litbook

Поэзия


Из книги «Стихи на машинке»0

Глеб Шульпяков родился в 1971 году в Москве. Поэт, прозаик, эссеист. Автор нескольких книг, Лауреат поощрительной премии «Триумф». Публиковался в журналах «Новый мир», «Арион», «Новая Юность», «Интерпоэзия», «Сибирские огни» и др. Живет в Москве.

Судьба – это когда обстоятельства находят человека. Но как быть, если тебя находят вещи? Забытые вещи из чужой жизни – находят и становятся твоей частью? Эту старую печатную машинку, на которой я сейчас печатаю, я нашел в деревне (у меня изба в тверской деревне). Решил наконец вытащить и выбросить из избы гнилой шкаф. И среди затхлого тряпья наткнулся на обитый черным дерматином чемоданчик.

Это был Royal, американский довоенный Royal – новенький, как с конвейера. Правда, он был с украинским шрифтом. Я сходил к соседям, поспрашивал, кто жил в моей избе до прежних хозяев. Но соседи никто ничего не помнил, только старуха баба Лена сказала, что жили там какие-то «чернокнижники». А почему «чернокнижники», она не помнила. Скорее всего, семья учителя. У кого еще могут быть в избе книги и машинка.

То, каким сюжетом старую американскую машинку с украинским шрифтом забросило на тверской хутор (и почему она осталась как новая) – я не хотел даже представлять. Тут лежал материал на роман. Просто сдул пыль с каретки, протер футляр. Упаковал и бросил машинку в багажник. Привез в Москву.

Из интернета я узнал, что стал владельцем “Royal Portable, Model 2” выпуска 1931 года. Что на похожей машинке (Royal Portable Delux) работал Хемингуэй, а Флеминг писал свои первые романы про Джеймса Бонда. Этот Royal, как оказалось, был одной из крупнейших фирм – производителей машинок в мире. Свой миллионный экземпляр они собрали в 1926 году. А в 29-м уже сбрасывали машинки на парашютах. Это была экспресс-доставка для дилеров Восточного побережья и одновременно реклама: «Наши машинки самые прочные в мире».

Действительно, из 11 тысяч сброшенных разбилось только несколько штук.

Потом они построили завод в Хартфорде, штат Коннектикут.

Есть фотография, где толпа рабочих с напряженными лицами смотрит в объектив камеры. Сзади заводские корпуса,  труба с логотипом. Серое, в разводах проявителя, небо. Похожие здания и сегодня мелькают в окне, если ехать из Бостона в Нью-Йорк через Хартфорд. Кстати, раз уж речь зашла о Хартфорде, здесь работал в страховой конторе поэт Уоллес Стивенс. Не исключено, что свой поэтический манифест “Thirteen ways of looking at a blackbird” («Тринадцать способов нарисовать дрозда») он тоже отстукивал на этой машинке.

Все про Royal я узнал на сайте полусумасшедшего собирателя машинок из штата Айдахо, куда попал в поисках истории. У него имелось несколько моделей моей машинки, а одна даже в деревянном корпусе. Этот парень не только собирал и отлично разбирался в машинках, но еще и приторговывал. На вопрос, сколько на рынке стоит моя, он ответил: 80–100 долларов в зависимости от состояния.  То есть ни-че-го.

Это «ничего» меня очень даже устраивало, поскольку известно: от судьбы лучше получать подарки дешевые, так меньше ответственности. К тому же пришла новая лента, которую я заказал в московском интернет-магазине. Доставка ленты стоила вдвое дороже ленты. Я усмехнулся и заправил лист бумаги привычным движением в каретку (пальцы всё помнили). Но что именно было печатать? О том, что с уходом машинок исчезла сама потребность иметь перед глазами текст на бумаге, я как-то не подумал. И тогда я вспомнил про Хартфорд и Стивенса. Стихи на машинке! Вот что могло бы мне пригодиться. Бумажная шпаргалка на выступлениях – особенно когда читаешь стихи новые, которые наизусть не помнишь.

А больше машинка была ни к чему не годной.

И я напечатал. Несколько новых стихотворений – как печатал в юности, чтобы потом отнести в редакции. Не найдя звездочек, я вспомнил, что вместо них вбивали трижды «Ж» или «Х», а сверху «–». Что печатали с хорошим отступом, чтобы стихотворение разместилось посередине. Не без гордости повторяя про себя, что мы «последнее поколение, успевшее поработать на машинках».

Это было забытое наслаждение, ударять по клавишам. Вспоминать: что такое «перевод регистра», «обратный ход», «возврат каретки». Выставлять интервалы и пропуски. Ждать звоночка. К тому же напечатать набело одно восьмистишие оказалось не так легко, как я думал – только с четвертой попытки. Испорченный лист я выдирал из каретки, комкал и бросал на пол. Тоже забытое ощущение, кстати. Когда у меня жила кошка – на закате эпохи печатных машинок – она больше всего любила играть именно с этими скомканными бумажками. Плюс движущаяся каретка, она тоже кошку страшно гипнотизировала. И вот теперь, когда давно исчезла та машинка, и та кошка – я стал похожим на свою кошку. Теперь я тоже не мог оторвать взгляда от каретки. Теперь и меня гипнотизировал стук клавиш, мелькание молоточков. И тоже сами по себе – как кошку.

Чтобы набить на машинке слово, требуется физическое усилие. Возможно, поэтому «набитые» слова обладают – как бы это сказать? – большей силой. И отношение к ним ответственное, ведь из-за одной ошибки насмарку вся работа. А тут слово поэтическое, за которым ты столько в уме охотился. Ощущение удваивается, удесятеряется.

Так машинка отвоевала себе место на моем столе. Да и в моем сознании тоже. Глядя на нее, я спрашивал: в чем же притягательность машинок? Например, в «обнажении приема», ведь мы видим, как она устроена и работает. В том, что форма есть содержание и наоборот, а это всегда завораживает: представьте гильотину или воздушный шар (первое, что пришло мне в голову). Что нет ничего более унизительного для печатной машинки, чем быть предметом интерьера, ведь ее смысл в движении.

И моя кошка знала об этом.

Когда чистовик был готов, я вынул печатный лист, сдерживая дыхание, – как гравировщик свое детище. Или как булочник лепешку. Физическое усилие, вложенное в слово (и буквально, и метафорически) – каким-то образом перешло на бумагу. И я это чувствовал. К тому же это было легко проверить, просто положить на ладони лист чистый, а другой с набитым текстом. Один будет тяжелее.

Отпечатанное стихотворение лежало на столе. Оно выглядело настолько новым и непривычным, и при этом до боли родным, что мне пришло в голову сфотографировать лист.

Так произошло еще одно превращение. Снимок я вывесил в сеть, после чего решил перепечатать остальные стихи тоже. Перетащить в доцифровую эпоху и тоже потихоньку вывесить. Правда, в интернете кто-то сказал мне, что это «извращенная форма конформизма», печатать стихи на старой машинке, а потом фотографировать на цифровую камеру и вывешивать.

Боюсь, этот человек даже не представлял, насколько был прав. Ведь поэзия и есть род конформизма. То, что связывает вещи, в обычной жизни несовместимые. А поэт, стало быть, конформист. Который добровольно принимает правила, не им придуманные; идет на поводу у вещей, не им созданных; всю жизнь только и делает, что ждет от судьбы машинку в старом шкафе из тверской деревни с украинским шрифтом, чтобы напечатать на этой машинке оду, а потом раструбить о ней. Ну, фигурально выражаясь.

Стихи на машинке, Или еще один  способ нарисовать дрозда!

Как терпеливо они ждут нас, эти старые вещи из будущего.

 

 

*   *   *

когда размечены по небу

перед закатом облака,

мне безымянную планету

неплохо видно из окна –

она до сумерек пустыми

на небе звездами бренчит,

она одна в моей пустыне

– и пестрый сумрак сторожит

 

 

*   *   *

что напишет под утро снежком,

я уже научился читать –

ковыляет старуха с мешком,

а могла бы как птичка летать

– по такому снежку не спеша

хорошо до никитских ворот

а старуха из-за гаража

и качается стая ворон

 

 

*   *   *

на дне морском колючий ветер

гоняет рваные пакеты,

а где-то в небе крутит вентиль

жилец туманной андромеды –

и дождь стучит над мертвым морем,

соленый дождь в пустыне света,

как будто щелкает затвором

создатель третьего завета

– но стрелы падают сквозь тучи,

не достигая колыбели,

по-колыбельному певучи –

неотличимые от цели

 

 

*   *   *

города

похожи на женщин,

которых мы когда-то любили

   – те же изгибы улиц

и блеск шпилей,

шум и воздух площадей –

за двадцать лет

ничего не изменилось

(разве вывески стали ярче)

– а ведь когда-то срывался

через полмира, ехал

на перекладных, сжимал

ледяные ладони

   –  здесь, на мосту,

где только чайки

кричат истошно,

словно не хотят

чтобы их забыли

 

 

*   *   *

гуляет синий огонек

в аллее дачного квартала

– не близок он, и не далек,

горит неярко, вполнакала

как маячок среди стропил

того, кто прошлой ночью эти

на землю сосны опустил

и звезды по небу разметил –

стучит его больной мелок,

летит в небесное корыто;

он – это маленький глазок

за дверь, которая закрыта

 

 

*   *   *

где этот птичий гомон, где

все билась о причал

доска на каменной воде

– и вся ее печаль,

куда пропали, побросав

костюмы, господа,

зачем на веслах старый граф,

и в сапогах вода –

стучат на лавках в домино,

летит на борт канат

– там будет вечное кино

и желтый лимонад,

а здесь железная трава

и мокрое белье

полощет в небе рукава

– и зарастет быльем

 

 

*   *   *

тебе, невнятному – тому,

кого уже почти не слышу,

скоблящий взглядом темноту

– и дождь ощупывает крышу,

так понемногу голос твой

футляр, оставшийся от речи

мне, безъязыкому, в глухой –

с тебя наброшенной на плечи

 

 

          мой стих

 

слепой как птица на ветру,

облепленный пером

чужих имен – как вкус во рту,

который незнаком –

на вечном обыске, по швам

все ищет край времен,

как много будущего – там

как холодно мне в нем

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1003 автора
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru