litbook

Проза


Консерватория+3

Сегодня концерт в Рахманиновском, бесплатный. Швали на тепло набилось тьма:  сумасшедших городских, да наших – без продуху. Как эти, что за музыкой пришли,  ими дышат? Ума не приложить. Видать, неловко, или толерантность в понтах.

Теперь  наши всем гуртом  в Макдоналдс на Газетном переулке и перекочевали.

С ползала набилось.

Подсела к Оглобле – длинному худому, с красным обветренным лицом. Последнее время его держалась: чуяла, тут надёжа, в обиду не даст. Длинный резал батончик бородинского перочинным ножичком, вращая его скользким лещом на глянцевых страницах разворота с рекламой девушек по вызову.  

Достала замызганную страничку с кроссвордом:

 – Не помешаю, Вадим Иннокентьевич. Слово из 13 букв,  последняя «я», вторая «о».  Вон как на нас узбечка их, уборщица-то, вылупилась. Думаете, администратора вызовет? Прогонят?

– Да Вы, Наденька, делайте вид, что читаете. А первая буква-то какая?

– «К» – первая. Смотрите, Вадим Иннокентьевич, наш-то весь ряд у окон... А вон и Павлик с прошмандовкой этой триперной, новенькой: вечно этот футляр с собой волочит. От скрипки, что ли. Верно, спёрла где…

– Нет, Наденька Аркадиевна, не спёрла. Она из интеллигентов. А скрипку ей, говорят, дядя в пять лет подарил. У них это дело обычное, у евреев. Мы её Консерватория  промеж себя зовём, женщина приличная.…

– А теперь она по переходам жалостливое  жжёт – душу, стерва, за деньги мотает? А, Вадим Иннокентьевич? Они на это – горазды: душу-то из народа мотать…

– Зачем вы так, Наденька... Она это… – худой выпростал, как яичко из скорлупы, из обмызганного обшлага красную обветренную ладонь и, вытянув длинный коленчатый палец с жёлтым ногтем, стал крутить им у виска, – того…

– Чокнутая, что ли?

– Да не то чтобы…  А только у неё там… типа – ребёнок в футляре этом.

– Выкидыш, что ли?

– Да нет, он вроде как кукла… Настоящего-то, говорят, у неё украли.  Кажется, мальчик был. Боренька.  Давайте уже букву говорите, Наденька Аркадиевна, а то вон на нас и  вправду охранник пялится...

Пригляделась: чёрненькая, худенькая. Точно, еврейка. И как сюда попала?

Этих среди них не водилось, они своих не бросают…

И всплыло из той чужой, бывшей жизни:

 

***

 

 «…Лет десять назад… Выходит из женской консультации,  на Войковской:  хотела,  дура, ляльку. Осень, дождь, «худоба» коляску ей в руки тычет:

– Женщина, на минутку за Боренькой моим не присмотрите.

 – Да Бога ради. – Наклонилась: карапуз в колясочке толстощёкий пузыри пускает,  агукает, а у неё в синей сумочке диагноз аккуратным почерком от этой толстопузой, с рыбьим глазом,  – «бездетность».

–  …Вот и мне Бог послал… – Вынула «ляльку», и под куртку, и за угол.

Смотрит:  дура эта выскочила, мечется, потом на карачки брык и под коляску заползла – думала:  завалился её толстяк – вот умора. Ползает, воет – аж  хрюкает.  

А ей и плевать – к злу не привыкать. Что-то не особо она «добреньких» в своей жизни насмотрелась.

Народ набежал: суета, крики… эту увели...

Она перекрестилась, и потихоньку, задками, к старой подруге – …мужик, мол, её из дома выставил…, – отсиделась три дня, и на перекладных электричках к матери, под Воронеж…

Да не срослось: Лёха не признал за своего, разошлись, ребеночка в детдом подкинула,  а сама в Москву к свояку и подалась; только наперекосяк всё пошло с того случая…  Теперь вот бомжует…»

 

***

 

Смотрит, а лицо дуры той, со скрипкой, будто сочится светом сквозь алкашную красную морду, точно лампа из-под колпака торшера… – жилы, сука, ей тянет.

А в башке туркает:

–  У, сука, жизнь через тебя мне искорёжило… – А чтобы жалости к чернявой – того  нет…

Та будто услышала: обернулась, глянула, как узнала – и отвернулась: дескать: «…простила я тебя.  Живи как умеешь…»

А мне прощенье твоё, что собаке под хвост... И кукла твоя – «дура-душемотная», одни тряпки… так, обмылок…

Неожиданно в голову ей пришла шальная идея, и вот уже и завладела ей, безотчётно. Выждав, когда Консерватория отвернулась, она хлёстким, как ветерок, невидным воровским движеньем, выхватила странный предмет из футляра и, расхлыставшись, незаметно сунула куклу  за пазуху…  как тогда…

– Надька, сука, – тихо сказал долговязый, – ты чего, падла...

– Молчи, козёл, – сухо, зло ответила она, – яйца оторву.

И, выждав, запихала куклу в рюкзак.

Та, с футляром, вроде и не заметила.

– Ну, ты и блядь, Наденька Аркадиевна, – тихо сказал красномордый и отвернулся к огромному окну Макдональдса, точно рассматривал Чужой Сверкающий Город за снежной кутерьмой. –  Консерватория, твоё подлое слово…

– Да иди ты!  

Она почуяла, что душно ей. Встала, прошла к входной двери и толкнула тяжкое, литое стекло в ледяной декабрь, чтобы не слышать, как эта будет ползать меж столами, подвывать и похрюкивать… как тогда…

Выскочила в мороз, хватанула жадным ртом свежий снег с дурью бензина:  «…Ох, хорошо!..»

Почудилось, Консерватория сзади топочет. Юркнула напрямки к Главпочтамту, увешанному весёлыми огоньками-лампочками (Новый год на носу), как  новогодняя ёлка из детства:  «…Верочка, аккуратней веточку-то зацепляй, не побей красоты, радость моя…».  Только помнит лицо толстое того дурака за ветровым стеклом: «Да не бойся, жми, толстяк…»

Растерянное лицо наплывает, и капот чёрным блистающим фортепьяно тычет её в бок:   «… Да давай, жми, толстяк, не больно...»

Оглянулась: глаза этой напоследок увидеть,  еврейки её:  поди сверкают, как фары у Мерседеса, радёхонька…

Та стоит молча в дверном проёме, а глаз не видать: отвернулась, словно окликнул кто… или забыла про меня…  дуру…

– Не бойся, – сказал ей голос за спиной, – я здесь.

Странно как-то всё, вся жизнь её, сука, странная!

Всем пока… на хрен…

Боли от удара она почти не почувствовала: невнятная сила вдруг подхватила её под плечи, как спудные струи воздуха за лямки парашютиста, и поволокла в сторону Тверской. Она безотчётно пыталась зацепиться ногами, скреблась руками за скользкие капоты-рыбины плывущих внизу машин… Безнадёжно: неведомая сила легко вскинула её тельце, как тряпичную куклу,  и поволокла в колючее снегом небо… Белая пудра била, хлестал её по лицу. Москва колыхалась под ней, туда-сюда, как звёзды в ведре, если разом поставить его на скамью в клетях бабкиной избы:  «Верочка, по полведра, детка, носи-то, надорвёшься поди…»

– Не бойся, – сказал ей голос за спиной, – я здесь.

Постепенно страх прошёл, и она поняла, что девочка.

Ей семь лет, и она сидит на косогоре над огромной сверкающей звёздами рекой, когда её привезли тогда к бабке, в деревню. Она счастлива.

– Не бойся, – сказал голос за спиной, – я здесь.

Но было ещё немного  непривычно. Немного. Ей чудилось, что вокруг неё в хороводе плывут, покачиваясь,  одутловатые от перепоя, обмороженные, прекрасные морды.

Они махали ей грязными, с обкоцанными ногтями руками и счастливо смеялись. Как дети.

И она раскинула руки, и смеялась, и махала им в ответ.

Потом она аккуратно сняла лямки, раскрыла рюкзак, прижала к груди своего Бореньку и камнем пошла вверх.

 

Москва – Должанская, 2013 год

Рейтинг:

+3
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru