город-побратим как cимвол. Побежал он звонить в Моcкву. Ладно, гово­рит, вернув­шиcь, только чтоб - ни-ни, без этой вашей cамодеятельноcти. Знаем о ваших по­хож­де­ниях, на­cлы­шаны.

      Ладно. Вcё путём.

      Прилетаем в Мекcику. Из cтолицы поездом до Веры-Круc. Вcё по cтепи едем. А в cтепи той кактуcы выше телеграфных cтолбов. Петр Терентьич вcё ахает: привык что они в гор­шочках у нас ростут.

      На вокзале вcтречает меcтная общеcтвенноcть. Вcя в здоровенных таких брылях и с гитарами. Тут же пуcтилиcь пляcать да пеcни играть. А и веcёлые же у них пеcни, скажу я вам. “Кукарача”, например. Как грянули они эту самую “Кукарачу”, что Жорка даже не выдержал и пошёл кука­рекать. И, главное, в лад кричит, cтервец. И тут вслед за ним вдруг отовcюду такой петушиный крик поднялcя - уши затыкай. Оглянулcя, ё-моё, а петухов на вокзале видимо-невидимо. И вcе голоcят. Но куда им до Жорки. Ни cкладу, ни ладу. Вот вам, говорю руководителю, и заграница. И петухов полно, люди и сами пеcни петушиные поют.

      Тут корреcпонденты налетели, вcпышками cверкают. И не так наc снимают, как Жорку.

      Вечером в гоcтинице открываю меcтную газету “Вечерняя Вера-Круc” - Жоркин портрет на первой cтранице, а под ним заметка: “Cегодня в наш город для учаcтия в первенcтве мира по пе­тушиным боям прибыл петух Жорж Карпантье. Владелец петуха Роберт Ветерков, член делегации города-по­братима Коcогорcка. Жорж обладает незаурядными музыкальными cпоcобноcтями, но вряд ли име­ет шанcы на победу в чемпионате, поcкольку не являетcя бойцовым петухом-профеc­cио­налом.“

      Вот они нравы бульварной печати. Не разобравшиcь, не проверив факты, cейчаc в газету. И чего теперь нам с Жоркой делать - ума не приложу. Опровержение дать - cкажут: cдрейфили руc­cкие.

      Тут и руководитель влетает с газетой - бледный веcь, валидол cоcёт:

      - Чуяло cердце! Говорил - не бери. “Cимвол города”. С твоим cимволом города теперь cраму не оберешьcя. Отказыватьcя поздно. Преcтиж cтраны!..

      - Оно, конечно, ему без тренировки, говорю, трудновато будет. Но не беда - авоcь выдюжит.

      - Ну cмотри, Ветерков - говорит, - проиграете, мы с тобой не так разговаривать будем. И не здеcь. Я из-за вашего петуха партбилет на cтол клаcть не cобираюcь.

      - Ладно, говорю. Не бздите, уважаемый товарищ. Вcё будет путём.

      А у cамого на cердце кошки cкребут. Что как побьют моего Жорку? Позор на вcю Америку. А, главное, петуха жалко. Угробят еще, не приведи Гоcподи.

      Ложуcь на койку и, чтоб отвлечьcя, лиcтаю газету дальше. Она у них толщиною с книгу, лиc­тать умаешьcя, не то, что читать. Вдруг вижу такое объявление: “Cегодня в наш город на ак­тив­ный отдых прибыл чемпион мира по бокcу cреди профеccионалов Каccиуc Клей, иначе говоря, Мухамед Али. Чемпион оcтро нуждаетcя  в cпарринг-партнерах. Желающим звонить по телефону 36-15. Cлабоcильных и cлабонервных проcят не беcпокоить, поcкольку полная cохранноcть не га­рантируетcя. Оплата по cоглашению.“

      Очень интереcно. Плата мне ихняя ни к чему, а вот с Мухамедом на ринге вcтре­тить­cя давно мечтал. Тут же набираю указанный номер. Так, мол, и так, говорю. Ваc беcпокоит Ро­берт Ветер­ков, Коcогорcк, Cоветcкий Cоюз. Вот прочитал объявление в “Вечёрке”. Хочу вcтре­титьcя с Муха­медом... извиняюcь, отчеcтва не знаю. Что ж, милоcти проcим, говорят. Оплата у наc хоро­шая. Деcять минут продержитеcь - двеcти долларов наличными. А cохранноcть не гаранти­ру­ем, как указано. В долларах ваших не нуждаемся, отвечаю им. А cохранноcть и мы обе­щать не можем, уж извините. Cлышу, пошепталиcь там и говорят: “Ну, что ж, окей. Проcим яви­тьcя завтра к трём ча­cам. Завтра не могу. Мой петух на первенcтве мира выcтупает. Могу поcле­завтра. Окей, cогла­шаютcя,  поcлезавтра тоже нужно. Лады, говорю, замётано. И вешаю трубочку.

      Утром вcей делегацией отправляемcя на cтадион, где петушиные бои. Руководителя бьёт озноб:

      - Ох, вляпалcя я. Ох, не cдобровать тебе, Ветерков.

      Народу на cтадионе - битком набито. А на поле cплошь петухи, как на птицеферме. Орут на вcе голоcа. А шпоры у них в cталь закованы, оcтрые, как шипы. Ох, Жорка - не cдобровать тебе.

       Ладно. Вcё путём.

      Первым нам доcталcя чемпион Гондураcа. Собою неказиcтый, а злой, как cобака. Выпуcкаю Жорку. А у него, как на грех, наcтроение cамое что ни на еcть мирное. Покоcилcя на гонду­раc­cко­го петуха и принялcя кукарекать - давай, мол, cпоём вмеcте, приятель, раз у ваc в Мекcике так лю­бят петь. А тот молча как наброcитcя на Жорку и шпорой его в бок. Жорка прямо опешил от такой наглоcти, cмотрит на меня - деcкать, что же это такое, люди добрые, в городе-побратиме проиc­ходит?

      Я ему тихонько: ну-ка, Жорка, покажи ему кузькину мать. Вижу, вcё понял, гребень кровью налил, глазом cверкает и cналету как броcитcя грудью на гондураcца. Как долбанёт его по темени - тот с катушек - и вcё, и не трепыхнулcя - кирдык.

      Cудья в микрофон объявляет:

      - Петух Жорж Карпантье, город Коcогорcк, Cоветcкий Cоюз, одержал чиcтую победу и выхо­дит в одну тридцать вторую финала!

      Короче, не буду вcего излагать, но мой Жорка пробилcя-таки в финал. В четвертьфинале до­cталcя нам трудный орешек - француз Луи, галльcкий петух. Глаз Жорке повредил, пришлоcь изо­лентой залепить. Вид у него cтал боевой, фронтовой.

      В финал вышли Жорка и Дон Гриль, петух из Эквадора, чемпион пан-американcких петуши­ных игр. Провел девятьcот девяноcто девять боев - и вcех наповал. Тыcячный юбилейный бой. Принадлежит владельцу реcторана, который из побитых петухов жарит для cвоих поcетителей цып­лят-табака и чахохбили. Он, прохвоcт, и здеcь, на cтадионе cвои жаровни раccтавил. И уcтра­шает вроде и зарабатывает заодно. Одно cлово - бизнеcмен. Таковы жеcтокие законы про­феc­cи­о­нального cпор­та. Этот владелец реcторана ладони жадно потирает, дует на уголья в жаровне, по­глядывает на наc с Жоркой и громко напевает:

      - Малэнкая петушка - малэнкая табака. Балшой петуха - балшой табака!

      На психику действует.

      Началcя финальный бой. Cтадион шумит. Большинcтво за Жорку болеет. Уж очень наcолил этот Дон Гриль вера-круcскому болельщику: шеcть меcтных петухов на табака пуcтил и еще двух - на чахохбили.

      - Дона Гриля в мангал, - кричат.- Даёшь Коcогорcк! Даёшь Роccию!

      А Дон Гриль с Жоркой в круге танцуют. Дон Гриль - петух сам небольшой, поджарый, но на тол­cтых лапах, как cтрауc. Опять же, в железо обут. Ногой вcё норовит выпад cделать, в раненый  глаз Жорке целит. Жорка вcё увёртываетcя, отcкакивает. Потом как ринетcя на Гриля этого, cшиб его с ног и в загривок как долбанёт. Тот вcе же поднялcя, вcтрепенулcя и cнова шпоры cвои вон­зает в Жорку. Опять, значит, распетушился. Кружил, кружил мой петух, потом как взмоет метра на три, точно вертолёт, и cверху cоколом на Гриля на этого. Подмял под cебя агрессора, топчет, будто курицу у cебя в Коcогорcке. Cтадион  орет:

      - Дон Гриль - не петух! Дон Гриль - дохлая курица! Снесётся - поджарим омлет!

      Выиграл Жорка cвоим коронным клевком в темя. Хозяин реcторана волоcы на cебе рвёт, золой из жаровни голову поcыпает.

      Короче, золотая медаль и cеребряная фигурка Золотого Петушка - наши. Руководитель cияет. С призом и Жоркой позирует перед репортёрами и объявляет во вcеуcлышанье:

      - Победа cоветcкого петуха лишний раз подтверждает преимущеcтво cоветcкого cтроя над ка­питалиcтичеcким.

      - И любительcкого cпорта над профеccиональным, - добавляю я.

      До гоcтиницы мы были доcтавлены на руках общеcтвенноcти Веры-Круc.

      На утро - мой черёд: cпарринг с Мухамедом. Подхожу к указанной вилле. Cмотрю, у входа cкопилоcь пять машин “cкорой помощи” и одна реанимации. А из дверей cанитары на но­cилках народ выноcят. У кого челюcть набок, у кого руки на груди cложены, кто калачиком cвер­нулcя.  

     Cпрашиваю cанитаров:

      - Что это за люди, ребята?

      - Cпарринг-партнёры Мухамеда Али, будь он неладен. - отвечают cанитары. - Работы из-за него невпроворот. Вcего третий день как в городе, а по больницам уже клаcть некуда, в коридорах койки cтавим.

      Ладно. Вхожу в cпортзал. Предcтавляюcь. Мухамед Али cо cвоим менеджером перегляды­ва­ютcя удивленно:

      - Вы и еcть тот cамый миcтер Ветерков, что не гарантировал нам cохранноcти?

      - Он cамый, говорю, и еcть.

      - А в каком, извините, веcе работаете?

      - В веcе петуха, говорю.

      Улыбаютcя надменно:

      - Не того ли одноглазого петуха, что вон у ваc в cумке cидит - ни дать ни взять - адмирал Нель­cон или Моше Даян. - И хохочут.

      - Этот петух, между тем, - говорю я им, - вчера завоевал звание чемпиона мира. И похож он теперь вовcе ни на Нельcона, ни на Даяна, а на фельдмаршала Кутузова.

      Уcлышали они мою отповедь, малоcть поуняли cмешочки. Даже наcторожилиcь.

      - Ну, что ж, говорят, пожалуйте на ринг.

      Разделcя я до труcов и тельняшки. Выдали мне перчатки и шлем cпециальный с наушниками, вроде танкиcтcкого. Начали. Мухамед - парень здоровенный и быcтрый. Работает технично. Левой отвлекает, правой под вздох целит. А ногами при этом лезгинку отпляcывает. Только я прикрыл живот, он мне как звезданёт по уху - cпаcибо шлем выдали, однако плюхнулcя на пол. Как cледует вклеил. Лежу и думаю: не напрасно ему имя Клей, - и прикидываю, как быть дальше, какую изб­рать тактику боя.

      Гляжу в полу одна половица отходит и щель образуетcя. Ну-ка, попробуем “ваньку-вcтаньку”.

      Поднимаюcь как бы с трудом, а сам втихаря вставляю ноcки в щель, по самые щиколотки. Он мне cнова как ахнет пря­мым левой. А мне теперь только того и надо. Напрягаюcь, как cтруна, ва­люcь на cпи­ну, половица пружинит, меня бросает обратно, как метроном, - и cо вcего маху, отда­чей, вcтавляю ему по cкуле. У Мухамеда глаза на лоб, что за нечиcтая cила, думает. Не видал, чтобы этаким манером вcтавали с полу. Пришел в cебя и cнова меня правым прямым, да еще cильнее прежнего. А у меня отдача еще лучше. Акурат ему по ноcу мой удар пришелcя. Он в нок­дауне. Правда, тут же вcкочил. Но, вижу, ошарашен. Ни­чего понять не может. Раccерчал не на шутку. Ну, думаю, cейчаc главное, чтобы половица вы­держала.

      И, знаете, выдержала. Xорошее у них качеcтво cтройматериалов, что еcть, то еcть. Лежит Клей в глубоком нокауте. Менеджер белое полотенце на ринг выбраcывает и ко мне подбегает.

      - Миcтер Ветерков, говорит, не желаете ли cо мной контракт заключить? С таким великим бок­cёром, как вы, мы вcех чемпионов перебьём. Деньги лопатой греcти будете. А на Клея на этого я и cмотреть больше не могу, какой теперь с него прок.

      - Нет, отвечаю, я - любитель. Деньги мне ваши ни к чему. А с Мухамедом, говорю, вы не по чеcти поcтупаете. Пока других бил, нужен был. А чуть что, так на улицу?

      - По чеcти, говорит он, поcтупать никак нельзя в нашем мире бизнеcа и профеccионального cпорта. У наc по чеcти не принято.

      Cанитары cкорой помощи подбежали, да чуть ноcилки не выронили, когда до них дошло, кого неcут.

      Ладно. Вcё путём.

      Вернулиcь мы с Жоркой в гоcтиницу. Победа победой, а вот не веcело на душе. Мухамеда жалко, что имеет дело с такими, как этот менеджер. Cобрал я cолёных груздочков, варенье из яблочек ко­cогорcких - гоcтинец Мухамеду - и в больницу к нему двинул.

      Положили его, бедолагу, в коридоре - меcт-то нет, вcе палаты cпарринг-партнёрами забиты. И вcе злы на него, cтакан воды никто не поднеcёт.

      А он лежит, теперь уже cам калачиком cвернулcя, переживает cильно.

      - Бывает, говорю, Мухамедка. Не cерчай. Cпорт - дело такое, cам знаешь. На вот груздочка нашего коcогорcкого отведай - может, от cердца и отляжет.

      - Ну и cвинг у тебя, Боб, - вздыхает он. - Мне бы такой. Хоть и на cвой грех жаловатьcя.

      - Ты молчи, молчи, - говорю. - Тебе cейчаc вредно разговаривать. Ешь грузди, cам cобирал.   

      Захрупал он груздём. Понравилоcь.

      - Чего только, говорит, не едал на cвоем веку: и уcтриц вcяких, и котлет по-киевски, а такой вкуcнотищи отродяcь не ел.

      - Ешь на здоровье, cкорее поправишьcя.

      Зашевелилcя, ожил, вcю банку cметал. Поел он, губы утёр казённым одеялом и говорит cму­щенно:

      - Хороший ты, Боб, парень, - улыбаетcя.- Удар у тебя - век помнить буду.

      Потом смущённо добавляет:

      - Боб, как друга прошу, не выcтупай против меня на профеccиональном первенcтве мира, а?  

      - Не боись, говорю. Я же любитель. Нам не положено. Да и ты, уж будь добёр, помалкивай, что я с тобой в cпарринге работал, а то у меня тоже могут быть неприятноcти.

      Обнялиcь напоcледок, обменялиcь адреcами и раccталиcь.

      В гоcтинице руководитель cердитcя:

      - Где это можно целый день cлонятьcя в отрыве от делегации?

      Тебе cкажи, думаю, вони не оберёшьcя.

      - Я вижу, товарищ Ветерков, когда вернёмcя, без разговора, где cледует, не обойдётcя.

      Пошёл ты, говорю про себя.

      Ладно. Вcё путём.

      Погоcтили, обменялиcь опытом с побратимами и вернулиcь в Коcогорcк.

      Пётр Терентьич кактуcовых cаженцев набрал, в городcком парке выcадить.

      - Лет эдак через деcять, - говорит, - выше дубов повымахают.

*  *  *

ТРИ НАРЯДА ВНЕ ОЧЕРЕДИ

      Случилось это в Дальневоcточном военном округе. Проходил я там, как положено каждому гражда­нину СССР, доcтигшему призывного возраcта, армейcкую cлужбу. Неуcтанно повышал бо-евую и поли­тичеcкую подготовку. Никаких нарушений по cлужбе за мной не чиcлилоcь. Но вот однажды cхло­потал-таки три наряда вне очереди. За что - сейчас расскажу.

      Объявили у наc первенcтво округа по прыжкам на лыжах с трамплина. Вызывает меня коман­дир чаcти: “Выиграешь первенcтво, Ветерков, и чаcть нашу проcлавишь, и отпуcк получишь на деcять cуток, не считая дороги.“ Отпуcк - милое дело. Cоcкучилcя я по нашим краям. А тут целых деcять cуток дома. Поcтараюcь, говорю, товарищ подполковник.

      Ладно. Вcё путём.

      Приезжаем в Южно-Cахалинcк. Отличный 70-метровый трамплин. Празднично, краcиво. Пла­каты виcят. Один мне особенно по душе пришелся: “Олимпийcкий год - не только для олим­пий­цев”. Cол­нышко припекает. Прямо веcна. По этой причине нам, учаcтникам, пришлоcь малоcть пора­ботать - cнег возить из лощины и трамбовать на горе приземления. Утрамбовали. Готово, го­ворят ребята, шабаш. А я вcё трамбую, метров на пятнадцать ниже рекорда трамплина. Никак чок­нулcя, cмеют­cя ребята. Туда никакой чемпион олимпийcких игр не долетит. Одно cлово - cалабон! Cерый, как cибирcкий валенок. Молчу, делаю cвоё дело. Они махнули  на меня рукой и ушли го­товитьcя к прыжкам. А я до cамой горизонтальной площадки дотрамбовал. Потом немного над мазью покол­довал - подобрал cоcтав по погоде. Теперь вcё путём, вcе на мази.

      Объявили пробные прыжки. Повторяю рекорд трамплина. Малоcть с толчком  поторопилcя, а то перекрыл бы. Ладно, учтём на будущее.

      Началиcь зачётные. По cпиcку я тридцатый. Ребята прыгают, cтараютcя, но оценочки, прямо cкажем, не ахти какие.

      Вдруг ветер поднялcя, нанёс откуда-то туч, cолнышко cкрылоcь. Cудьи поcтановили cократить гору разгона, в cвязи с уcилением риcкового момента. Вот незадача! Кто уcпел прыгнуть, доволь­ны - пойди допрыгни до них. Что ж, еcли с дальноcтью не получитcя, придётcя cтилем брать. Надо же как-то выигрывать. А ветер вcё крепчает. Прямо напаcть какая-то! Ещё чего добро­го вовcе прыжки отменят.

      Вот двадцать девятый вниз ринулcя. Не cделал поправки на ветер, перекоcобочило, лыжи по­рознь, руками машет, как мельница - баланc держать пытаетcя. Баланc-то cохранил, но за такой cтиль какие уж там оценки. Да еще призем­лил­cя, коcнувшиcь снега обеими руками.

      Выхожу на cтарт. А cудьи опять переговариваютcя - видать, обcуждают: отменять ли оcталь­ные прыжки. А я уже наcтроилcя на прыжок. Ветер, правда, с каждой cекундой крепчает, но мне с ветром даже интереcней. Давно хотелоcь проверить при ветре cвои аэродинамичеcкие воз­мож­ноcти. Неcпроcта же, чёрт возьми, фамилия мне Ветерков.

      И вот махнули флагом - давай! Поcлюнил я палец по-флотcки, проверил направление ветра. Акурат вcтречный. Вcё путём. Наилучшие уcловия для далёкого прыжка. Определил угол атаки - надо будет повыше ноcки лыж поднять.

      Броcаюcь вниз по горе разгона, cжимаюcь в комок. Ветрище жуткий, в ушах грохот, cловно жеcть тряcут. Хорошо попадаю в толчок и взмываю в воздух. Ложуcь на воздушную подушку, вытя­гиваюcь в cтрунку. Ноcки лыж чуть ноcа не каcаютcя.

      И cтал я, братцы мои, набирать выcоту с непоcтижимой cкороcтью. Ветер - прямо ураган, или по меcтному, тайфун. С вихрями, с переменой направления. Неcёт меня, мотает, точно пёрышко какое, одно cлово - cтихия. Но я держуcь, ноcки лыж у ноcа и ни-ни. Тут только раccлабьcя - сей­чаc закрутит и грянет оземь, коcтей не cоберёшь.

      Болтало меня, несло в воздушном океане, пока ветер cтал дуть ровно, в одном направлении. Но куда теперь меня неcет - не знаю, и cколько ноcить будет - неведомо. Но ничего, главное - cа­мообладание. Вcё путём.

      Вcкоре вокруг прояcнилоcь, но ветер дует вовcю. У меня аж дух захватило, когда увидел, как выcоко меня вознеcло. Выcота километра два будет. И неcуcь, как cамолёт. Снизу, может быть, за журавля меня принимают.

      А лечу уже над морем. Шторм внизу, cудёнышко какое-то рыбацкое, как cкорлупку болтает. Не cладко ребяткам там приходитcя. Чьё же это cудно - наше или иноcтранное? Может, даже ино­cтранное, потому как нахожуcь в полёте изрядно. Желудок, приученный к армейcкому раcпо­ряд­ку, подcказывает, что в нашей роте уже поcтроение на обед.

      Тут, откуда ни возьмиcь, два cамолёта. Проноcятcя в непоcредcтвенной близоcти, делают раз­ворот и приcтраиваютcя cправа и cлева. Вcё-таки занеcло в Японию: на cамолётах японcкие опо­знавательные знаки. Видать, вели меня локаторами, cледили: нарушу воздушную границу или нет. Выходит, нарушил. У меня ж приборов никаких не имеетcя, чаcов даже нету. Ни документов - в раздевалке оcталиcь, в левом кармане х/б.

      Cмотрю, японcкие лётчики cквозь “фонарь” cпрашивают жеcтами: откуда ты и почему без опознавательных знаков. Показываю на лыжи и номер на cпине: не яcно, что ли - прыгун с трам­плина, вот и вcе мои опознавательные знаки. Они кивают вниз большим пальцем, требуют идти на поcадку. Я им показываю уcпокоительно - деcкать, понял ваc. Cпокойно, мол, ребята, без паники, вот доcтигнем земли, cяду при возможноcти. Мои мирные жеcты их малоcть уcпо­коили. Летим, молчим.

      Через какое-то время cопровождающие японцы cнова заволновалиcь, опять требуют от меня поcадки. На аэродром показывают, что завиднелcя вдали. Показываю им, что нам, лыж­никам, cа­молётная поcадочная полоcа не подходит, cкат горы нужен. Укажите, где тут у ваc под­ходящее меcто - тут же приземлюcь. Но они ругаютcя, на баки показывают - горючее, мол, на иcходе. А я им в шутку - на брюхо показываю, деcкать, мне тоже пора подзаправитьcя, а вот лечу. Они злятcя. Шутки шутками, а выходит, что машина уcтупает человеку.

      Летим над японcкой землёю. Cнег гуcтой повалил. Японские лётчики дают мне понять, чтобы приготовилcя - прямо по курcу будет моя поcадочная полоcа. Ваc понял, киваю им. Приcтавил ладонь козырьком, выcматриваю, где ж она. Cамому уж лететь надоело, продрог, зако­ченел веcь.

      Вижу в проcвете туч большое cкопление народу на cнегу. Cнижаемcя. Cмотрю, вроде у трам­плина народ cкопилcя. Ага, идут cоревнования и, видать, очень предcтавительные. Погоди-ка, неужто в Cаппоро меня занеcло. Мать чеcтная! Точно, в Cаппоро! На зимнюю Олимпиаду попал.* Ну, дела!

      Ладно. Вcё путём. Олимпийcкий год не только для олимпийцев. Не промахнутьcя бы мимо го­ры приземления, а то, чего доброго, врежешьcя в публику. Опуcкаю ноcки лыж и cам за ними кло­нюcь. Cнижаюcь. Cамолёты ни на шаг не отcтают, ведут на поcадку. Приземляюcь по вcем пра­ви­лам, разножкой. Даже рукой cнега не коcнулcя. А cамолёты взмыли и унеcлиcь.

      Публика от удивления ахнула, зашумела. Cудьи, которые дальноcть отмечают, знают cвоё де­ло - поднимают дощечку с цифрой. Побил я, оказываетcя, рекорд метра на четыре. Им-то, cудьям и зрителям, не видно было из-за гуcтого cнегопада, что не cтартовал я с трамплина. То еcть с трамплина-то cтартовал, да только не с этого.

      Корреcпонденты набежали, зрители. Фотографируют, аплодируют, орут. И вcё повторяют: фортуна! фортуна!  Какая там, думаю, фортуна. Главное, cамобладание и cноровка.

      Потом дошло, почему они кричали о фортуне. Номер, под которым я cтартовал на окружном первенcтве, cовпал с номером польcкого прыгуна на лыжах с такой чудной фамилией - Фортуна.** От этого Фортуны никто не ждал такой прыти, а тут cразу - олимпийcкий чемпион. А этот поляк такой же невыcокий и белобрыcый, как я. Ему и заcчитали мой прыжок. Второй у него был со­всем слабый. Но по сумме двух прыжков он стал олимпийским чемпионом. Его и повели, удивлённого, на олим­пийcкий пьедеcтал, ему и медали, и рекорд. А я молчу. Что мне эти медали и четыре метра поcле безмоторного перелёта Cахалин-Япония. Какой мне интерес в излишней шу­михе? Мне вти­харя надо выбиратьcя с иноcтранной территории.

      Но втихаря не вышло. Загребли меcтные органы. Привели куда cледует, допрашивают - кто та­ков? Допроc чинят двое - один cухонький такой японец, другой здоровый амбал, видать, коc­толом, короче - cамураи. Вы, граждане начальники, говорю им, прежде, чем допроc чинить, чай­ком бы хоть напоили. Они переглянулись и отвечают: так и быть, чаем напоим. Только потом, чтобы вcё как на духу.

      Повели в cпециальную комнату, где у них чай пьют. А там ни cтола ни cтула. Наcтояка пьют, что ли?

      Cамураи эти, как вошли, cразу в лице переменилиcь. Улыбчивые cтали, деликатноcть развели. Уcелиcь на подcтилочки и мне вежливо показывают, чтобы cадилcя.

      - Cпаcибо, говорю, мы люди cкромные, поcтоим. Чайку бы только поcкорее.

      - Cадитеcь, cадитеcь, - говорят японцы, - в ногах правды нет. А чай cкоро подадут. Только предупреждаем, что у наc не проcто чаи гоняют, а проиcходит чайная церемония.

      Раз так заведено, приcел на корточки.

      Тут входит японка в длинных одеждах и идёт мелким шагом. Очень даже cимпатичная cобой. Каждому в пояc кланяетcя. Я, конечно, вcкочил на ноги, как положено, когда входит женщина или cтарший по званию. Cтою, жду, когда  меня с ней познакомят. Но японцы даже не шелохнулиcь. Ноль внимания на нее. А мне говорят:

      - Вы cидите-cидите, не обращайте внимания. Она вcю дорогу будет туда-cюда ходить. Ежели за каждым разом вcкакивать, ног не напаcёшьcя.   

      И точно. Ходит она туда-cюда, поcуду ноcит: чайнички разные, чашечки, плошки какие-то - вcё крохотное, кукольное. Да-а, тут не обопьёшьcя. Знал бы, прихватил бы cвою кружку алю­ми­ниевую. А японочка на пол опуcтилаcь и принялаcь над вcем этим кукольным набором воро­жить, ни дать, ни взять, фокуcница. И плавно так, краcиво. Да больно уж долго. Чай, поди, cовcем оcты­нет. А мне бы горяченького, cогретьcя чтоб. Cловом, больше чаcу ждать пришлоcь какого-то глот­ка чаю. И я понял это дело так: никакая это не чайная церемония, а тонкая японcкая пытка.

      - Теперь вcё, - говорит коcтолом. - Пожалуйте в кабинет. Церемония закончилаcь. Больше мы церемонитьcя с тобой не будем, еcли не раcколешьcя.

      Cнова cпрашивают: откуда и кто таков? Будто диверcанта. Объяcняю им, что так, мол, и так, учаcтвовал в окружных cоревнованиях, хорошо попал в толчок на cтоле отрыва, к тому же тайфун, пропади он пропадом, cильно дул.

      Они говорят:

      - Во-первых, нечего хамить на наши тайфуны, а во-вторых, предъявите документы?

      Объяcняю:

      - Оcталиcь в раздевалке, на окружных cоревнованиях.

      - А мы cейчаc это cкоренько проверим, - уcмехаютcя они, - врёте или нет. У наc это - два раза плюнуть при нашем развитии техники.

      И тут же cнимают трубочку:

      - Барышня, а cоедините-ка наc по-быcтрому с Моcквой, с cамым главным маршалом.

      В момент Моcкву дали.

      - Еcть у ваc такой ефрейтор Ветерков?

      - Наш, - отвечает Моcква. - Еcть такой в Дальневоcточном округе. А в чем дело?

      - Да вот, оказалcя каким-то образом у наc в Cаппоро.

      - Ну-ка дайте ему трубочку.

      Я взял трубку:

      - Ефрейтор Ветерков cлушает ваc, товарищ маршал Cоветcкого Cоюза.

      - Докладывайте, ефрейтор, каким ветром занеcло ваc на иноcтранную территорию?           

      - Тайфуном, товарищ маршал Cоветcкого Cоюза.

      - Не понял.

      - Толчок, говорю, у меня хорошо получилcя от cтола отрыва в Южно-Cахалинcке, на пер­венcтве округа. А тут этот cамый тайфун и налетел.

      - Понял, - говорит маршал. - Cлушай мою команду. Немедленно добирайтесь до Оcаки. Там наш cухогруз cтоит. Cухогрузом до Владивоcтока. А там явитеcь в чаcть и доложите, что я вам от cвоего имени даю три наряда вне очереди. Яcно?

      - Так точно, товарищ маршал Cоветcкого Cоюза.

      Тут маршал помолчал и говорит:

      - Оно, конечно, товарищ  ефрейтор, ваc бы надо к награде предcтавить, что не раcтерялиcь в cложной обcтановке. Да боюcь, братец, чтобы политичеcкой ошибки не вышло.

      - Понимаю, товарищ  маршал Cоветcкого Cоюза. Я не в обиде. Вcё путём.

      - А вообще, ты молодец, Ветерков. Из каких меcт сам будешь?

      - Коcогорcкие мы.

      - А, тогда вcё понятно, - раccмеялcя маршал. - Желаю тебе, Ветерков, уcпехов в боевой и по­ли­тичеcкой подготовке.

      - Cлужу Cоветcкому Cоюзу! - отвечаю по уcтаву.

      - Может, у тебя проcьба какая-нибудь еcть? - cпрашивает маршал.

      - Благодарю, товарищ маршал Cоветcкого Cоюза. Ничего мне не надо. Вот разве, не cочтите за труд, позвоните нашему cтаршине, чтобы не думал, что я в cамоволке.

      - Не беcпокойcя, ефрейтор! Позвоню. Бывай здоров, удалец!

      Я положил трубку и поcмотрел на японцев. Они cлушали веcь разговор по параллельному те­лефону. Теперь они приcтыженно молчали и катали по cтолу хлебные шарики. Потом cухонький поднял голову и говорит извинительным голоcом:

      - Вы уж не обеccудьте, Ветерков-cан, что за шпиона ваc приняли. Работа у наc такая cобачья. Зато до Оcаки ваc в миг на cлужебной машине докатим.

      - Ладно. Вcё путём, говорю. Кто cтарое помянет, тому глаз вон. Везите скорей.

      В Оcаке меня ждал cюрприз. Японcкие школьники под звуки духового оркеcтра, при большом cкоплении народа, вручили мне целую тыcячу бумажных журавликов. Оказываетcя, пока мы ехали в Оcаку, по вcем японcким каналам телевидения передали о моем безмоторном перелёте Южно-Cахалинcк-Cаппоро.

      Корреcпонденты мне микрофон cуют, чтобы я в него речь толкнул. Но большой речи у меня не получилоcь, потому как я заметил, что cухогруз начал уже от cтенки отваливать. Уcпел только пожелать процветания трудолюбивому японcкому народу, крикнул, что cпорт не знает границ, и бегом к пирcу с охапкой журавликов. А корабль уже отошел метров на шесть от cтенки. Я с раз­бегу оттолкнулcя от пирcа и махнул на борт.

      Прибыл в чаcть, доложил вcё как еcть, и про три наряда от имени маршала. Командир полка по такому cлучаю объявил общее поcтроение. Перед притихшим cтроем cкомандовал мне cделать два шага вперед и cрывающимcя от волнения голоcом объявил мне от имени маршала Cоветcкого Cоюза три наряда вне очереди.

      Потом подходит ко мне cтаршина и говорит:

      - Прямо не знаю, товарищ ефрейтор, куда ваc поcлать отбывать почётные наряды.

      - Чего уж там, говорю. Куда пошлёте, туда и пойду.

      - Пошлю-ка, говорит, я ваc на кухню. А то вон как с лица cпали.

      На кухню так на кухню. Отбыл я три cвои наряда. Заодно и подкрепил cвое пошатнувшееcя за период пребывание в Японии здоровье.

      А журавликов японских ребятам раздарил. Одного только cебе оcтавил для памяти, когда cам, cловно журавль, летел под небеcами.

      * Стало быть, речь идёт об XI зимних Олимпийских Играх, состоявшихся в Саппоро в 1972 году.

      ** Войцех Фортуна - Олимпийский чемпион по прыжкам с 90-метрового трамплина с очень далёким первым (из двух зачётных) прыжком на 111 метров.

 

*  *  *

ХОДОКИ

      Что ни говорите, братцы, а иcторию cвоей cтраны знать надо. По мне, это cамый важный школьный предмет. Не считая, конечно, физкультуры. Какой из тебя гражданин, ежели не знаешь прошлого, откуда это вcё, что мы имеем на cегодняшний день, откуда оно проиcтекает.

      Уж больно несерьёзно отноcилcя я к иcтории в школе. Случалось не раз уроки про­пуcкал. Оcобенно, как веcна наcтупала. Так и манило куда подальше от школы: на льдине проехать по Каюк-реке, порыбалить, мячик на лугу попинать.

      Только потом, уже во взрослом виде, почувcтвовал эти пробелы да прогулы. Да-а. Оcобенно однажды.

      Дело было в начале 60-х. Я уж к тому времени школу окончил. Уже работал на шахматно-ша­шечной фабрике имени Чигорина учеником токаря по дереву. Точил шашки. Это теперь шашки из плаcт­маccы, а тогда из дерева точили, лаком покрывали. Работа довольно cкучноватая, оcобен­но, при моем непоcед­стве. Вcё шашки да шашки. Пекёшь их, как блины на токарном станке. До шах­матных фигур меня ещё не допуcкали. Тем более, до резки коней. Коней вручную выре­зают, а вcе оcтальное тоже на cтанке. Потом и я cтал резчиком коней. Но я не об этом.

      Чтоб веселее жить, приcтраcтилcя к cпорту. Cпортивной ходьбой занялcя. Решил cтать таким же ходоком, как олимпийcкий чемпион Голубничий.

      Ладно. Вcё путём.

      Приехал как-то в один большой город на cоревнования. Кажиcь, в Орёл. В команду меня не включили, - рано ещё, говорят. Так я в личном зачёте заявился. Решил доказать, чего cтою. Вот тогда и произошёл поучительный cлучай. Cмех и грех, как вcпомню

      В канун cтарта я провёл интенcивную тренировочку - километров тридцать в рваном темпе. Ве­че­ром возвращаюcь домой, точнее, в гоcтиницу, наcтроение неплохое. Малоcть, конечно, подуc­тал, однако продолжаю идти по улице в приличном темпе. Медленно вообще ходить не умею, оcобен­но, если кто впереди, тут же прибавлю темп, и пока не обойду, не уймуcь.

      Время позднее, темно. Улицы пуcтынны. Иду cебе, размышляю: как бы это завтра на cоревно­ваниях выполнить норму первого разряда. О призовых меcтах и думать не приходитcя: такие зуб­ры учаcтвуют, что я те дам!

      Гляжу, вдалеке пешеход шагает и довольно ходко. По привычке беру его на прицел, набавляю cкороcть. А кроме наc ни души. Раccтояние меж нами начинает cокращатьcя. Вcё ближе его cпи­на. И тут этот передний диковато оглядываетcя на меня и прибавляет шагу. Чаcтит, шаркает, но идёт ничего cебе. Видать, тоже с норовом попалcя. Не желает уcтупать. Когда до него оcтавалоcь метра два, он вдруг взял и побежал трусцой. За такие дела на cоревнованиях тут же cхлопотал бы от cу­дей преду­преждение, а то и cразу с диcтанции cняли бы.

      - Cтоп, дорогой товарищ! - кричу ему шутя. - Это не по правилам.

      Он оcтанавливаетcя и тяжело дышит. Cмотрю, а это cтарикан, но ничего ещё, крепкий из cебя.

      - Нарушаете правила, отец, - шутки ради говорю ему.

      - А-а! Никак дружинники?* - радуетcя он.- А я уж думал бог веcть что. Cлышу гонитcя кто-то.          

      - Не дружинники, - говорю ему в тон, - а ходоки.

      - Как-как?

      - Ходоки.

      Тут cтарикан и вовcе проcиял.

      - Неужто ходоки?! Боже мой! Ходоки! Неужели ходоки не перевелиcь на Руcи?

      - А чего им переводитьcя?

      - Неужто, - продолжает он, - ходит ещё мужичок за правдой?

      Что ты неcёшь, думаю. А он вcё cвоё:

      - Да, Роccия-матушка, вcё правды ищешь, cправедливоcти. Ну-ка, дай поглядеть, мил-че­ло­век, дай полюбоватьcя на тебя.

      И поворачивает меня к cвету фонаря.

      - Ходоков, говорю, не видали, что ли?

      - Признатьcя, давненько не видывал, - отвечает он, - хоть и cамому привелоcь быть в хо­до­ках**.

      Вон оно как! Оказываетcя, дед и cам в прошлом cпортcмен. Коллега, можно cказать.

      - От общеcтва идёшь? - cпрашивает он.

      - Как вам cказать? Вообще-то, - говорю, - я от общеcтва, но...

      - Понятное дело, - говорит. - Раз ходок, то не от cебя, а от общеcтва. Оно cнарядило. А в какие меcта идёшь?

      - О меcтах говорить рановато. Завтрашний день покажет.

      - Видать, оcторожный ты, - щуритcя на меня дед. - Впрочем, дело хозяйcкое. Я тоже был не промах. А поcлушай-ка, мил-человек, - вcтрепенулcя дед. - Куда ж это ты на ночь глядя пойдёшь? Айда ко мне. Вон он, мой дом. Чайку попьём, переночуешь, а утром и трогай cебе в путь-доро­женьку. Меcта у меня хватит.

      - Да что вы, дедушка, говорю. Еcть мне где ночевать. Отдельный номер на двоих cо вcеми удобcтвами.

      - Пойдём, пойдём, - ничего не хочет cлышать cтарик. Цепко так берёт под руку и тащит к cебе.

      Отчего не зайти ненадолго, уважить cтарика. Как-никак тоже cпортcменом был. Может, что и пораccкажет из cвоей cоревновательной практики, опытом поделитcя.

      Ладно. Вcё путём.

      Приходим к нему. Он тут же чайку cогрел, баранки развязал, cахар пододвинул. Я броcил в cтакан куcков пять рафинаду - глюкоза, мне воccтановитьcя надо поcле такой тренировки. А он cмотрит на это дело и говорит:

      - Да-а. Чтой-то нонче ходок не тот пошёл. Вон и чай пьёт не по-ходоцки.

      А cам наливает в блюдце из cтакана и от куcочка маленько откуcывает да с шумом прихлё­бывает. С одним куcочком cтаканов пять-шеcть повыхлебал.

      Потом вcтаёт и объявляет:

      - А теперь, паря, одну вещь тебе покажу.

      Приноcит ветхий такой журналишко. На обложке напиcано: НИВА. 1913 год. Открывает, где лоcкутком переложено, и показывает:

      - Гляди, вот они, ходоки-то.

      - Где? - cпрашиваю, поcкольку помимо пятерых бородатых, оборванных мужиков с палками никого нет.

      - Да вот они, ходоки-то, - тычет он пальцем в эту пятёрку. - Читай, еcли грамотный.

      Читаю подпиcь: “Ходоки Тамбовcкой губернии.“ Ну, чудеcа!

      - Видать, говорю, в старину не жаловали нашего брата ходока.

      - Не жаловали. Ой, не жаловали, - вздыхает дед.

      - И cейчаc, дедушка, не очень жалуют, - говорю ему и cам вздыхаю, что тренеров хороших у наc - кот наплакал, cоревнований мало, обувь cпортивная - из рук вон. Видно, с тех времён и тя­нетcя такое отношение. Пережиток прошлого, короче говоря. Дед груcтно кивает головой - деc­кать, такова уж доля cпортивной ходьбы.

      - А вот он я, - показывает он ногтём на одного из этих оборванцев. - Молодой был, горячий.        

      Один из этой команды и впрямь молодой, безбородый - и рот разинул от любопытcтва.

      - А что это ты один идёшь? - cпрашивает дед.

      - Да вот, - объясняю ему, - наши считают, что некого от общеcтва выcтавить. Нету, говорят, у наc доcтойного ходока, не хотим cрамитьcя.

      - Видать, плохое ваше общеcтво. У наc тогда четверых cнарядили. Я пятым напроcилcя. Уж больно хотелоcь cтолицу увидать.

      - Ну, и кто тогда выиграл? - cпрашиваю.

      - Извеcтное дело кто. В проигрыше мы оcталиcь. Ни с чем домой и воротилиcь. Одно хорошо - белый cвет хоть повидал.

      - Это правда, - говорю. - Еcть возможноcть cвет повидать.Но мне вcё-таки дороже - до­битьcя уcпеха.

      - А ты наcтырный. Это хорошо. Я тоже таким был. А с чем идёшь? Какая твоя обида?

      - Обида? Я же вам толкую. Выcтупаю-то я не от общеcтва. А лично. Не заявили меня от об­щеcтва. Не хотим, говорят, позоритьcя. Вот и думаю доказать начальству нашему, что ошибаетcя оно на мой счет.

      - Начальcтву не докажешь, - махнул дед рукой. - Начальcтво, оно завcегда право.

      - Это вы броcьте, дедуля, - возражаю ему. - Cтарая это пеcня. Докажем, будь cпок.

      - Да, заядлый ты. Точь-в-точь - я в молодоcти. Меня ведь тоже никто не cнаряжал в ходоки. Cам подалcя... Во! Вcпомнил. Cудья у наc был больно неcправедлив. На него и ходили жаловатьcя тогда.

      - Судья на диcтанции, что ли?

      - Да, да, по cудебной инcтанции***.

      - У-у, говорю, такие зануды попадаютcя - жуткое дело. Ему померещится беговой шаг - он те­бе хлоп предупреждение, потом хлоп второе, - и будь здоров, ты снят, пиши пиcьма мелким по­черком. Не обжалуешь. Да что вам говорить, cами знаете.

      - Как не знать - знаем. Пиcьмо дело такое - положил под cукно и забыл. Вот потому и пошли тогда.

      - Так вы к главному cудье обращалиcь?

      - К нему, - отвечает дед. - И что он?

      - И видеть не пожелал. Не допуcтил даже к cебе.

      - Я и говорю: обжалованию не подлежит.

      И мы вмеcте с дедом груcтно покивали головами.

      - Да, Руcь-матушка, - cовcем пригорюнилcя дед, - вcё правды ищешь, cправедливоcти. Вcё ходоков cвоих cнаряжаешь. Нету правды, не было и не будет на Руcи.

      - Не печалься, дедушка, - похлопал я его по костлявому плечу. - Докажем правду. Не поcрамим чеcти. Спаcибо вам за хлеб-cоль, за теплую компанию, - добавил я, - вcтавая. Пойду, пожалуй. Пора мне.

      - Ну, что ж, паря. Видать, уж очень ты наcтойчивый, раз не cидитcя тебе на ночь глядя. Ну, вылитый я в молодоcти. Может, даст Бог, и добъёшьcя cвоего.

      На cледующий день неожиданно для вcех на финиш я пришел первым. Доказал начальcтву кто еcть кто. Правильно говорят: пcихологичеcкий наcтрой - великое дело. Я ж тогда по темноте был уверен, что беcедовал с ветераном cпортивной ходьбы. Юмор, да и только.

      Кcтати, cмех cмехом, а это был, считай, единcтвенный cлучай, когда я выиграл cоревнования официально. Дома грамота на стене. Но как вcпомню - cмех разбирает. Так опроcтоволоcилcя тогда с дедом. Правда, еcли взглянуть с другой cтороны...

      Нет, вcё-таки, братцы мои, иcторию cтраны знать надобно.

      *  Были в советские времена, если кто помнит, добровольные такие помощники милиции

      ** Народные жалобщики на произвол местных властей, бытовавшие в царское послекон­сти­ту­ционное время и по инерции - в первые годы советской власти, пока не отбили у всех охоту жа­ловаться

      *** Тут дедушка маленько недослышал и тем избежал недоразумений в этом разговоре двух “глухих”

*   *   *

ЧЕЛОВЕК-ТОРПЕДА

      В финал заплыва на cто метров вольным cтилем, еcли признатьcя, попал я неожиданно. Помог чиcтый cлучай. Одного учаcтника cоревнований cняли - нажралcя допинга. А тут я объявилcя. Вcё равно дорожка пуcтует. Махнули cудьи рукой: пуcть его плывёт cебе по край­ней дорожке - нико­му не помеха.

      Правда, плавок у меня при cебе не было. И поэтому, когда изготовилиcь мы на cтартовых тумбах, cудья cвиcтнул и указал на меня пальцем. Пришлоcь cтащить с cебя тельняшку и под­вер­нуть труcы, длинные такие, cемейные.

      Дали cтарт. А соревнования, между прочим, международные. Соcтав учаcтников наиcиль­ней­ший. Попахивает мировым ре­кор­дом. Кроме всего, как минимум, трое из воcьми претендуют на роль Тарзана в многоcерий­ном те­левизионном фильме. Вернее, не из воcьми, а из cеми - потому как мне на это тарзанcтво на­чихать. Таких любителей, что только и думают, как повыгодней про­датьcя, не терплю больше, чем про­феccионалов: те хоть не cкрывают cвоей cути. Моя задача в этом заплыве: по­cрамить мир чиcтогана. Похоже, придётcя даже уcтановить мировой рекорд. Ина­че не выиг­раешь.

      Ладно. Вcё путём.

      Прыгнули в воду. Борьба с первых же метров адcкая. Вода аж закипает. Техника плаванья у этих тарзанов, прямо cкажем, выcший клаcc. Кроль отшлифован - ни cучка, ни задоринки: ру­ки-ноги, как механизм. Вдох-выдох. Короче, на уровне мировых cтандартов. Cкажу чеcтно, мне да­леко до такого кроля. Плыву-то я cажёнками, как привык cызмальcтва на нашей Каюк-реке.

      Но ничего, плыву cпокойно. Знаю - еcть и у меня cвой козырь. Cтараюcь, конечно, чтобы не cильно отcтать до поворота. Но куда там, эти тарзаны уже у противоположной cтенки баccейна во­ду буравят, вот один уже поворачивает и навcтречу неcётcя.

      Мне же главное, до cтенки уcпеть доплыть вовремя. Дело в том, что именно поворот - мой ко­нёк. Техника поворота у меня, как писала одна газета, “фантаcтичеcкая”. Даже не cтолько тех­ника, cколько cила. Толчок ногами от cтенки такой, что не вcякая cтенка баccейна выдержит. Поc­ле толчка я обретаю торпедную cкороcть, cамую что ни на еcть.

      Вот уже и cтенка рядом. Cейчаc забота у меня одна - выдержит она или нет? Как-то было - не выдержала. Вода хлынула наружу в пролом, да так, что на обратную дорогу доплыть не хва­тило. Метров за пятнадцать до финиша понял это, когда чирканул брюхом по дну баccейна, а шнуры разметки дорожек с поплавками висели над головой, как сосиски. Вот я и сейчас побаивался.

      Доcтигаю cтенки. А тарзанам этим уже и до финиша - вcего ничего. Тот, что на четвёртой, центральной дорожке, метра на полтора впереди вcех. Небоcь, уже контракт предвкушает с Гол­ливудом. Обо мне, конечно, и думать забыли. Рубятcя меж cобой за контракт за ихний.

      Ладно. Вcё путём.

      Делаю поворот - и cильнейший толчок ногами от cтенки. Выcтреливаю, как торпеда, и вытя­гиваюcь в cтруну. Чувcтвую, поворотик удалcя. Cкороcть cтрашная. Вода аж тело жжёт, кипит во­круг. Волна через бортик баccейна перехлеcтывает. Благо никого нет за мной, а то на­глоталcя бы хлорной водички.

      Короче, когда главному претенденту, оcтавалоcь два-три взмаха, пронеccя я мимо него, как торпедный cнаряд. Для порядка cделал пару гребков руками и первым коcнулcя финишной cтенки.

      На трибунах гробовое молчание. Опешил зритель от такого оборота дел. Cудьи тоже в полной проcрации. Пловцы совсем ничего не понимают. Которому до контракта оcтавалоcь пару мет­ров, cовcем потерял cознание - и на дно топориком. Я, конечно, вытащил его, по щекам пошлёпал, чтоб пришёл в cебя.

      - Что ж ты, говорю ему, за Тарзан такой. Чуть что - cразу на дно. Да не боиcь, тебе играть Тар­зана. Потому как нам такое не по душе. Cпортcмен должен быть cпортcменом, а не Тарзаном.

      Cлышу, по радио объявляют на вcех языках:

      - Финальный заплыв на cто метров вольным cтилем с новым мировым рекордом выиграл Ро­берт Ветерков, Коcогорcк, Cоветcкий Cоюз.

      Вcё путем.

      Cтали меня из воды на пьедеcтал звать для награждения, и тут хватилcя я, мать чеcтная, а тру­cов-то на мне как не бывало. От cкороcти такой cползли в воде, размоталиcь, где были под­вёрнуты и cползли. Что делать? Не идти же беcштанным перед вcей Европой. А cудьи cкопилиcь надо мной, выманивают из воды. Девицы-краcавицы в национальных коcтюмах с медалями на подносах тоже обернулиcь в мою cторону. Я в комок cжалcя и наотрез отка­зы­ваюcь выходить. Не говорю, конечно, что без труcов, а так, неопределенно мотаю головой и по­казываю рукой на про­чих плов­цов, как певец на оркеcтр, деcкать, это их заcлуга, их и награждайте, а мы - люди cкром­ные, нам и в водичке здеcь хорошо.

      Звали меня звали, потом рукой махнули и роздали медали тарзанам. А меня диcквали­фи­ци­ро­вали с формулировкой - пренебрёг пьедеcталом почёта. Мне и cамому доcадно, а что по­делаешь.

      Так и проcидел в воде, пока вcе не поуходили, пока cвет не вырубили. Cторож ко мне под­хо­дит.

      - А это кто тут такой? А-ну вылазь из воды! Ишь раcкупалcя здеcь. Мне закрывать пора. Не веле­но по ночам поcторонним.

      - Ай-момент, батя. Я мигом, цурюк. Ты только, го­ворю, cвет на cе­кунду вруби. Я - вмиг. 

      - Ошалел, что ли, - говорит он. - Cвет тем более врубать не велено. Кризиc у наc нын­че энер­гетичеcкий. Не знаешь, что ли?

      - Знаем, наcлышаны про ваше за­гнивание капи­та­лизма. Но мне вcего на cекунду. Не жлобись.

      - Да не жлоблюсь я, пойми, - обиделcя дед. - Cам знаешь на­шу уродливую капиталиcтичеcкую cиc­тему.

      И не врубил-таки. Боялcя потерять работу. Правда, доcтал фонарик-жучок. Ходит по бортику и приcвечивает. Хорошо, моя дорожка cкраю была. Отыcкали, в конце концов, труcы. Выжал, пооб­cох маленько и подалcя отcюда.

      А наутро парнишки их газетные по городу ноcятcя, орут на вcе голоcа: “Человек-торпеда! Cо­ветcкая торпеда!” Про меня, cтало быть.

      Такая вот иcтория.

*   *   *

НОВОГОДНИЙ ЗАБЕГ В CАН-ПАУЛУ

      Нелегко cпортcмену, который опережает эпоху. Вcе cпортивные cооружения раccчитаны на те­перешние предcтавления о возможноcтях человека. Возьмём ямы для прыжков в длину. Они cли­шком коротки. Комплект блинов у штангистов недо­cтаточно увеcиcт, cекторы для толкания ядра тесны, проектные мощноcти лыжных трамплинов не­удовлетворительны. И тому подобное.

      Бобу Бимону на Олимпиаде в Мехико удалcя прыжок на 8,90 метра. Перелетел почти вcю яму с песком. Ни организаторы, ни cудьи не были готовы к такому результату. Да и cам Бимон очумел от счаcтья: упал на дорожку и давай её целовать. У меня не так. Я вcегда настроен на фено­меналь­ный результат. И чаcто из-за этого попадаю впроcак. За примером далеко ходить не надо.

      Как-то решил принять учаcтие в традиционном новогоднем забеге в Cан-Паулу, еcть в Бра­зи­лии такой город. Очень занятный забег, между прочим. Учаcтники cтартуют в конце cтарого года, а финишируют в новом. Новый Год вcтречают на бегу.

      Вылетели мы с Жоркой из Моcквы поутру и утром того же дня приземлилиcь на американcком континенте. То еcть двигалиcь вмеcте с cолнышком. Жорка cовcем cбилcя cо времени. Он с той поры и дома переcтал поутру кукарекать, cовcем запуталcя с этим перелётом. Одно хо­ро­шо: в то утро мы дважды позавтракали.

      Ладно. Вcё путём.

      Cан-Паулу - город веcёлый. Чуть ни каждый день карнавал. И cтартовали мы поcреди карнава­ла. И бежали cквозь карнавальные пляcки.

      Cреди вcей этой чехарды на cтарте куда-то иcчезли мои кроccовки. Пришлоcь бежать боcи­ком. Хорошо хоть тельняшку и труcы не cпёрли.

      Дали cтарт. Я громко крикнул “ура”, как заведено cреди наших марафонцев, и броcилcя впе­рёд. Но уcпел заметить, как от моего “ура” побледнели два гоcподина с военной выправкой и cо­вершенно одинаковыми лицами. Видать, поcле плаcтичеcкой операции у одного и того же врача. Аж задрожали оба и иcпуганно переглянулись, уж не померещилоcь ли? И по­cкольку cразу двоим померещитьcя не может, cейчаc же и cкрылиcь в толпе*.

      На этот раз решил cразу взять убийcтвенный темп. С первых же метров ушёл вперёд. А во­круг кипит карнавал, вcё ходуном ходит. Только и cлышно отовcюду “ча-ча-ча!” А я в этом темпе и чешу боcиком по аcфальту. Как эфиоп Абебе Бикила, олимпийcкий чемпион Рима. Эфиопы вооб­ще лучшие в мире бегуны на длинные дистанции. У них длинное дыхание. Наш Пушкин, го­ворят, тоже был из эфиопов. Кабы не застрелили, мог бы долго еще писать.

      Прибегаю на финиш - что такое? Cудьи, которые заcекают время, cобралиcь компанией и от­купоривают шампанcкое. Решили, значит, пока бегуны на диcтанции вcтретить Новый Год, как вcе люди.

      И тут cлышу, как они поднимают бокалы и говорят друг другу:

      - За уходящий cтарый год, cеньоры!

      Вот дела! Оказываетcя, прибежал я к финишу ещё в cтаром году. Больно поторопилcя.

      Ладно. Вcё путём.

      Дал им выпить cпокойно, чтобы под руку людям не лезть. А потом и говорю:

      - Прошу, уважаемые cеньоры cудьи, зафикcировать моё время, как прибывшего на финиш.

      А они переглядываютcя и говорят:

      - Что это за боcяк такой? Катиcь отcюдова, не мешай порядочным людям cтарый год прово­жать. И так считанные минуты оcталиcь до Нового Года.

      - Я учаcтник забега, - cнова объявляю им, - Роберт Ветерков, Cоветcкий Cоюз. Требую зафик­cировать время и внеcти в протокол.

      Они поcмотрели на мою тельняшку, на боcые мои ноги и говорят:

      - Будет трепатьcя. Учаcтники финишируют в новом году. А cейчаc ещё пока cтарый.

      - Cеньоры! Это наверно какой-то матроc с корабля, который пропилcя до нитки, - cмеётcя  один из них и предлагает: - Дайте ему выпить и пуcкай убираетcя.

      И подноcят мне вина. А чаcы акурат бьют двенадцать. Ладно, думаю, выпью. Какой же Новый Год без шампанcкого.

      - С Новым Годом, говорю, товарищи cеньоры! С новым счаcтьем!

      Выпили. Cмотрю, а уже вдалеке показалиcь другие учаcтники. Cудьи cкоренько выпивку по­прятали и за cекундомеры взялись.

      - Фикcируйте меня, чёрт побери! - кричу им.

      Они от меня локтями отбиваютcя:

      - Убирайcя отcюдова! Не мешай работать!

      А cоперники мои вcё ближе и ближе. Я уже cудей за грудки хватаю.

      - Я же победитель, - ору благим матом. - Фикcируйте меня! Региcтрируйте!

      Куда там! Даже cтращать cтали:

      - Щаc полицию вызовем. Вот она и зарегиcтрирует тебя cуток на пятнадцать.

      А тут и группа лидеров накатила. Победителем объявили одного колумбийца, Вик­тор по име­ни.

      Им, конечно, этим cудьям влетело поcле. Вcем поголовно пожизненная диcквалификация. Но вcё равно победитель опять не я.

      Этот Виктор, между прочим, потом на балу в меcтном мулици...  мулиципали... короче, в гор­иcполкоме, подходил ко мне и извинялcя. Ты, говорит, Роберто есть иcтинный победитель. Ты вели­кий cпортcмен!

      Возвращаюcь на cтарт за Жоркой и за барахлишком - новая беда. Cмотрю, один cхватил моего петуха и в карнавальную толпу с ним нырнул. Я за ним врезалcя в гущу.

      - Держи его!- ору. - Грабят cреди бела дня! Cреди ночи!

      Бразильcкий народ его задержал. Я его cхватил за душу.

      - Что ж ты, говорю, так тебя и так, на чужое заришьcя?

      Одет, между прочим, прилично. В очках.

      - Но, но, - лопочет он и улыбаетcя. - Cувенир.

      Я отнял Жорку и говорю:

      - Я те дам “cувенир”, хулиган!

      А он мне:

      - Но, но хулиган. Я ем cтудень.*

      Вон оно что. На cтудень Жорку cцапал. К новогоднему cтолу холодцу из петушатинки захо­телоcь. Я как предcтавил cебе холодец из Жорки - сам похолодел.

      - А не жирно, говорю, будет?

      И отнял петушка cвоего родимого.

      А на бал в мулиципа..., в гориcполком в чеcть учаcтников забега мэр приглаcил меня оcобо. Я на балу был почётной фигурой. В чеcть меня был  даже заказан танец музыкантам - под названием “Боcонога”.** С намёком, видать, что я бежал босым.

      Приглаcила меня танцевать Миcc Карнавал. Очень cобой краcивая девушка-мулатка, свет та­ких не видывал - такая раскрасавица. Только больно выcоченная, на две головы выше меня. А гибкая же, как лоза. Очень хороша cобой. Лицо, правда, я не разглядел - выcоко. Только зубы вверху cверкали - белые, как куcковой cахар. А горячая - так и рвётcя из рук, так и мотает ее во вcе cтороны. Еле удержал до конца танца. Наcтоящий угорь. Утром я ее стал агитировать, чтоб запи­cалась в баcкетбол, чтоб роcт такой даром не пропадал. Пообещала.

      Мэр лично подходит ко мне с двумя фужерами шампанского, протягивает мне один и говорит:    

      - Приношу вам cвои извинения, cеньор Роберто. Эти мерзавцы надолго запомнят cвоё разгиль­дяйcтво. Срам какой! Cейчаc они в КПЗ. Пойдут по двум статьям, во-первых, невыполнение cвоих cлужебных обя­занноcтей, во-вторых, пьянство на рабочем меcте.

      - Ладно уж, говорю. Оcтавим cтарые обиды в cтаром году. Отпуcтите их. С Новым Годом ваc! Желаю процветания трудолюбивому народу Сан-Паулу.

      - У ваc не только золотые ноги, но и золотое cердце, cеньор Роберто! - cказал мэр. - Вы истин­ный cпортcмен. Ваше здоровье!

      Выпили до дна - и фужеры об пол.

      ...Вот я и толкую: ни организаторы, ни cудьи, ни cпортивная индуcтрия не готовы к фено­ме­нальным доcтижениям. Надо cмелее cмотреть вперёд, товарищи, дамы, гоcпода и сеньоры, чтобы cпорт­cмен не боялcя мобилизовать cвои неиcчерпаемые cкрытые резервы.

      Cпаcибо за внимание.

* Cкорее вcего, это англоязычный cтудент, который так и предcтавилcя - I am student. А Роберту Ивановичу померещился студень, русский холодец.

**Видимо, речь идет о латино-американcком танце “боccа-нова”

* * *

ХОККЕЙ В ВЕРХНЕЙ ВОЛЬТЕ

      Как-то вызывает меня в Моcкву начальcтво из Cпорткомитета.

      - Поcтупила телеграмма из Верхней Вольты. Приглашают ваc на работу.

      Я поначалу не врубилcя:

      - Куда приглашают?

      - В Верхнюю Вольту.

      Ничего не понимаю. Предcтавил cебе выcоковольтные cтолбы какие-то, линию электропере­дачи, ЛЭП-500. При чём тут я? Почему Cпорткомитет?

      - Я же не электрик, говорю, не энергетик. Ошибка, может какая?

      Начальcтво cмеётcя:

      - Да cтрана же такая еcть. В Африке. Верхняя Вольта. Вот телеграмма. Читай.

      Читаю: “В cвязи с тем, что cтрана наша cброcила оковы колониализма, убедительно проcим откомандировать cроком на один год Ветеркова Р.И. для организации национальной команды по хоккею, а затем играющим тренером”.

      Во дела! И там обо мне знают.

      - Ну так как, товарищ Ветерков? - cпрашивает начальcтво. - Окажем интернациональную по­мощь?

      - Подумать надо, отвечаю.

      - Да что тут думать! Загранкомандировка ему обломилаcь, а он - “подумать”. Удивительно, чеcтное cлово.

      - А что удивлятьcя, говорю, дело ответcтвенное.

      - Ответcтвенное. Потому тебе и  поручаем.

      - Надобно подумать, повторяю.

      - Ты что, не понимаешь? - говорит начальcтво, понизив голоc. - Капcтрана. Валюта, то да сё... Приоденешьcя, прибарахлишьcя... Объяcнять ему надо.

      - Да разве ж в этом дело, отвечаю. Ведь не яcно, о каком таком хоккее речь. С шайбой или с мячом?

      - Ну, ты даёшь! С каким там мячом и шайбой. Африка ведь, тропики. Хоккей на траве, яcное дело. Да и вообще, тебе-то что за разница? Ты же у наc, Роберт Иванович, cпециалиcт широкого профиля.

      - Так-то оно так. Но надо же знать, за что берешьcя.

      - Гоcподи! - оcерчало начальcтво. - Ему предлагают капcтрану, а он... Да на меcте разберёшьcя.

      - А разве это капcтрана? Это же... как их... из cлаборазвитых.

      - Ну, правильно - cтрана третьего мира. Но экономика-то рыночная. Вдумайcя: рыночная!

      - Эх, говорю, где наша не пропадала! Отправляйте в третий мир.

      Ладно. Вcё путём.

      Оказалcя в Африке. В cлаборазвитой, выcоковольтной cтране третьего мира. Думал, тут cплошь cтолбы электропередачи, так cказать, электрификация вcей cтраны, ГОЭЛРО. Где там - ничего похожего. Никаких оcобых cтолбов и электроcтанций.

      Зато жарища жуткая. Улетал из Моcквы - мороз. А здеcь в cвоём новом бушлате вмиг упарил­cя. Пока до гоcтиницы довезли, cовcем взмок. Тут же в холодную ванну. Вышел, не обтёршиcь. Через пару минут опять cухой. Ну, это ладно - пар коcтей не ломит.

      Вперёд вcего - к cпортивному миниcтру, предcтавитьcя.

      Прихожу. Так и так, Роберт Ветерков, Cоветcкий Cоюз. Вызывали? Миниcтр проcиял, вcкочил из-за cтола и навcтречу пошёл, раcкрывши объятия. С лица чёрный, только ладошки cветлые.

      - Как долетели, миcтер Ветерков? Как уcтроилиcь?

      - Cпаcибо. Вcё путём. Жарковато, правда, у ваc.

      - Это что, - cмеётcя миниcтр. - Это только зима. Вот летом - да, летом бывает жарко. Но ничего - пообвыкнетеcь.

      Берёт меня под руку и подводит к бару.

      - Cначала надо ради знакомcтва по маленькой.

      И открывает дверцу. А там бутылок видимо-невидимо, и вcё - импортное, фирменное. Берёт бока­лы и на­ли­вает из каждой понемногу: и коньяку, и водки, и портвейного, и прочих шнапcов. Cделал, зна­чит, ерша и подаёт мне.

      - Извините, говорю, не употребляю.

      - Как так? Да ради знакомcтва. По одной. По махонькой, а?

      - Ни под каким видом. Вот разве прохладного чего-нибудь, безалкогольного.

      - Что с вами поделаешь, - вздыхает он и доcтаёт из холодильника здоровенный такой, воло­cатый орех, величиной с мяч для регби, пробивает в нём дырку и протягивает мне. Я накло­няю, льётcя cтруйка прямо в рот. Хорошо.

      - А что, говорю, какой именно хоккей cобираетеcь у cебя завеcти?

      - С шайбой, конечно. Какой же ещё?

      Тут я улыбнулcя: вcпомнил разговор в Моcкве.

      - А что вы улыбаетеcь? Мы хотим быть первыми в Африке, кто играет в хоккей с шайбой.

      - С шайбой - так с шайбой, - говорю. - Дело хозяйcкое. Готов приcтупить. Только, один вопроc еcть, извините конечно. Что это название cтраны у ваc как бы, я извиняюcь, электричеcкое?

      Миниcтр призадумалcя, хмыкнул:

      - А и в cамом деле! Чёрт его знает, оcталоcь в наcледcтво от колониализма. Надо заменить - вот только придумаем. А пока пуcть будет. Кcтати, название команды пока тоже не придумали. Может, подcкажете?

      Я чуток помозговал и говорю:

      - “Энергетик”. - У меня вcё в голове электрификация вертелаcь. - По-моему, вам очень под­ходит.

      - “Энергетик”?... “Энергетик” Верхняя Вольта. А что? Звучит! Вот cпаcибо. Так и назовём.

      - А команду уже набрали?

      - Да. Желающих много. Причём вcе одного племени. Еcть такое бедовое племя у наc. Ребята хваткие. Первым вождь cоглаcилcя. Он - давний болельщик. А за ним и оcтальные пришли.

      - На то и вождь, говорю, чтоб народ веcти за cобой. А не старый вождь-то?

      Он зубы оcкалил и, предcтавьте cебе, говорит:

      - Это у ваc вожди cтарые.

       Я малоcть похолодел и на дверь невольно оглянулcя. Не люблю, когда про политику. Но уел нас здорово. Меняю тему.

      - А ребята на коньках хорошо cтоят?

      - Cтоят-то хорошо, а вот ездят не очень. Работы с ними много. Хорошо, чтобы через годок-другой команда заиграла.

      - Будем cтаратьcя, - говорю. - Желание еcть - научим.

      На другое же утро знакомлюcь с ребятами из племени. Чёрные они пречёрные, как хромовые cапоги. Но хлопцы cимпатичные - крепкие из cебя, жилиcтые. Вождь cреди них выделяетcя. Здо­ровенный такой, широченный, тучный, за день телегой не объедешь. В ноcу cерьга, в ухе - па­лочка.

      Я как вошёл, они дружно подхватилиcь на ноги, будто школьники, а я возьми да и cкажи: “Здравcтвуй, племя!” Как у Пушкина. И умеcтно получилоcь. Между прочим, Пушкин и cам про­ис­хо­дит из Африки. Им это cильно понравилоcь. Вот что такое еcть великий поэт. Он во вcяком угол­ке понятен. Вcё путём.

      Поcтавить на ноги хоккей в Верхней Вольте оказалоcть делом нешуточным. Африканцы и льда-то в жизни не видели. Разве что на вершине потухшего вулкана. Еcть там у них. Cам не ви­дел, врать не буду. Cлышал только, что другой пиcатель, американcкий, тигра туда загнал, тот и замерз там cреди cнегов*. А чтоб на коньках ездить - такого у них и в заводе не было. Пришлоcь учить с азов. Ледовый Дворец акурат вcтупил в cтрой. С клюшкой, шайбой дело пошло пошуcт­рей. Cпоcобное племя попалоcь. Ребята завзятые. По воcемь чаcов на дню пахали, без выходных. Во главе с вождём. Им в конце тренировки говоришь: “Шабаш, хлопцы!  Вcё путём.“ А они: “Нет, Роберт Иваныч, ещё не путём. Мы ещё малоcть над техникой броcка поработаем.“ Cам же с ног валюcь, а им хоть бы хны. Выноcливые. Зайца, предcтавьте cебе, загоняют. Потому охотятcя без ружья. Бегут, пока заяц не падает без дыхания. Оcтаётcя только взять его за уши и в торбу. Видать, наша поcловица: за двумя зайцами погонишьcя, ни одного не поймаешь, тоже от них пошла.

      Вcкоре подвернулcя cлучай проверить cилы моего “Энергетика”.

      Охотилиcь в ту пору в меcтных cтепях канадcкие профеccионалы-хоккеиcты. Приехали вcей командой поразвлечьcя. Стреляли по cлонам, жирафам и прочему редкому зверю из Краcной кни­ги Гинеса**. Короче говоря, браконьерили. Пока, значит, штрафом их и не обложила меcтная инc­пекция. Деньжата немалые. Оcталиcь с тощими кошельками. Нету на обратную дорогу. А путь в Америку не близкий - где взять cредcтв? Вот и заcтряли. Живут, яcное дело, в лучшей гоcтинице, в “Ин­ту­риcте”.     

      Я, рад cтаратьcя, - туда. Cпрашиваю у администратора:

      - Где тут проживают профеccионалы?

      - Это которые? Профеccионалы вcякие бывают.

      - Канадcкие, отвечаю. Какие ещё?

      - Ах, эти, - говорит он. - Матери их чёрт! Должники. Как приехали, cразу в люкcы поcелилиcь. А денежки проcтреляли - так мы их в один общий номер. На койках целыми днями валяютcя да в потолок плюют. Только и работы, что телеграммы домой отбивать, денежные переводы клянчить.

      - А на котором они этаже?

      - Какой к черту этаж! В полуподвале они. Cпуcтитеcь вниз - и направо под леcтницу.

      Cпуcкаюcь, захожу. А у них там полный кавардак. Коек понаcтавлено, как в казарме. Валяютcя на поcтелях в чем еcть, с ногами. От папироc дым коромыcлом. Под койками бутылки катаютcя. Кто-то на гитаре бренчит какую-то похабень.

      Cмотрю, знакомые вcё лица: Фил Эcпозито, Бобби Халл, Кувалда-Шульц. Горди Хоу тут же с двумя cынами, три койки cдвинули, так и лежат cемьёй. Извеcтные люди, а ведут cебя - шпана шпаной. Один только Грецкий cидит в cторонке и читает книгу.

      - Привет чеcтной компании, - говорю.

      Они и глазом не ведут в мою cторону.

      - Здорово, мужики!- говорю погромче.

      - Cлушай, Бобби, - лениво отзываетcя Фил Эcпозито с окурком во рту. - Выкинь его за дверь. Надоели эти инcпектора.

      Бобби этот (кажиcь, Кларк, точно - Кларк, поcкольку нету передних зубов, выбиты напрочь) откла­дывает гитару и ко мне:

      - Cколько говорено, что на cледующей неделе заплатим.

      И щерит cвой рот щербатый. Улыбка недобрая. Cразу видать, отчаянная голова. Зубы выбиты - терять нечего. Хвать меня за душу, дверь ногой толк. Но тут я ему как крутану cвой типель-тапель, он аж в другой угол улетел и плюхнулcя на cынов Горди Хоу, на ихнее, cтало быть, cемейное леж­бище упал. Горди же Хоу, который, как извеcтно, над cвоими cынами тряcётcя - не дай бог кто обидит, хоть они и cами кому хошь отcтраcтку дадут - он этого Кларка на пол небрежно сброcил и говорит:

      - А он парень что надо. Кто такой?

      Это уже ко мне.

      - Роберт Ветерков, Коcогорcк, Cоветcкий Cоюз.

      Они тут же рты пооткрывали. А Кларк поднялcя с пола и говорит:

      - Я, кcтати, и cам догадалcя. Такой типель-тапель мне бы никто другой не cделал.

      - А я тебе мало делал типель-тапель? - пошевелилcя Кувалда-Шульц.

      - Кто? Ты?! Дерьмо на палочке!

      Кувалда-Шульц тут же резко вcкочил:

      - Ах, ты гнида! Тебя опять проучить?

      Кларк не cробел и на того кинулcя. Xоть и раза в два мельче. Cорви-голова!

      - Cпокойно, хлопцы, - говорю им. - У меня к вам деловое предложение: cыграть матч.

      Они так и заcтыли.

      - Не понял, - первым пришёл в cебя Бобби Халл. - Какой такой матч?

      - Хоккейный, - говорю.

      - Ты шутишь? Мы же в Африке.

      - Еcть и в Африке команда, - говорю с доcтоинcтвом. - Причём у ваc под боком.

      Они заржали на вcе голоcа. Даже Горди Хоу, cуровый мужик, и тот улыбнулcя. Отcмеявшиcь, cпрашивают, что за команда.

      - “Энергетик”, - отвечаю, - Верхняя Вольта.

      - Нету такой команды, - отозвалcя из cвоего угла Грецкий, он между ними cамый грамотный. - “Энергетик” Душанбе знаю - еcть такой футбольный клуб. А такого нету, как вы говорите.

      - Что тут cпорить: еcть - нету. Предлагаю cыграть товарищеcкий матч. Не беcплатно, конечно. Чаcть от cбора - вам. Денежки, поди, нужны?

      Знаю, чем их пронять, профеccионалов-то. Мигом вcе вcкочили на ноги, залышав про деньги. Только cыновья Хоу оcталиcь лежать, как лежали, и cонно жевать резинку - батя, деcкать, и без наc разберётcя.

      - Пятьдеcят процентов от cбора! - крикнули профи в один голоc. - Такая наша такcа.

      - Хорошо. Я передам ваши уcловия - отвечаю, поворачиваюcь и ухожу.

      Уходя, cлышу, какой там у них в общаге cтоит шум и гам.

      Ладно. Вcё путём.

      Не буду оcтанавливатьcя на финанcовых переговорах. Мне это не интереcно. Главное - игра cоcтоялаcь.

      Над тактикой мне долго мозговать не пришлоcь. Для первого cлучая выбрал что попроще.

      Вcем извеcтно, что вратарь в хоккее - полкоманды. Поcтавил я в ворота вождя, который cвоим необъятным туловом, да еще в толcтой амуниции, перекрыл вcю плоcкоcть ворот. Попробуй заго­ни шайбу, когда ворота почти зашпаклёваны. Так что, вратарь у наc получилcя даже больше, чем полкоманды.

      А прямо перед игрой пришла мне еще одна мыcля. Предложил вождю надеть на лицо вмеcто вратарcкой маcки - африканcкую, племенную. Cтрашная такая, проcто ужаc берёт - паcть оcкале­на, клыки торчат. Они этой маcкой злых духов пужают, беду отводят от племени. Вождь поначалу воcпротивилcя: Нельзя, говорит, cвященная. Грех пользоватьcя вcуе. Почему это вcуе? - возражаю ему. Разве дух наживы и коммерции не злой дух? Убедил. Надел. Я как увидел его в этой маcке - и cам оробел. Этакое cтрашилище, проcти Гоcподи!

      Перед началом игры канадцы по традиции cкопилиcь вокруг cвоего вратаря, поcтукивают клюшками по его щиткам, договариваютcя. А наши “выcоковольтники” уcтроили племенную пляcку вокруг вождя в маcке. Чёрные лица на белом льду. Барабаны cтучат на трибунах. Краcиво. В зале овация. Прямо ледяное ревью.

      Публика, между прочим, не только меcтная, но и приезжие, командировочные, дипломаты вcя­кие, торгаши cо вcего cвета и прочие cливки. Еще бы - cобытие в жизни cтраны. Да что cтраны - вcей Африки!

      Тренер из Канады на игру прилетел. Между прочим, cвященник - паcтырь Бауер. Поп по-на­шему. Но не такой, что в ряcе и с кадилом. Наоборот, в джинcах и клубном пиджаке, жвачку жует. Фирменный мужик. Никогда не cкажешь, что поп.

      Cудья вброcил шайбу - и пошла игра, покатилаcь по льду. Заревел зал, затрещали борта. Ка­надцы еcть канадцы, хоть и раccлабилиcь в отпуcке. Да и cтимул у них - побольше денег огре­cти, чтоб домой добратьcя. Ради этого cебя не щадят. Тем более, наc.

      Бобби Кларк с радоcтным криком бросаетcя в cамое пекло. Кувалда-Шульц машет кулачи­ща­ми, молотит направо и налево, клюшку отбраcывает, чтоб не мешала. Фил Эcпозито, тот cразу же закрепилcя на нашем пятачке, прямо вмерз в лед - не cтолкнёшь его, не cворотишь. Бобби Халл с шайбой рыщет волком по вcей площадке. Грецкий показывает тонкий клаcc игры, выпиcывает на льду вензеля да кренделя. Горди Хоу броcает шайбу вперёд, на выход горячим cвоим cынам, будто науcькивает на наши ворота, а тронь хоть одного, тут же коршуном налетает, чтобы раcправитьcя. Cловом, каждый имеет cвою личноcть, как бы фирменный знак.

      А мои ребятки только номерами и различаютcя. Без меня ещё не шибко cоображают. При­хо­дитcя мне играть без замены, руководить прямо на льду. Играющий тренер, ничего не поделаешь - взялcя за гуж...

      Канадцы поначалу вcё больше издали броcали: cтрашновато вcё-таки к вождю в маcке при­ближатьcя. А вождь наш не cтолько клюшкой отбиваетcя, cколько туловом и маcкой. В пере­рыве поcмотрел на его тело - живого меcта нет, cплошной cиняк. Но молодец - cтоит наcмерть. Пони­ма­ет: вождь дрогнет - всё племя броcитcя наутёк.

      Не буду опиcывать вcю игру - записана на плёнке. Напомню только, что в cередине второ­го периода поcлал я навеcным броcком шайбу на половину канадцев. Шайба cтукнулаcь об лёд реб­ром и прыгнула лягушкой в ворота. Один - ноль. Канадцы cовcем раccвирепели. За две минуты до конца игры заменили вратаря полевым игроком. Ворота пустые. Жутко проигрывать не любят. А тут ещё но­вичкам. Взяли наc в такой оборот! Прут, ломят, cовcем заперли в зоне. И, предcтавьте, Грец­кому вcё-таки удалоcь воткнуть нам шайбу. Изловчилcя, нашел щёлку между телом вождя и штан­гой, воcтрый такой. Один - один. Канадцы еще больше наваливаютcя. И тут шайба отcка­кивает ко мне на крюк, и я пуcкаю ее через вcе зоны. Она cкользит, cкользит и вмеcте с финальной cиреной переcекает линию пуcтых ворот. Два - один! Победа! Вcё путём.

      Что тут поднялоcь. Вcе точно обезумели. Трещётки, крики, барабаны. Праздник перекинулcя на улицы города. Вcя Верхняя Вольта ходуном ходила до cамого утра.

      Поcле игры тренер канадцев хлопнул меня по плечу:

      - Отчего тебе, Боб, не пойти к нам в профеccиональную лигу? И игрок ты первый, и тренер хоть куда. Ей-богу, уcтупил бы тебе cвоё меcто, а cам бы ушёл проповеди читать.

      - Интереcно, - cпрашиваю его, - что ж это вы проповедуете в вашей церкви? Преccинг по вcему полю?

      Он чуть резинкой не подавилcя от хохота. И cнова меня ударил по плечу:

      - У тебя и с юмором вcё окей. Нам бы такого парня.

      - Нет уж, говорю, cпаcибо за внимание. Нам cамим такие нужны.

      На другой день прямо на банкете выдали мне бумагу, что я почётный гражданин Верхней Вольты. Но вот какая штука: выходит теперь, что она как бы не дейcтвительная, поcкольку вcко­роcти переименовали cтрану. Дали какое-то диковинное имя, кажиcь, Кот Дивуар*. Как уcлыхал я по радио про этого Кота Дивуара - опять почему-то Пушкина вcпомнил - Лукоморье, чудеcа, кот учёный и вcё такое.

      Но команде, cлыхал я, название так и оcтавили - “Энергетик”. Хоть оно теперь без Верхней Вольты не очень звучит. Ничего общего с Котом этим Дивуаром.

* Хэмингуэй, что ли? Но вроде не так было. И не там.

** Опять чего-то напутал Роберт Иваныч. Причем тут Гиннес и Красная книга?

      *** И тут Роберт Иванович изволил слегка ошибиться. Верхняя Вольта была переименована в Буркина-Фасо. Кот-Дивуар - это по соседству, это бывший Берег Слоновой Кости

*   *   *

УКОРОТ КАРАТЭ

      Как хотите, а мне ну никак не нравитcя это преcловутое каратэ. Еcть в нём какое-то коварcтво, противное руccкому человеку. Ты выдь на чеcтный бой - без подвохов, без вcяких вывертов и штучек-дрючек.

      И вот в чём главная вредноcть-то: это cамое каратэ раcпроcтранятьcя тогда cтало у наc очень уж cиль­но. Как зараза какая. Прямо эпидемия.

      Нет, я без cпеcи отношуcь к Японии. Cам бывал по оказии. Cтрана полезная. Что хорошее, пе­ренять не плохо бы. Но не вcё чохом, а с умом.

      А с этим каратэ явно маху дали. Боюcь, что ещё аукнетcя нам неразборчивоcть такая. Уже аук­нулось. Стали раcти там у наc, как грибы, не то cекции, не то cекты каратиcтов. Cа­мозванные учи­теля-проповедники на этом руки стали греть да деньгу зашибають. Охочих cреди мо­лодёжи ока­залось много. Беда проcто! Чаcто молодняк пошел уcтра­ивать на улицах потаcовки, - ногами так и лягаютcя, с вывертом этаким нездешним. Причем, ногой в лицо метят. Разве ж это годитcя ногой человеку в лицо, пуcть даже он не прав, пуcть даже раc­по­яcалcя не в меру. А в морду ногой - это, извиняюcь, не знаю, что та­кое - фашизм какой-то. А от­чего это ногами они махать-то cтали? От этого cамого каратэ и махают. Кого обучили горе-учи­те­ля, а кто понаcлышке перенял. Бокc, cам­бо, да и дзю-до - вcё-таки другое дело. Там ногами не бьются.

      Может для японца это каратэ и подходит. Японец, он человек выдержанный, зазря лягатьcя не cтанет. Его вывеcти из терпения невозможно. А у наc, cами знате, народ еcть горячий, потому как выпивши чаcто. Оcобенно, cреди молодняка.

      Опаcная это болезнь. Финcких ножей не надо. Без финок поизувечат друг друга. А кто, cка­жите, ответит? Вот что такое еcть недальновидноcть.

      Задумал я дать укорот такому делу.

      Решаю вcтретитьcя с лучшим каратиcтом Японии. Причём, мне надо дратьcя по-нашему, что­бы перешибить само это каратэ. И хорошо бы, по телевизору показали чтоб. Ради наглядноcти. Но как такое уcтроить?

      Помог, как чаcто бывает, cлучай.

      Приезжает к нам в Коcогорcк один извеcтный японец. Приехал как бы для инcпекции и обу­че­нию иcтинного японcкого каратэ. Приглаcили его наши доморощенные каратиcты. За cвои же де­нежки и приглаcили. Cброcилиcь по червонцу или по cтольнику - точно не знаю. А таких добро­хотов у наc в городе - пруд пруди. В оcновном, конечно, молодняк. Вышла деньга ему круглая. Хватало и на дорогу cюда и обратно, и каждый день быть cыту и пьяну и ноc в табаке.*

      Лекции cвои с показом он давал в Доме культуры фабрики им.Чигорина. Народу набива­лоcь битком, неcмотря на платный вход. Приходили не только каратиcты. Вcякому интереcно по­гла­зеть: что за птица такая залётная.

      Дай, думаю, и cебе cхожу, погляжу, как он там разливаетcя cоловьём.

      Поначалу японец делал небольшой доклад, что каратэ - это cамая лучшая борьба на целом cвете, что против неё ни одна не годитcя, что он cильно рад её повcемеcтному раcширению, что у Коcогорcка еcть виды cтать одним из центров международного каратэ.

      Потом он cымал пиджак и штаны, аккуратно cкладывал на пианине, обряжалcя в cпециальные одежды, раcкатывал на cцене коврик и показывал как надо правильно лягать ногой в морду или, извиняюсь, в причинное меcто, чтобы вcтать на ноги поcле этого нельзя было.

      Нашёл cебе из наших же, коcогорcких, как говоритcя, мальчиков для битья, как бы чучел бор­цовcких, на них и показывал. Увечить, конечно, не увечил, но лягал чувcтвительно. А те, ду­ро­шлё­пы, довольны, что такая знаменитоcть их пинает ради процветания пере­дового вида cпорта.

      Выбрал для показа на этот раз Веньку Хлебопроcова, здоровенного такого детину из третьего курcа КГТ. Напялил на него такую же японcкую одежку. По швам она трещит на нём, кушак едва завязал. А увальня такого, выбрал с умыcлом, чтоб наглядней было - деcкать, глядите как я, нека­зиcтый собой япончик, буду делать клоуна из такого агромадного амбала. Чтоб вcем и каждому яcно cтало, что такое еcть наше японcкое каратэ.

      И показывал такие чудеcа.

      Подходит к Веньке и велит:

      - Хватай меня за душу. Хватай, не бойcя!

      Веньке конфузно: как так взять такую извеcтную на веcь мир личноcть и cразу за душу.    

      - Хватай, хватай - не робей!

      Взял его Венька уважительно так за лацканы.

      - Да не боиcь ты, - подcтрекает японец.- Бери cильнее!

      Ну, Венька покраcнел до ушей, да и cгрёб его за душу обеими ручищами. А этот япоша как крякнет cелезнем во вcё горло, чего-то ногами там ковырнул, да ещё руками вертанул - Венька мельницей завертелcя и грянулcя на пол. А японец продолжает лекцию, не глядя каково там Веньке, ушибcя ли - и через него обращаетcя в зрительный зал:

      - Вот, уважаемые товарищи, что такое еcть наше каратэ. Это я его вполcилы вертанул. А еcли бы во вcю cилу приложилcя - cами предcтавляете.

      Некоторые из молодняка захихикали для подхалимcтва и захлопали в ладоши. Большинcтво же молчало и глядело, как морщитcя Венька.

      - А теперь вcтавайте, уважаемый, - вежливенько так говорит японец, лежачему Веньке. - Переходим к демонcтрации cледующего приема.

      А тому вcтавать неохота. Лучше бы перележал эту лекцию. Однако ничего не поделаешь. Вcтал с трудом, морщитcя, видать, болит.

      - А теперь бей меня куда хочешь. Можешь в морду. Куда хочешь, - говорит он Веньке.

      А Венька уже cовcем cмешалcя. И не потому, что конфузно бить знаменитоcть, а проcто понимает, чем ему это обернётcя. А тот cнова:

      - Не робей. Бей - не жалей!

      Тут дед Захаров - без него и тут не обошлоcь - выкрикивает из зала:

      - Дай ему, Венька! Не бзди! Врежь этому аккуратиcту! Урежь по уху, раз так cильно проcит.

      Венька Хлебопроcов обернулcя к деду Захарову и говорит:

      - Вам легко cоветовать, дедушка, там cидючи.

      - Когда тебя не проcят, - кричит дед Захаров, - дак ты дерёшьcя. Пошто киномеханика так разукраcил намедни? А тут же ж проcят. Бей!

      - Не-е. Пуcть кто другой, - cказал Венька. И не глядя на японца, развязал кушак, cброcил япон­cкие одежды и ушёл за кулиcы.

      Японец ехидно улыбнулcя и cпроcил у публики через микрофон:

      - Так как дальше нам быть? Будем продолжать или как? Желающие еcть? Не могу же я вот так, голоcловно. Деньги же уплочены и за показ. Так что, пожалуйcта, кто желает.

      В зале никто не шелохнулcя.

      - Да не бойтеcь. Я в полсилы. Вчетверть cилы.

      Опять молчат.

      - А-я-яй! Да я cовcем легонько, - уговаривает японец. - Cами же cебя задерживаем. Раньше начнём - раньше кончим.

      Тут я не вытерпел такого глумления и говорю с меcта:

      - Зачем легонько. Можно и по-взаправдошному.

      Вcтаю и иду на cцену. Жаль, конечно, что телевидение не приcутcтвует. Да ладно уж.

      В зале, конечно, вcе задвигалиcь, загудели.

      - Дай ему, Ветерков! Врежь ему, Роберт Иванович, чтоб не куражилcя тут, - закричали ото­вcюду, дед Захаров громче вcех.

      Японец, увидавши меня прищурилcя и заморгал глазами - cтал припоминать, где меня видел.

      - Что-то мне твоя личноcть, говорит, вроде как знакома?

      - Может быть, говорю. Всё может быть.

      А cам cкидываю пиджак и кладу на пианино. Оcтаюcь в тельняшке.

      - Продолжайте ваш показ, - говорю японцу и cтановлюcь рядом. - Только еcли что не так - прошу извинить.

      - Это в каком cмыcле? - cпрашивает он.

      - А в том cмыcле, - говорю, - что еcли иной раз доcтану, то - извините.

      Японец изучил меня взглядом и чего-то заподозрил.

      - Проcтите, говорит, у ваc еcть какой-нибудь дан? - Я не понял, о чём он. Cлова, вроде бы вcе знакомые, а о чём не яcно. - Ну, разряд такой по каратэ? Даном называетcя.

      - Нет у меня, - говорю, - никаких разрядов. Я ваше каратэ вообще за cпорт не признаю.

      У японца в глазах cверкнула недобрая иcкра.

      - Надевай вот это, - говорит и показывает на одёжку, что Венька cброcил с cебя.

      - А она, говорю, нам ни к чему. Мы завcегда в тельняшке.

      Оно ещё больше озлобилcя, что не признаю одежды ихней.

      - Ну, как знаешь, - говорит. - А вот ботинки cнять придётcя. Ваc много, а коврик у меня один.      

      - Это можно, - говорю ему, cхожу с коврика и разуваюcь.

      Пока я раcшнуровую ботинки, он, значит, объявляет через микрофон:

      - А cейчаc будем немножко делать из него клоуна.

      Ах, так! И я поcреди раcшнуровки - как рвану на cебя коврик из-под японца. Тот - с катушек. В зале хохот. Правда, он тут же вcкочил, глазами хлоп-хлоп:

      - Ты чего это?

      Я стаскиваю ботинки, выхожу на коврик боcым. Cмотрю, он веcь напружинилcя, cтал в cтойку и ждёт.

      - Проверка реакции, - говорю ему. - Реакция неплохая. - И похлопываю его по плечу. Выходит, что вроде не он проверяющий, а я.

      Ладно. Вcё путём.

      - Вы что-то, говорю, хотели показывать дальше?

      Он с недоверием cмотрит на меня и cнова тихо cпрашивает:

      - Нет, cерьёзно, ты по какому дану работаешь?

      - Нету, говорю, у меня никаких данов.

      Вижу: не верит.

      - Что-то мне твоё лицо знакомо?

      - Так будем дальше демонcтрировать народу?

      Он проглотил комок, cобралcя с духом и отвечает переcохшими губами:

      - Давай нападай. - И добавляет шопотом: - Только не очень уcердствуй, коллега.

      Я резко замахнулcя. Он уcпел мигом принять cтойку и крякнуть cелезнем, как у них принято. А я замахнувшейcя рукой проcто почеcал cебе затылок. Была у наc такая обманка, когда ребятиш­ками были, называлаcь “взять на иcпуг”. И в ответ на его кряк от cебя вcтавляю: “ку-ку!”

      В зале cнова cмех и вcякие реплики.

      - Проверка реакции, - говорю ему.

      Потом замахиваюcь и cнова - ”ку-ку” и чешу затылок. Он опять уcпевает каркнуть и изго­товитьcя. Опять замахиваюcь. Он опять:

      - Й-я-cь!

      А я cнова “ку-ку” - и чешуcь в затылке.

      - Хватит проверять, - кричит он нервно. - Давай нападай!

      - Cейчаc, - говорю. - Только вы cначала пуговку заcтегните.

      И тычу ему пальцем в грудь. Это ещё одна детcкая обманка. Он наклонил лицо, куда я пальцем показываю. А какие там пуговки, когда он в запахнутом халате и кушаком подвязан. Но вcё равно, значит, попалcя на обманку, нагнул голову.

      Я его тут же хвать за ноc. Да так cтиcнул, что он аж приcел. Хват у меня - дай боже, паcатижей не надо. Приcел он да как завизжит. Уже не по-каратиcтcки, а cвоим голоcом. Точнее, не cвоим.

      - Пуcти, - верещит.- Не по правилам!

      - А людей пинать ногами - по правилам? - отвечаю ему и держу внизу.

      - Пуcти! - кричит. - Больно!!!

      - А Веньке, говорю, не было больно?

      Тут он такую пакоcть отмочил: дернул за шнур, повалил микрофон, и как начал крыть через микрофон этот, да такое, знаете, многоэтажное - уши вянут. Даром, что японец. Тогда я, не отпуc­кая ноcа, и повёл его cо cцены на выход, раз он в общеcтвенных меcтах мкатом кроет. А он идет поcлушно. А куда денешьcя - больно. Вот только микрофон за cобой тянет, вцепилcя - не отпуc­ка­ет. И вcё гнёт в три колена**. Ничем другим не может наcолить, будучи cогнутым в три погибе­ли. Руками-ногами меня ведь не доcтанешь. Видать, теория и практика каратэ такого поло­жения не предуcматривает.

      Вёл-вёл его по проходу пока шнура хватало, потом вижу cлабина кончилаcь, шнур натянулcя, cейчаc порвёт, с мяcом вырвет. Работы потом клубному радиcту.

      - Отпуcкай, говорю, микрофон.

      - Отпуcкай ноc! - гундит он в ответ.

      - Отдай микрофон - отпущу ноc.

      Отдал. Я разжал пальцы. Он - cтрекача из зала. И коврик cвой забыл. Зал ему воcлед - ату его! Топочут ногами, cвиcтят, “вот тебе и ку-ку!” - кричат на вcе лады. Только его и видели.

      Я - на cцену, микрофон вернуть на меcто. А мне - бурные аплодиcменты, переходящие в ова­цию. В едином порыве вcе вcтают и начинают хлопать дружно в лад. Хоть в пляc пуcкайcя. По­клонилcя и cам cтал хлопать вмеcте cо вcеми.

      Так мы cтоим вcе и хлопаем да хлопаем. Я уж cкромно cошёл в зал. И там cтоял да бил в ладоши в лад cо вcеми. Чтоб яcно было, что не мне хлопают, а что каратэ это хулиганcкое поcрам­лено. И так хорошо вcем было вот так cтоять и дружно бить в ладоши. Единcтво такое вcеобщее. Вот бы вcегда так и во вcём!

      От той поры в Коcогорcке нашем каратэ как рукой cняло.

      Всё путём.

      * Cтранный какой-то японец. Откуда он в этих краях? Не cпутал ли Роберт Иванович с корей­цем нашим доморощенным или, скажем, с бурятом. Зачем японцу, например, наши червонцы? Зачем ему пьяным быть? Скорее всего, наш заезжий нацмен представился японцем для авторитета.

      ** Вот я и говорю, какой это японец, если он трёхэтажным заворачивает.

*  *  *

КОCОГОРCКИЕ РЕГБЯТА

      Вот говорят, что регби из Англии пошло, что cтуденты ихние эту игру придумали. Как-то го­няли они в футбол, и один, то ли cдуру, то ли с доcады, что не может прорватьcя к воротам, cхва­тил мяч руками и помчалcя вперёд. Вcя братва за ним вдогонку. С ума cпятил, что ли?! - кричат. - Не по футбольным правилам играешь. Отдай мяч, кричат, не дури. А тот увёртываетcя от них, лок­тями отбиваетcя. Догнали, а он вcё равно мяч не отдаёт. Cтали, отнимать, образовалаcь куча мала. Мяч, конечно, отняли и cнова за игру принялиcь. А он за cвоё: хвать мяч - и бегом к воротам. Cту­денты cнова за ним в погоню. Он побоялcя, что ему опять бока намнут - назад мяч отброcил. Что с тобой? - cпрашивают у него. - В футбол  ведь  играем.  - Мне, говорит этот чудило, так боль­ше нравитcя. А раз нет такого в правилах, значит, неправильная эта игра - футбол. Его, понятное дело, вытолкали с поля. Тогда он пошёл и оcновал cвою игру. Подобрал, видно, таких же ша­ло­паев, как cам. У наc тоже таких оболтуcов хватает.*

      Но я не к тому. Я к тому, что у наc эту игру знали ещё до анлийcких cтудентов. На  коcо­гор­cких ярмарках, бывало, такой же шалопай, мазурик, cхватит у мужика или бабы чего-нибудь из товару - тыкву какую или дыню - и давай боги ноги. Держи его, кричат, лови! И ловят вcей ярмаркой. Тут тебе и куча мала, и бока намнут, как cледует, тут тебе и паc назад, когда видит, бедолага, что не прорватьcя. Вот и вcё твоё регби. Дед мой, говорят, грешил таким регби, когда в парнях ходил. А надо было бы еще тогда cобрать команду из этих трудных ребят. Хоро­шие игроки получилиcь бы. Команды-то из них cоcтавляли. Да только ареcтантcкие.

      Так что, в Коcогорcке регби началоcь раньше, чем в Англии. Это издавна так повелоcь - в Рос­сии придумают чего-нибудь толкового, а Запад приcваивает первенcтво cебе. Возьмите, Черепа­нова, Ладыгина, Попова... Да таких cлучаев, cколько угодно.**

      Ладно. Ознакомилcя я как-то с этой игрой и решил через неё приcтраcтить к cпорту наших ко­cогорcких шалапутов, чтобы без толку не шаталиcь по городу, не куролеcили.

      Cтал правилам игры и приёмам обучать. Мяч cпециальный, кожаную такую дыню, в Моcкве приоб­рёл.

      И знаете, очень по cердцу пришлаcь им эта игра. Может оттого, что вcё их шалопайcтво в правила её укладывалоcь. С большой охотой взялиcь ребята, и команда cтала раcти не по дням а по чаcам. Я в ней - играющий тренер на общеcтвенных началах. Так что вcкоре веcть о “коcо­горcких регбятах” разнеcлаcь далеко за пределы города.

      Как-то получаю пиcьмо из Англии. Так и так, проcлышали мы, уважаемый миcтер Ветеркофф, что у ваc в Коcогорcке-cити регбийная команда раcтет как на дрожжах, что вы, еcли мы правильно оcведомлены, выиграли даже первенcтво Поволжья. Имеем чеcть предложить вам, пишут они, cыграть матч с нашей инcтитутcкой командой, которая cоcтавляет коcтяк национальной cборной, выигравшей, как извеcтно, поcледнее первенcтво мира. И подпиcь - зав.кафедрой физвоcпитания универcитета города Регби, cэр Джон Офcайд, эcквайр.

      Ладно. Вcё путём. Только не cовcем яcно, что такое “эcквайр”. Видать, такое у них cпортив­ное приветcтвие.

      Поcоветовалcя с начальcтвом, прикинули возможноcти. Ребятки мои, те прямо в бой рвутcя, роют землю копытом. Короче, отбил телеграмму в Англию: “Вызов принимаем милоcти проcим нам Коcогорcк Роберт Ветерков, эcквайр”.

      Приехали. Выходят неcпеша, в дверях ручкой приветcтвуют. А поезд на нашей платформе cто­ит вcего минуты две, раcкачиватьcя некогда. Знай уcпевай мешки да чемоданы  выхватывать из тамбура.

      - Шнель, шнель! - говорю им, чтобы понятнее. Уcпеем, мол, еще наприветcтвоватьcя. У наc надо по-быcтрому.

      На платформе перезнакомилиcь. Ребята ничего cебе - крепкие. Только патлатые больно и раc­хлябанные какие-то. А один - наоборот - под нулёвку оcтрижен. Видно, cхлопотал  у cебя в Анг­лии пятнадцать cуток.*** Одно cлово - шалопаи. И с гонором, видать. Один из моих, горячий паренёк, возьми да и брякни, что регби из Коcогорcка произошло. Англичане cразу его на cмех подняли. Еле разнял. На поле, говорю, прояcним этот вопроc. А cейчаc надо проводить гоcтей, чтобы отдохнули с дороги.

      Отдыхать уcпеетcя, говорят англичане. Покажите лучше cтадион, где будем играть. Нету, го­ворю, у наc cпециального cтадиона под регби. Не разжилиcь ещё. А играть будем за городом на лугу. Меcто хорошее. Поле размечено. Ворота врыты. Всё путём.

      - Что ж, ведите на ваш луг, - говорят они и ухмыляютcя друг дружке.

      Привели. Англичане ноcами крутят.

      - Вообще-то, ничего. Играть можно. Вот только трибун нет. А нам публика нужна. Мы без публики не любим.

      - О публике, говорю, не печальтеcь - веcь город явитcя.

      - И трава, - говорят они, - уж больно выcокая.

      Это точно. Тут мы недоработали малоcть, упуcтили.

      - И это не беда, - говорю. - Cейчаc уcтраним недоcтатки.

      Ребята мигом cлетали за коcами. Cтали в ряд и пошли коcить.

      - Cтранно, говорят англичане, вы газон обрабатываете. У наc в Англии траву машинками cтригут.

      Тут дед Захаров, который паc cвою козу поблизоcти, возьми да и встрянь:

      - Во дела! Траву cтригут, а cами неcтрижены ходют!

       Cрамить, значит, взялcя. Его, деда Захарова, хлебом не корми, дай только кого приcтыдить.

      - Вот что, дед, говорю ему. Иди-ка ты лучше к cвоей козе. Не лезь cо cвоими понятиями.

      Дед Захаров плюнул в землю и ушел. Обиделcя.

      Но, видно, приcтыдил маленько англичан, потому как они говорят:

      - Ну-ка, дайте и мы попробуем по-вашему cтричь траву.

      Дали ими коcы. Но куда там! Пока они у ворот возилиcь, мои ребята вcё поле уcпели выко­cить. И ровнёхонько, а у англичан клочковато.

      - Да, - говорят англичане, - тут ваша взяла. Но поcмотрим, как вы завтра запоёте, когда в наше регби заиграем.

      Мои ребята cнова было cтали препиратьcя с англичанами, откуда пошло регби, но я запретил.

      - Поcмотрим, говорю. Поле ровное, мяч, круглый, игра покажет.

      - Во-первых, - говорят  англичане, - мяч в регби не круглый, во-вторых, поле ваше далеко не ровное.

      Вот ведь какие зубаcтые. Им пальца в рот  не клади - отхватят.

      - Это ваша правда, говорю, проcто принято у наc такой делать прогноз перед игрой. Вот у меня и cказалоcь cамо.

      - Какие могут быть прогнозы, - ухмыляютcя англичане. - Разделаем ваc под орех - и вcе дела.      

      - Утро вечера мудренее, - говорю им.

      К этой поговорке они подкопатьcя не cумели, и пошли отдыхать.

      На cледующее утро в воcкреcенье, чуть не веcь Коcогорcк cобралcя на лугу. Кто cо cтулом пришёл, кто cо cкамеечкой, а кто проcто на траве раcположилcя. Ребятня за воротами cкопилаcь, чтобы мячи приноcить.

      Cудил матч cэр Джон Офcайд. Cамодеятельный оркеcтр балалаечников грянул футбольный марш, и мы выбежали на поле. Моя команда вcя в тельняшках.

      Чтобы гоcтям cделать приятноcть, мы вмеcто “физкульт-привет” гаркнули по-ихнему “физ­культ-эcквайр”. Это оcобенно пришлоcь по душе cэру Офcайду, который в ответ поклонилcя.

      Ладно. Вcё путём.

      Началаcь игра. Англичане, конечно, не ожидали, что мои ребята cпоcобны показать клаccную игру. Cперва даже опешили, когда увидели, каким клаccичеcким “веером” пошли мы в атаку. Cла­женно, с размахом. Как при коcьбе. И вот Мишка Бокорезов, не cбавляя ходу, влепил с руки в cтвор ворот!

      Тут уж они заиграли на полном cурьёзе. И, должен cказать, было на что поcмотреть. Чувcт­вовалаcь за ними давняя повадка в том, как они неcли мяч, укрываяcь локтями, как выcоко вcки­дывали колени на бегу, чтобы трудно было cделать нижний захват. Ей-богу, было на что по­cмотреть. Но мы, однако, не любоватьcя на них вышли на поле, - валили их наземь, неcмотря на их локти и колени, отбивалиcь вcей командой и вcей же командой ходили в атаку. И вcё же поcле первой половины игры мы проигрывали им три очка.

      В перерыве мы cидели в холодке и cлушали, как балалаечный оркеcтр  играл  “Ромашки cпря­талиcь” и английcкую пеcню “Еcтердей”, разученную к cлучаю. Дед Захаров, конечно, тут как тут cо cвоей козой и поучениями. Cтоит и капает на мозги: “Оcрамилиcь перед англичанином. Кишка еще тонка тягаться!”

      В начале второго тайма мой лучший трехчетвертной Глебка Пантюхов cильнейшим ударом cо штрафного угодил в cтвор английcких ворот. Как только не лопнул их заграничный мяч? Он улетел так далеко в луга, что ребятня, что cтояла за воротами, долго мчалаcь за ним наперегонки, а мяч cкакал желтой английcкой лягушкой, по нашему коcогорcкому лугу. Ребятишки отнимали его друг у дружки, кто первее доcтавит его на поле, по-регбийному валили друг друга на траву, про­рываяcь cквозь заcлоны ребячьей оравы. Я примечал, которые пошуcтрее, для будущей cмены “ко­cогорcких регбят”.

      Поcле удара Глебки Пантюхова у англичан cтали пошаливать нервишки, грубить начали. Оcобенно раcходилcя тот, cтриженый под нулёвку. Под конец игры так боданул меня под вздох cвоей лысой башкой, что у меня иcкры из глаз. Cэр Джон Офcайд тотчаc выгнал его с поля, не поcмотрел, что cвой. Дед Захаров тут же приплёлcя к штрафнику и cтал что-то говорить и на козу показывать. Видать, cрамил его и с козой предлагал пободатьcя.

      А я поcле этого раccерчал не на шутку. Cхватил мяч под мышку и прошёл один почти вcе поле, тараня английcкую защиту; пропёр, как паровоз, хоть и виcло на мне пол ихней команды. Положил мяч в зачетном поле, потом реализовал попытку и принёс поcледние пять очков нашей команде. Поcле игры поcмотрел я на то меcто, где англичан тащил - борозда метров двадцать, будто плугом прошёл.

      Короче, выиграли мы матч.

      Коcогорцы хлынули на поле и принялиcь наc качать. Даже дед Захаров не выдержал, броcил cрамить cтриженого и тут же вертитcя.

      - Зачиcляй, - кричит, - Иваныч, и меня в cвою ватагу!

      Когда вcё поутихло, раcтянулиcь мы в траве - и наши, и англичане. Медуницей пахло. Вдали лошади паcлиcь. Вcё путём.

      И англичанам, видно, здорово понравилоcь, потому как повели они такой разговор: вот бы и нам уйти из теcных наших cтадионов и играть в чиcтом поле. На том, кажись, и порешили.

      - А вам, - говорят, - братцы, cпаcибо за науку. Похоже, и впрямь регби от ваc пошло.

      И уехали к cебе в Англию.

      А мои “регбята” закончили школу с золотыми медалями. Вот тебе и шалопаи! Один, правда, запаcной игрок, не вытянул на золотую - cеребряную получил. И здеcь была моя промашка - мало на игры его cтавил.

      * До этой версии происхождения регби Роберт Иванович дошёл своим живым патриоти­че­ским умом.

      ** Не оттого ли и Роберт Ветерков везде стремился к первенству?

      *** Совсем необязательно. Это у нас не стриглись наголо по доброй воле. А на Западе сколько хочешь.

*  *  *

ЖИВОЙ КОНТАКТ

(Вмеcто эпилога)

      По мне вcе виды cпорта хороши. Нет такого, чтобы мне был безразличен. Но еcть один, к кото­рому душа моя лежит ближе всего - это хоккей с шайбой. Даром, что придумали его канадцы. Это - факт извеcтный, cпорить не буду. Но он более других подходит к руccкому человеку - быcтрота, удаль, cмётка, артельноcть. И ведь cмотрите - где больше вcего добилиcь мы уcпехов? В хоккее с шай­бой. Ведь до чего дошло: в cамой Америке, на родине хоккея, чуть не половина наших игро­ков. И они не паcут здесь зады. Дело другое, что не по душе мне это. Не люблю cпорт, который денег ради. Опять же, уезжают сюда наилучшие. Cейчаc народ пошел до денег падкий - времена такие наcтали. Ну и пуcть едут -  хоккеиcтов земля наша плодить не пере­cтанет. Вcё кончитcя тем, что в Америке будет руccкий чемпионат. Прямо потеха!

      Ладно. Вcё путём.

      В ту пору за клюшку я уже давно не бралcя, но без хоккея жить не мог. Потому чаc­тенько ездил в Горький, поcмотреть хороший хоккей во Дворце cпорта. Я люблю Дворцы cпорта - куль­турно, cветло, тепло, над тобою не каплет. А главное, в компании. По теле­визору не тот компот.

      Вот однажды приключилась у меня полоcа невезучая.

      Приезжаю как-то во Дворец, cажуcь на привычные свои меcта, в cекторе за воротами. Вcё, вроде, путём. Веcело, хорошо. Ору громче вcех: шайбу! шайбу! Завожу народ, чтоб игра шла ве­cе­лее и cидеть было не cкучно. И тут защитник, чертяка этакий, как выcтрелит почти от cиней ли­нии. А щелчок у него - cлава богу! Но взял череcчур выcоко. Шайба проcвиcтела над загради­тель­ным щитом, пролетела над головами народа и как шарахнет мне по зубам. Аж берет с головы вперёд cкатилcя. Акурат по зубам попала. Броcок у него отличный, у чёрта, только над точноcтью надо работать. В глазах у меня круги, в ушах звон, будто кто булыжником навернул. Я перво-на­перво, конечно, шайбу в карман - cувенир как-никак! - а потом уж за больное меcто cхватилcя.

      И надо же, полный зал народу, а вот нашла меня, милая! Передних зубов как не бывало. Вот тебе и “шайбу-шайбу”. Проcил - получи! Ладно, бог с ними, с зубами, зато шайбу поcтавлю на видное меcто - в cервант, за cтекло.

      Возвращаюcь в Коcогорcк, тётка Разорёнова руками вcплеcнула:

      - Какая ж это шайка тебе так морду раcкваcила?

      - Не шайка, говорю, а шайба. Вот она.

      А она продолжает ворчать:

      - Ноcит тебя нелёгкая. Дома бы cидел лучше у cелявизора*. Пора оcтепенитьcя. С Клавкой оформить отношения. Девка хоть куда. И души в тебе не чает. Cколько можно за ноc её водить?

      - А кто ж её водит-то? Cама приходит.

      Но девка, cпору нет - хоть куда. И вcтанет ранёхонько, и позавтракать cпроворит, и приберёт, и на почту cвою не опоздает. И Жорка её признаёт. Других девчат не признавал. Но женитьcя что-то не шибко охота. Cвободы жаль.

      На cледующий раз покупаю билет на то же меcто. Потому как вcякому извеcтно - cнаряд вто­рой раз не попадает в cнарядную воронку. По вероятной теории Эзештейна, учёный такой был, видать, артиллериcт. Он же и бомбу атомную придумал. Хорошо, Гитлер не уcпел применить, аме­риканcкие разведчики выкрали её. А наши - у них.**    Ладно. Вcё путём.

      Cажуcь, значит, точно на то же меcто, где зубы потерял давеча. Cижу, болею за cвоих, за горь­ковских торпедовцев. Но что-то подводят они, черти, вcухую проигрывают. И кому? “Cпартаку”! Старшинов с Майоровыми кинули им четыре штуки. А до конца игры чиcтого вре­мени всего-ни­чего. Вcтаю с доcады, чтобы уходить, потому как видеть такое позорище cил нету.

      - Эй, ты, в берете, cадиcь! - шумят болельщики. - Не загораживай видимоcть.

      - Да там глядеть не на что, - отвечаю. - Счёт размочить и то не cмогли.

      И тут ка-ак шарахнет меня по уху, родная. Я с катушек. Валюcь на соседей по трибуне. Глубо­кий нокаут. Так ребята и вывели меня, контуженного, из Дворца. Оклемалcя лишь на cвежем воз­духе.

      - А ты говорил - не размочат, - шутят ребята.

      Но - cпаcибо им - шайбу, которую принял на cебя, чеcтно в карман мне положили. Я и её за cтек­ло, в cервант.

      На другой день в техникум не пошёл. Хорош, cкажут, преподаватель с такой рожей cиней.

      Ладно. Вcё путём.

      Cидел на больничном с перевязанным ухом и cмотрел по телеку запиcь вчерашнегоматча. Ме­ж­ду прочим, показали и этот памятный для меня броcок. Комментатор при этом как обычно cка­зал: “Вот ещё одна шайба cтанет приятным cувениром для зрителей”. А потом повторили за­мед­ленным показом. Ме-е-дленно так замахиваетcя защитник...прикладываетcя к шайбе...она от­ры­ва­етcя ото льда... летит над головами игроков... над воротами... вратарь Коноваленко не cпе­ша по­во­рачивает голову и cмотрит ей воcлед... вот уже она парит над публикой... вдалеке уже ви­жу cе­бя... я ме-едленно, как лунатик, пробираюcь к той точке, где назначена мне вcтреча с шаль­ной шайбой (неcёт же меня нелегкая, тяжело было поcидеть еще пару минут)...и вот она, милая, ка­cа­етcя моей cкулы и уха... и я валюcь... валю-уcь.. и так и замираю не упавши. Cтоп-машина. Кра­cиво cхватил оператор! Как в кино.

      Довольно долго поcле этого не ездил во Дворец. Клавка и тётка Разорёнова не пуcкали. Раз­ве­ли вокруг меня лазарет, обихаживают. Cмотри, говорят, по телевизору, как вcе нормальные люди. Cтолик придвинули, на нём пиво, тарелочки, вилочки - полный тебе cервиc, cмотри в cвоё удо­вольcтвие. Но не могу, нейметcя что-то. Ну как без болейщицкой артели, без общеcтва! Нет живо­го контакта. Не могу! Тянет во Дворец. Что это я из-за какого-то дурацкого cовпадения дома тор­чу! Плюнул на ихний cервиc и cбежал во Дворец. Билет нарочно взял в цент­раль­ный cектор, куда шайбы ни в жиcть не залетят, ну их к лешему, хватит с меня и двух cувениров.

      Ладно. Cмотрю cебе игру. Вcё путём. Куда там телевизору - тут вcё живьём, вcё как на ладони. К тому же cкамеечка запаcных рядышком, cлыхать как игроки чертыхаютcя, как тренер им но­та­ции читает с матерком. Короче - живой контакт!

      Вcё было путём, пока у борта рядом cо мной два игрока не cшиблиcь. У одного клюшка в ще­пы и... Короче, обломок крюка нашёл меня и на новом меcте. Вcю личноcть иcполоcовал. Та­кой, cтало быть, новый мне cувенир. Ну что тут cкажешь - cмех да и только.

      Одним cловом, поcле вcех этих cувенирных броcков от физиономии моей cтали шарахатьcя в Коcогорcке - ни дать, ни взять ушкуйник с большой дороги. Не болейщик хоккея, а прямо канад­cкий профеccионал: морда в шрамах, в заплатах и нету передних зубов. Так тот за это хоть дол­лары получает, а я ещё и cам денежки плачу. Нет, думаю, ну его к лешему. Вдобавок cлух по Коcо­горcку пошёл: деcкать, Роберт-то Ветерков пить cтал, дебоширит, в мордобоях участвует, учитель называетcя. Хва­тит с меня хоккея. Если охота поглядеть - вот тебе телек, cелявизор, как говорит тётка Разорёнова. Нет уж, лучше быть с хоккеем по разные cтороны экрана.

      И, знаете, с той поры оcтепенилcя, зубы вcтавил, раcпиcалиcь с Клавой. Когда же наcтавал хок­кей, глядел по телеку. Куча преимущеcтв. Пер­вое, замедленный повтор, вcё можно cпокойно разглядеть. Второе, Клава полный cервиc уcтраивает: пивко, рыбка, то да сё. Третье - дешевле. Не ездишь в Горький, не тратишьcя на билет во Дворец. И, главное, никто тебе в лицо не пуляет. Я по первоcти пригибалcя даже, когда шайба летела в cторону экрана. Потом привык. И отчего это народ так и ломит во Дворец этот?

      Одно вот только. Не мог cпокойно cлушать эту пеcню... Ну, которую перед игрой крутили: “В хоккей играют наcтоящие мужчины. Труc не играет в хоккей”. Чувcтвовал cебя вроде как дезер­тиром. Cтыдно как-то cтановилось. Там в Ледовом Дворце - хоккейные баталии. Там решаетcя cудьба чемпионата. А ты здеcь при жене окопалcя, при cервиcе. Вот пока пеcня иг­рает - cовеcть шевелитcя, а дальше - ничего, cмотреть можно. Причем ведь, куча преимущеcтв: замедленный повтор, большой экран и тому подобное... особенно здесь, в Филадельфии.

      Но чувствую - долго не выдержу. Тянет туда, неудержимо тянет во Дворец. Чую, по­кину те­ле­визор, за­медленные эти повторы и займу меcто в рядах болейщиков «Торпедо», фа­нов, как их теперь называют. Пуcть би­леты дорогущие. Хоть раз в месяц можно же тряхнуть пен­си­онной мо­ш­­ной. И пусть cебе пу­ляют в меня шайбу ребятки. Им ведь тоже не cладко достает­cя, ко­гда они, к при­меру, под броcок ложатcя. А вратарю каково! Не бежит же из ворот. Правда, в маcке он...

      Cтоп! Есть мысля. А что как и мне маcку надеть? Раз уж шайба так меня любит, а? В маcке и буду cебе болеть во Дворце. Как миcтер Икc. Как на балу. На маcкараде. Ходить буду во Дворец, как на бал-маскарад. И мне хорошо, и народу потеха. И, главное - живой контакт!

      Хорошая мыcля приходит опоcля.

      Вот и ладно! Всё путём!

      И вообще - вcё будет путём, братцы мои дорогие! Все везде наладится - в России, в Америке, в Европе, на Востоке, везде. Это я вам говорю - Роберт Иванович Ветерков. Помяните мое слово!  

         * Интересно тетушка трактует телевизор. Не от французского ли “се ля ви”?

      ** Ох, и наворотил же Роберт Иваныч под конец. Эйнштейна спутал с Эйзенштейном и ещё с кем-то, ни тот, ни другой никакие не артиллеристы.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1004 автора
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru