litbook

Проза


Чертова кожа0

 

Наверное, самая простая рифма к слову «ребенок» найдется сразу же — «теленок». Каким я был тогда, в далеком 1980-ом?.. Да и в самом деле — большим бесхитростным теленком. Даже самые мои жгучие мысли — будь то обида на чужую несправедливость или осмысливание собственного несовершенства — могли запросто и вдруг превратиться из кусачего овода в легковесную бабочку. И я — теленок! — пережевывая что-то или смеясь над чем-то, наблюдал за тем, что происходит внутри меня, словно со стороны и не видел в этом простодушном преображении никакой трагедии. Уже теперь мне кажется, что эта мягкая невозмущенность как-то связана с восприятием времени в юности: словно ты входишь в реку и чувствуешь не столько течение воды, сколько ее внутреннюю сущность — живительную прохладу. Ты смотришь по сторонам, любуешься удивительным утром, а течение времени воспринимается разумом не как его безвозвратная потеря, а как неиссякаемый круговорот…

Улыбнусь: все-таки Любочка правильно называла меня «философом», хотя это явно насмешливое звание, конечно же, нужно взять не в одну пару кавычек. Как-то раз мы сидели на берегу реки… Я, очарованный только что подаренным мне Любой романом Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», вдруг вздумал изобрести свое собственное «доказательство бытия Божия». Конечно же, я не верил в Бога и меня интересовал только процесс конструирования доказательства. Иными словами, я пытался доказать то, во что не верил сам и как раз в этом и состояла моя вопиющая глупость. Я говорил что-то про небо и реку и про то, что облака, в сущности, и есть отражение реки. Но движение облаков никак не связано с направлением течения самой реки. Почему отраженное не соответствует тому, что оно отражает?..

Любочка редко прерывала мои измышления на философские темы, хотя они и казались ей примитивными, как рисунок дикаря. Люба перебирала мои волосы, смотрела в строну пляжа и о чем-то думала. Я окликнул ее… Люба улыбнулась, легонько укусила меня за ухо и шепнула, что я «полный балбес».

Но я упрямо продолжил доказывать, что наш мир лишен жестких, механических связей и что в нем найдется место для Бога. Ведь Космос — вечный и холодный — создает земные облака на своем оттаявшем краешке, а потому идет дождь, не пересыхают родники и текут реки. Но как бесконечно огромное допускает воздействие на себя бесконечно малого и в тоже время они оба — в силу невзаимосвязанности их движения — остаются совершенно свободными?..

Люба засмеялась и сказала, что, во-первых, я — оголтелый пантеист и, во-вторых, что я целуюсь лучше, чем философствую.

Я попытался вернуться к своим рассуждениям, когда мы возвращались с реки. Люба держала меня под руку. Я не успел сказать и десяти слов, как вдруг Люба резко оборвала меня. У нее был холодный, изучающий взгляд… Люба усмехнулась и спросила: «Слушай, философ, сколько можно? Ты что и в самом деле дурак?»

Эти слова прозвучали, как пощечина… Я попробовал вырвать руку, но Люба удержала ее. Она суетливо и неловко извинилась и сказала, что терпеть не может отвлеченных рассуждений, если они касаются «космических тем». Я спросил, почему… Люба долго молчала. Она шла, низко опустив голову, и рассматривала дорогу.

— Я не помню, сколько тогда мне было лет, — неохотно начала она. — Но моя мама хорошо запомнила тот случай и говорила, что тогда мне было чуть больше трех… Мы приехали к бабушке в деревню. Ночью я проснулась от ужаса и закричала так, что переполошила в доме всех... — Люба как-то искательно и жалко принялась рассматривать мое лицо. — Там, во сне, я подумала, что если я умру, то меня никогда не будет… Ни-ког-да! Я представила себе космос, не имеющий предела, и крохотную светящуюся точку, летящую в нем... Пройдет тысяча лет, сто тысяч, сто миллиардов лет, а точка будет лететь и это не имеющее пределов «Никогда» останется прежним. Я вдруг поняла, что такое смерть и что такое «тебя никогда-никогда-никогда не будет». Даже само это слово «никогда» можно было бы повторять бесконечно долго и оно само никогда-никогда-никогда не кончалось бы…

Любочка говорила все медленнее и неувереннее, и слова давались ей с мучительным трудом. Ее монолог нужно было оборвать, и я не нашел ничего лучшего, кроме как усомниться в том, что трехлетний ребенок может понимать, что такое бесконечность.

Люба усмехнулась:

— Тогда был 1961 год… Гагарин полетел в космос. Мои родители — интеллигентные люди, и они многое объясняли своей дочке. А я была очень умной девочкой…

Наверное, я и Люба были очень разными людьми… Любое зло тогда казалось мне не столько темным и далеким, как жуткий лес, сколько попросту бесполезным и чужим. А может быть, просто затянулось мое детство? Можно сказать и так… Но я совсем не страдал от этого и если старался казаться взрослым, то как-то с оглядкой, с оговоркой, что это всего лишь следующий день моей жизни, а там, наверху, — вот посмотрите-посмотрите! — светит то же самое вчерашнее солнышко…

 

Работа пионервожатым в лагере «Светлячок» не отнимала у меня много сил. Я охотно возился с детьми — десятилетней малышней, и, ясно осознавая свою ответственность перед ними, не был строгим воспитателем. Кстати, тогда я не мог сказать про себя, что «я люблю детей». Теленок не может любить телят, потому что он сам является одним из них…

Все изложенное выше не мешало мне приставать с поцелуями к старшей пионервожатой Любе даже днем в каком-нибудь укромном уголке. Любочке был двадцать один год, мне — девятнадцать. Когда Люба обижалась на меня — а в начале знакомства это происходило довольно часто, — у нее бледнели губы и она была готова с удовольствием пустить в ход жесткие кулачки. Правда, ее удары никогда не достигали цели, а если и колотили меня, то только по спине. Любочка смеялась, кричала: «Слон несчастный, сейчас убью!..» — и вслед убегающему «слону» летела то книга, то шахматные фигуры, то еще что-нибудь явно не тяжелое. Мне нравилась эта удивительно ласковая, а порой откровенно глупая, на грани жестокости, игра. Мы оба могли сознательно причинить боль друг другу, например, заставить ревновать, но… Я не помню случая, чтобы наши ссоры (кроме последних) продолжались больше двух-трех часов.

Первые шаги к примирению делал только я… Впрочем, так ли это на самом деле? Ведь я отлично понимал, чего ждет от меня Любочка. Кстати говоря, по ее же словам, в моем «покаянии» не было ни капельки осознания вины, скорее всего это было самым наглым проявлением мужского высокомерия. Например, я подходил к Любе, когда она читала книгу, садился рядом и молча терся носом о ее худенькую шею. Люба молчала… Тогда я обнимал ее за плечи и шептал ей в ухо: «Любочка!.. Любочка моя!» Моя рука скользила вниз и касалась ее груди. В начале нашего знакомства я регулярно получал книгой по голове. Потом, когда Люба все-таки решилась на паузу, я, недолго думая, нырнул рукой за лифчик. Люба укусила меня за руку. Мы чуть не подрались и, как это ни странно звучит, Люба потом сама прижгла мне ранку на руке зеленкой. Я обнял Любу и прежде чем поцеловать, долго рассматривал ее губы. Они были чуть тонкими, но совсем не портили ее, а еще они были упругими и по-женски жадными…

Довольно быстро я понял, что Люба — женщина. А мне было девятнадцать и у меня никогда никого не было… Как-то Люба сказала мне, что у меня руки мужчины и глаза ребенка. А потом добавила, что я настолько похож на порядочного человека, что любая девушка скорее согласится выйти за меня замуж, чем бездумно флиртовать. Она улыбнулась так, словно улыбнулась не мне, и сказала: «В общем, ты глубоко несчастный человек!» По мнению Любы, я должен был обидеться на ее слова, но я только улыбнулся в ответ. Странно, но рядом с Любой я всегда чувствовал в себе какую-то неодолимую силу и ясно понимал, что ей нечего противопоставить этой силе. Незаурядный женский ум Любочки, ее опыт и женская хитрость были способны к сопротивлению не в прямой схватке, а только исподволь. Теленок вдруг оказывался сильнее пантеры. Осознание этой несправедливости очень часто и рождало в Любе чувство гнева…

Когда я брал в свои ладони и приподнимал лицо Любы, она никогда не смотрела мне в глаза. Она закрывала их и ждала… Я касался губами сначала кончика ее носа, потом щек и едва тронув ее губы, замирал и смотрел, как они тянутся к моим губам.

Люба не раз говорила, что именно я научил ее «романтическим рыданиям»… Уже теперь, по прошествии многих лет, я понимаю, что она была права. Пусть и бессознательно — но довольно старательно! — я часто доводил Любу до этих горьких и совсем не романтических слез. Было ли это жестокостью?.. Нет! Потому что все происходящее тогда с нами нельзя было оценивать как что-то обыденно-повседневное, как что-то счетное типа «ты — сказал, она — ответила, а потому все так и получилось»… Примерно так же, как несопоставимы по размерам река и Вселенная над ней, неравновелики и чувства внутри нас. «Хочу есть» и «хочу любить» — очень разные вещи. А последние по своей сути гораздо сложнее, ярче и тоньше, чем наши привычные понятия о добре и зле.

Иногда, чтобы избежать надвигающуюся ссору, я обнимал Любочку, приникал к ней всем телом, но не целовал, а… Я попросту замирал! Я шептал ей нежные слова и сам верил в их искренность… Люба смеялась и говорила «Уйди же, негодяй, уйди! Ты что, не видишь, что я таю?!»

Как-то Люба бросила фразу, смысл которой сводился к тому, что она ненавидит в себе ощущение «женского и мягкого», и ненавидит так сильно, что когда я провоцирую ее проявить эту мягкость, она способна ударить меня. Я действительно замечал, что в минуты перехода от ссоры к примирению в Любе словно боролись два человека. Не так уж редко, хотя бы на несколько секунд, побеждал совсем незнакомый мне, и тогда лицо Любочки вдруг уродовала маска холодного презрения, а ладошки сжимались в кулаки. Это случалось не раз и не два, и однажды я спросил, почему минуту назад ты не ударила меня?.. Люба удивленно посмотрела на меня и пожала плечами. Она сказала, что «наверное, бить, — действительно бить! — откровенных дураков все-таки грех». Я уверен, что Люба пожалела об этом коротком разговоре. Она быстро сменила тему и спросила: «Слушай, свин, а давай я тебе майку постираю?.. Ходишь тут немытый и пионеров пугаешь!»

Люба жила в своей комнате одна… Часто во время «тихого часа» я приходил к ней и ложился отдохнуть на ее кровать. Люба — даже если она нервничала по какому-то поводу — никогда не пыталась стащить меня со своей постели, а если ее настроение было испорчено до предела, просто не обращала на меня внимания. Она говорила мне: «просто помолчи и все!..» — и принималась тихо, с муравьиным упрямством, хлопотать по своему немудреному, в общем-то, хозяйству. Я называл это «женским инстинктом». Люба бросала на меня — «лодыря и лежебоку» — нарочито сердитые взгляды и добавляла насмешливые обвинения уже в свой адрес. Например: «и зачем я, дура, с тобой связалась?!» — или: «я отдала тебе лучшие дни своей пионерской юности, а ты снова дрыхнешь на моей кровати!» Но были и исключения. Однажды Люба виновато улыбнулась и сказала: «Спи уж, однолюб, если пришел…» Почему Люба назвала меня «однолюбом», я не знаю, ведь я всегда пытался доказать ей, что я самый что ни на есть оголтелый донжуан…

Когда мы не ссорились, я действительно усыпал. Люба ложилась рядом и смотрела на меня. Сквозь сон я чувствовал прикосновение ее губ и понимал, что пора вставать. Наша возня с детьми (именно возня, а не какое-то там воспитание!) не могла быть прерванной более чем на час. Но вставать не хотелось и я обнимал Любу… Какое-то мгновение ее тело было расслабленным и податливым. Еще толком не придя в себя после мимолетного сна, я пытался подмять под себя это желанное тело, сжать его в объятиях, но оно ускользало… Теленку не хватало мужского упрямства. Люба не без удовольствия прислушивалась к моему недовольному ворчанию и торжествующе улыбалась.

Я ничего не знал о прошлом Любы, никогда не расспрашивал ее о нем, но… я не знаю, как тут сказать… я просто догадывался о нем так, как догадываются о запахе букета цветов, рассматривая его фотографию. Жалела ли Люба о чем-нибудь?.. Иногда казалось, что да. Особенно когда Люба задумчиво смотрела на меня своими умными огромными глазами и словно силилась что-то понять, переосмыслить и наконец-то там, внутри самой себя, перестать испытывать темный, безотчетный страх.

Люба была очень красива… Она отлично знала это, и, как я уже говорил, ее взбалмошный, привыкший к безусловному подчинению нрав в наших мелких стычках был способен только на рывок, взрыв, но никогда на долгое сопротивление. А я попросту тянулся к ней, как тянется голодный к пище, и что-то подсказывало мне, что нужно быть крайне осторожным. А может быть, я все-таки действительно хорошо понимал, что играю в какую-то опасную игру, сути которой не ведаю?.. Люба училась в университете на факультете психологии, и я не думаю, что она сама могла бы найти ответ на этот вопрос.

 

После очередной ссоры или моего ночного, и как всегда безуспешного, «штурма», Любочка могла пойти на особо изощренную месть. Местом действия для этой драмы частенько оказывался речной пляж. Мы почти каждый день водили к реке два-три отряда (точнее говоря, две-три группки) весело галдящих пионеров. Река была мелкой, сетка вокруг детского «лягушатника» надежной, а шестеро вожатых могли дать какой-нибудь парочке из своей среды отдохнуть хоть чуть-чуть от неумолчного детского крика, писка и визга. Вот именно тогда, — и только тогда! — то есть на пляже и чуть в стороне от других, Любочка и начинала осознавать свою полную власть надо мной!..

Никогда, ни до ни после, я не встречал более красивого и совершенного тела, чем у Любы. Его профиль можно было нарисовать одной плавной линией — в нем не было ничего лишнего. Это была завораживающая, чарующая и великая красота!..

Наверное, в ту недобрую минуту я представлял собой довольно жалкое зрелище. Один брошенный на полуголое тело Любы взгляд поднимал в моей душе целую бурю: это был и страх, и робкое (но робкое только теперь!) понятно какое желание, и абсолютная уверенность в своей собственной ничтожности, и злая затравленность теленка, вдруг угодившего в колючую чащобу. Я прятал глаза, уходил в воду к детям, но Любочка была везде. Она была рядом со мной, как тень, и в то же время не обращала на меня ни малейшего внимания.

Да, это была жестокость, причем довольно утонченная!.. Я удирал от Любы в дальний конец пляжа, но она находила меня и там. Она ложилась рядом и «открывала собрание» в лице старшей пионервожатой и своего непосредственного подчиненного. Люба рассматривала песок и сухо говорила о мероприятиях, детях и моем педагогическом невежестве. Но это было терпимо только до тех пор, пока Любочка не переворачивалась на спину. Один мой взгляд, брошенный на ее грудь или плоский живот, возводил мою панику в степень истерики. Я был готов бежать куда угодно от жгучего желания, стыда и… от себя самого себя.

«Ну что, съел, да?..» — говорил мне насмешливый взгляд Любочки.

Однажды я не выдержал. Вернувшись с пляжа, я вошел в комнату Любочки и закрыл за собой дверь. Потом я разделся и лег в ее постель. Между делом я пожаловался на то, что у нее маленькое одеяло.

Тем временем Любочка безучастно смотрела в окно и делала вид, что ничего не происходит.

— Иди сюда! — коротко бросил я ей и сам удивился грубости своего, вдруг ставшего низким и хриплым голоса.

Любочка промолчала. Я повторил свои слова, и они снова прозвучали как приказ.

Любочка обернулась и с усмешкой посмотрела на меня. У нее был спокойный, даже холодный взгляд.

— Сначала — замуж! — твердо сказала она.

— Еще что?..

— Мне хватит и того, о чем я только что сказала, — спокойно ответила Любочка. — Кстати, любимый мой, ты — хам и действительно абсолютная свинья.

Я подумал о том, что я наверняка далеко не первый у Любочки… Буду им или уже был? Впрочем, даже это было самым важным! Именно в эту минуту — бесконечно растянутую и злую — я вдруг как никогда раньше близко, до боли соприкоснувшись с этим злом, вдруг понял, что Любочка никогда никого не любила. Там, в ее прошлом мире, любили только ее, и может быть, даже не ее саму, а ее игру в любовь и исполнение чужих желаний. Передо мной стоял совершенно чужой мне человек…

Мы смотрели друг на друга, но встретились глазами только на пару секунд… Нет, все-таки холодная усмешка была не самым главным в глазах Любочки. Да черт бы меня побрал, если я вдруг не прочитал в них некую отстраненность исследователя, склонившегося над микроскопом! Я был только объектом исследования, причем дольно простым, откровенно туповатым и не заслуживающим больше, чем прохладный интерес. Не знаю, была ли моя следующая мысль полным сумасшествием, но я вдруг понял и то, что Люба способна на предательство, и в отличие от меня — теленка! — она способна на него в любую минуту, и это предательство далось бы ей без тени боли. Любе была нужна и интересна только власть над человеком. Ее выгода — ее выигрыш! — всегда была именно эта власть.

До той недоброй минуты я был уверен в том, что не способен на насилие над женщиной и все произошедшее дальше вдруг стало похоже на сон. Я бросился на Любу, и мы упали на пол. Она в кровь расцарапала мне лицо, а я ударил ее. Любочка вырвалась, и если бы не стакан горячего чая, который она швырнула мне в лицо, дело могло принять совсем дурной оборот.

Я пришел в себя только после того, как за моей спиной с грохотом захлопнулась дверь. Мне сильно жгло глаза. Кажется, я ругался. Люба рванула дверь, вышвырнула мою куртку и сказала, чтобы я «больше никогда не приходил к ней».

 

…Так закончились наши отношения. Два дня я и Люба не обращали друг на друга никакого внимания. На утренней пионерской линейке я должен был отдавать Любе — как старшей пионервожатой — рапорт: отряд такой-то, в таком-то количестве построен, ну и так далее. Люба смотрела сквозь меня и едва заметно усмехалась… И ее усмешка была той же, что во время нашей недавней ссоры. Кстати, я тоже не очень-то переживал! Когда вечером, на третий день, в домик Любы направился физрук, я уже был готов смеяться над собственной страстью. В сущности, а чего еще можно было ждать от этой красивой стервы?!.. Она хочет мне отомстить за мою грубость? Но это же глупо! Кстати, я ни разу не сказал Любе, что люблю ее. И, кстати, кого там, собственно говоря, любить-то? Женскую точеную фигурку, отполированную сотней мужских лап?! Я что, и в самом деле такой кретин, который не знает, что представляют собой моральные уродцы из горкома комсомола?!.. «Плавали, знаем!..» Впрочем, не знаем, но все равно слышали про их «шведские семейки». И пошло оно все!..

Короче говоря, у меня было довольно бодрое и жизнелюбивое настроение. А в тот самый вечер я болтал на скамейке с девчонками-вожатыми из «малышового» отряда, и они смеялись до слез. Иногда, совершенно случайно, конечно, я бросал взгляд на ярко освещенное окно Любы. За белой шторкой виднелись две тени. Иногда они соприкасались головами, но тут же одна из них отодвигалась в сторону.

Я с блеском закончил очередной анекдот… Девчонки дружно и звонко засмеялись. Я увидел, как тень Любы привстала и через пару секунд с силой и едва ли не дребезгом захлопнулась форточка в ее окне.

Часам к одиннадцати, уже после пионерского отбоя, в наш лагерь пожаловали так называемые «местные». Это была толпа полупьяных ребят лет двадцати–двадцати пяти. Они отличались не столько осознанной агрессивностью, сколько пустой и бездумной наглостью. Редкие визиты местной шпаны не причиняли никому особых хлопот. «Местные» хорошо понимали, чем могут окончиться для них «шуточки» среди детей, и сами усмиряли своих перебравших спиртного дружков.

Тут нужно заметить, что я не из тех людей, которые верят в собственную крутизну и ищут приключений. Более того, я охотно иду на компромисс почти во всех критических ситуациях, но совсем не потому, что не умею драться. Три года я ходил в боксерскую секцию и исправно колотил «грушу». Боксера из меня не получилось, но я научился не только наносить удары, но держать их.

В тот вечер, к собственному удивлению, я не пошел на компромисс с «местными»… После того как я и нежеланные гости перебросились парой-тройкой, в общем-то, ничего не значащих фраз, началась драка. Теленок исчез... Теленок вдруг превратился в свирепого кабана, и этот кабан пошел напролом. Я не чувствовал боли и я не понимал за что дерусь. Передо мной мелькали полутемные лица, смутные фигуры, а все звуки слились в непонятный гул. Шпана выбрала довольно правильную тактику — меня взяли в круг, то есть «местные» предпочли держаться от меня на расстоянии. О мою голову и плечи сломали пару кольев, но меня боялись! Кроме того, кольцо вокруг меня пусть и медленно, но все-таки редело…

Через несколько минут в центр драки бросилась директор нашего пионерлагеря — дородная, тридцатипятилетняя женщина, которую мы, лагерный молодняк, снисходительно называли «Тетка». «Тетка» смело пустила в ход свои кулаки. Конечно же, никто из «местных» ее не тронул — от «Тетки» бежали как от чумы. Затем появилась милиция… Эти ребята с дубинками всегда и повсюду опаздывали, но только не у нас. Во-первых, среди множества пионерских лагерей можно было познакомиться со смешливой пионервожатой или симпатичной воспитательницей, а во-вторых, пусть и редко, но все-таки продемонстрировать перед ними власть над каким-нибудь простодушным, зазевавшимся хулиганом.

Я на всю жизнь запомнил, как двое ребят в синей милицейской форме обрабатывали дубинками здоровяка в рваной майке. Тот катался по земле, стараясь прикрыть руками голову и благим матом орал, что «первыми начали не они». Но его никто не слушал…

В финале драки, точнее, в окончательном разгроме деморализованной шпаны, приняли участие даже поварихи. «Местных» немного побаивались за их шкодливые проделки и при первой же возможности спешили выказать им свою нелюбовь.

Первой повисла у меня на плечах Любочка… Она же и увела меня к себе. Остывал я медленно, неохотно, и даже когда по телу стал пробегать крупный озноб, я то и дело порывался встать и выйти на улицу.

Любочка вытерла мне лицо и перевязала голову — синяков и шишек было предостаточно. Любочка работала молча, только изредка бросая властные реплики: «Тихо ты, жеребец стоялый!..» или «Я тебя сейчас сама стукну, кабан несчастный!»

Любочка очень сильно боялась, что меня заберут в милицию. Но меня не то что не искали, о моем существовании попросту забыли. Милиционеры грузили шпану в прибывшие на подмогу два «уазика» и жадно поглядывали в сторону кухни. А тем временем наша дородная «Тетка» о чем-то строго выговаривала усатому старшине. Тот скорбно кивал головой и со всем соглашался. После того как старшина согласился со всем на свете, не исключая и того, что он абсолютный болван, ему была вручена сумка с чем-то аппетитно булькающим и пахнущим. Посветлевший старшина заверил «Тетку», что «ничего подобного не повторится», и довольные милиционеры отбыли восвояси.

 

…А Любочка от меня просто сбежала. После того как я вернулся от «Тетки», где со мной была проведена душеспасительная беседа на тему «идиот, ты что, забыл, что здесь дети?!», дверь комнаты Любочки оказалась запертой. Еще не остывший от драки «кабан» мог запросто разнести ее в щепки, но на двери висела записка: «Во-первых, меня нет дома и, во-вторых, пошел к черту, болван! Я же тебе уже сказала, сначала замуж, мой любимый».

Любочка могла прятаться только у своей подруги в соседнем лагере «Прометей». Я недобро хмыкнул и направился прямиком туда…

Дверь мне открыла подружка Любы Таня. Я сразу и довольно безапелляционно потребовал беглянку. Таня попросила подождать меня снаружи. Шел уже первый час ночи, начал накрапывать дождь. Я нервно курил, оглядывался по сторонам, и мне казалось, что сама природа вдруг решила подчеркнуть мою мрачную решительность в достижении желанной цели.

Любочка вышла на крыльцо в довольно бесстыдной ночной рубашке. От нее пахло свежей постелью и еще чем-то очень теплым и дразнящим. Любочка осмотрела меня с нескрываемым любопытством и откроенной насмешкой. Меня едва не передернуло от такого взгляда, и не стоит ли удивляться тому, что я попросту не выдержал подобного издевательства.

— Слушай ты, стерва, — сказал я, протягивая Любочке ее же собственную записку. — Ты хоть раз в жизни была замужем?

— А зачем?.. — по прежнему улыбаясь, спросила она.

— Затем, что никому ты не нужна!

Любочка засмеялась. Она хохотала так искренне, что я был готов снова броситься в драку. Но Любочка вдруг приникла ко мне всем телом и поцеловала в щеку, а потом в шею. Когда смех окончательно стих, она тихо шепнула мне на ухо: «Не будь идиотом! Ладно, мне тебя жалко и я согласна. Но завтра, понимаешь?.. Завтра!»

Она посмотрела мне в глаза. Глаза были огромными, близкими и сияющими.

— Завтра, завтра!.. — повторила Любочка. — Сегодня нельзя, любимый. И, пожалуйста, поверь мне, я не вру…

Любочка выскользнула из моих медвежьих объятий и повела меня за собой. В комнате, несмотря на протесты Тани, моя физиономия и плечи подверглись еще одному тщательному осмотру и перевязке по мере надобности. Потом меня безжалостно выставили за дверь, причем в этом приняла веселое участие и сама хозяйка комнаты.

Немного послонявшись по лагерю и наконец-то поняв, что приключения окончились, я поплелся в свою комнату…

Ночью я долго не мог уснуть и долго смотрел на полную луну. Нет, я не верил Любочке!.. Образно говоря, ее обещание было похоже на витрину магазина за толстым, бронебойным стеклом. Вас интересуют наши товары, товарищ покупатель?.. Ну так купите же их завтра! Но какое может быть завтра, если ты отлично понимаешь, что денег на вон то простенькое, но по твоим-то финансовым возможностям очень даже шикарное, колечко для невесты не будет не только завтра, но и вообще никогда?!..

Мне врезалась в память моя собственная мысль: «Я не люблю интриги мадридского двора!.. Я честный и порядочный теленок с большим сердцем. А меня тянут на “мадридский двор” с таким упорством, что я начинаю подумывать, уж не скотобойня ли это?!»

Впрочем, уснул я все-таки с мыслью, которая начиналась с «значит, завтра...»

 

…Я был прав в своих сомнениях — «завтра» так и не пришло. Наши отношения с Любочкой были закончены, и на этот раз, по взаимному и молчаливому согласию сторон, окончательно. Если раньше Любочка была всегда рядом со мной после любой ссоры, то теперь она просто исчезла. Нет, разумеется, Люба никуда не уехала. Но наши с ней встречи на территории пионерского лагеря вдруг стали носить эпизодический и очень краткий характер — такой, что, честное слово, лицо незнакомца на улице могло бы подарить больше радости, чем наши безразличные физиономии. Спектакль был закончен. И, наверное, именно в таких случаях подуставшие к финалу актеры поднимают руки и с некоторым облегчением коротко говорят: «Вот и все!..»

Я страдал?.. Нет! Я даже не чувствовал себя обманутым и уж тем более простофилей или доверчивым глупцом. Монолог, который звучал во мне, я мог бы выразить следующими словами: «Да уж действительно, к черту все!.. Я устал от выкрутасов Любочки больше, чем от проделок самого оголтелого пионера-проходимца Мишки Егорова. Жениться на такой стерве, это все равно что спать в обнимку с ядерной бомбой. Не успеешь оглянуться, как она окажется в постели с другим. Любочка наверняка будет рассказывать ему обо мне всякие пошлости. О-о-о!.. Все будет выглядеть как личная жизнь королевы. Королева — увы! — успела вступить в династический брак, и она, как вы уже успели заметить, очень несчастна. Ах, пожалейте ее, сэр!.. Почему вы так робки? Смелее! Вас ждет не такая трудная победа. Тьфу, черт!.. Да пусть провалятся все бабы на свете!..»

Время шло, и о попытке примирения с Любочкой не могло быть и речи. Иногда, натолкнувшись взглядом на ее хмурое лицо, я спрашивал себя: а что бы получилось, если бы я вдруг действительно сошел с ума и решил помириться с ней?.. Ответ напрашивался сам собой: Люба просто-напросто расхохоталась бы мне в лицо, и я наверняка снова полез с ней в драку. Здесь я с облегчением вздыхал и искренне пытался выбросить из головы все мысли о Любочке. Но одна мысль все-таки оставалась — я не без удовольствия замечал, что день ото дня красивое лицо Любочки становится все более и более мрачным…

 

До конца последнего потока оставалось чуть более недели. Руководство пионерского лагеря решило блеснуть перед визитом наших шефов — высокого заводского начальства механического завода. После некоторых размышлений было решено поставить детский спектакль на революционную тему…

Тут стоит рассказать об одном мальчике из моего отряда. Его звали Сережа, это был полный, спокойный мальчик, лишенный какого-либо эмоционального восприятия нашего солнечного и, в общем-то, довольно веселого мира. Речь Сережи была тихой, вкрадчивой, он словно пережевывал слова и находил в них какой-то особенный, одному ему понятный вкус и смысл. Этот странный мальчик ни с кем не ссорился и не дрался, он был всегда одинок, но настораживало не его одиночество, а то, что он совсем не тяготится им. Спорить с Сережей было не то что трудно, а практически невозможно. Мягко улыбаясь, он согласно кивал в ответ головой и как по полочкам раскладывал ваши аргументы, ну, допустим, «за». Потом он излагал свои доводы «против». Возражать ему было бесполезно, операция с разложением по полочкам повторялась (по-моему, этих полочек у юного поклонника ортодоксальной логики было бесчисленное множество), и вы опять налетали головой на каменную стену. Весь парадокс состоял в том, что логические доводы мальчика были, мягко говоря, не очень убедительны, а порой откровенно неумны. Но поражало его лицо!.. Оно не выражало ничего кроме спокойной самоудовлетворенности. Сереже было глубоко безразлично, продолжите ли вы беседу с ним или поспешите ретироваться. Эмоциональная подоплека спорного вопроса (ну ведь взялся же откуда-то этот вопрос, черт бы его побрал?!) совершенно не интересовали мальчика. Короче говоря, Сережа был хроническим победителем, и, не скрою, я всегда с удовольствием обыгрывал его в шахматы. Но однажды я проиграл… Разбор шахматной партии привел меня в ужас: оказывается, я должен был проиграть эту партию, едва сделав первый ход!..

Так вот, пионер Сережа написал пьесу про «комиссаров в черных кожаных тужурках». Я не помню точно содержания пьесы, но, кажется, красные командиры то и дело расстреливали врагов революции по ходу ее действия, а потом долго и напыщенно говорили о революционной законности и справедливости.

Любочка, как старшая пионервожатая, взялась за техническое обеспечение спектакля. Она привезла из города куртку из «чертовой кожи» и очень похожий на настоящий маузер. Ставить пьесу было, конечно же, поручено мне, как самому низшему «руководящему звену», обладающему минимумом педагогических познаний.

Да-да, я все-таки не был строгим начальником!.. Дети весело бегали по сцене и, едва взяв в руки тетрадку с текстом своей роли, тут же норовили стукнуть ей по голове своего соседа. Только один Сережа — автор спектакля, — как сфинкс, сидел в первом зрительском ряду и снисходительно улыбался, поглядывая на играющих ровесников.

Особой популярностью у подрастающего поколения пользовались овеянные легендарной славой черная комиссарская куртка и маузер. Маузер был тяжел (его создатель ухитрился залить в деревянную рукоятку свинец) и прекрасен. Стоило нажать на его курок, и он издавал резкий щелчок.

В конце концов, веселая возня и борьба за обладание «революционным» оружием истощили мое терпение. Я поспешил установить некое подобие порядка, и мы приступили к репетиции. Диалоги разучивались по ходу действия. Но уже скоро я вынужден был прекратить наш театральный урок, потому что наш главный герой — облаченный в черную куртку Петя Иваницкий — то и дело направлял оружие на своих ближних. Он совсем не считался с тем, «свой» ли перед ним, или «беляк», и постоянно издавал победоносное «бах-бах!..» Веселый и добрый Петя, став комиссаром, вдруг почему-то стал испытывать страстное и парадоксальное желание пристрелить любого из своих многочисленных друзей.

К явному неудовольствию Пети я заменил его другим. Этот другой, не менее веселый и подвижный, конопатый Сашка, едва почувствовав на своих плечах «груз революционной ответственности» в виде черной куртки из «чертовой кожи», не менее рьяно взялся за «уничтожение» своих ближних. Не предусмотренное сценарием «бах-бах!» то и дело прерывало действие. Я снова вмешался. На этот раз «революционная» куртка была предложена анемичной худенькой и скромной до слез Анечке. К моему безмерному удивлению, облаченная в «чертову кожу», Анечка тут же «пристрелила» Петьку и Сашку. Девочка победоносно улыбнулась и дунула в ствол маузера.

За один час я сменил пятерых «комиссаров», но все было без толку. Куртка из чертовой кожи каким-то магическим образом превращала веселых, добрых и смешливых детей в хладнокровных карателей. Конечно же, это была только игра… Но ее действие повторялось с механическим постоянством маятника, и мне стало немного страшно. Вразумить и наставить детей на путь истинный не смогли даже подзатыльники. Я ругался и топал ногами…

Неожиданно сзади, за моей спиной, раздалось очередное громкое «бах!». Дети громко рассмеялась. Я оглянулся… Очередной «комиссар», виновато улыбаясь, смотрел на меня наивными васильковыми глазами. Понимаете?.. Меня больше не было. Я — руководитель этого балагана и безусловный авторитет — был «убит» очередным «комиссаром»!

Мой крик был похож на вопль. Я вытряхнул «комиссара» из куртки и послал всех к черту. Дети охотно разбежались в разные стороны. Лишь автор спектакля Сережа, сохраняя неизменное чувство собственного достоинства, направился медленным шагом в сторону кухни. Юному дарованию требовались дополнительные калории, а толстые поварихи никогда не отказывали ему в горке макарон, украшенной сверху парой котлет. Сережин классический ум вызывал у работниц кухни некое двоякое и парадоксальное чувство, это было уважение и жалость.

Только тут я заметил Любочку. Она стояла внизу, немного в стороне от сцены, и смотрела на меня с холодным любопытством.

— Ты просто дурак! — громко сказала она.

Я обозвал Любочку хладнокровной стервой.

— Импотент и сволочь! — быстро ответила Любочка.

У нее побледнели губы, а глаза стали глубокими, как темные осенние озера.

Разумеется, я не был импотентом. Может быть, во мне было больше физических сил и желания, чем у кого бы то ни было. Но я всегда жалел Любочку и не хотел оскорбить ее. Я жалел ее по-детски наивно и так искренне, как никого еще. Все мои притязания на близость с ней были, конечно же, просто смешны. Почему?.. Да потому что я хотел чего-то несоизмеримо большего. Закомплексованный дурак!..

Я еще обозвал Любочку «холодной гадюкой» и запустил в нее курткой. Следом полетел маузер.

Любочка подняла куртку и набросила ее себе на плечи. Я не видел ее лица. Она отвернулась и пошла прочь. Она шла медленно, словно раздумывала о чем-то. Потом резко оглянулась и вскинула маузер…

Между нами было не меньше двадцати метров. Но мне вдруг показалось, что темный ствол маузера всплыл буквально возле моего лица. Там, за ним, я увидел прищуренный темный глаз с длинными иглами ресниц.

— Сам ты гад!.. — тихо и с ненавистью сказала Любочка.

Я, как завороженный, смотрел на ствол маузера и неожиданно понял, что сейчас умру. Это было секундное сумасшествие, но оно было настолько реально, что меня охватил животный ужас. Я попятился и опрокинул стул…

— Гад! — повторила Любочка.

Сухо щелкнул курок… Темнота в стволе маузера ожила. Темнота бросилась на меня, и меня не стало… Не стало только на одно мгновение, а потом в глаза брызнул нестерпимый солнечный свет. Отдаленно это чем-то напоминало состояние человека вынырнувшего с большой глубины.

...Любочка стояла, опустив маузер, и смотрела на меня полными ужаса глазами. Когда я с руганью срывал с нее куртку, я вдруг почувствовал, как бессильны и вялы ее руки, а сама она едва держится на ногах.

Я не помню, что я говорил Любочке, но не думаю, что это помнит и она. Все происходило как в тумане. Я выбросил в кусты маузер и куртку и ушел…

 

Любочка пришла ко мне после отбоя. Я лежал, отвернувшись к стене, и обводил пальцем большую розу на обоях. Любочка села на кровать и погладила меня по голове. Я молчал.

Любочка тихо засмеялась и нагнулась ко мне.

— Слушай, кабанчик, перестань злиться, пожалуйста, — как никогда ласково шепнула она. — Кстати, я не сержусь на тебя уже целых три часа!

Слова Любочки были настолько веселы, обыденны и глупы, что я не выдержал и грубо оттолкнул ее. Если бы она встала и ушла, я побежал бы за ней следом. Но не думаю, что я стал бы умолять ее остаться со мной, рухнув перед ней на колени, или вдруг меня потянуло на какой-либо горячечный монолог, полный мольбы и самоунижения. Совсем нет, я бы просто взял ее на руки и никуда не отпустил. Поэтому я смело оттолкнул ее еще раз.

Любочка не перестала смеяться. Ее руки гладили меня по голове, плечам, груди, животу... Руки были настолько бесстыдными и горячими, что я чуть было не заржал от охватившего меня желания.

— Пошли со мной, лодырь толстый! — сквозь тихие слезы и смех шептала Любочка. — Ты же знаешь, что я ни за что не уйду, и только поэтому издеваешься. Я убью тебя когда-нибудь!.. Сволочь, гад!.. Ты же мне каждую ночь снишься. Вчера отравиться хотела... А потом думаю, а ты-то как без меня?.. Ты же пропадешь! Тебя же каждую минуту, каждую секундочку любить надо. Любить так, чтобы ты сам себя забыл, чтобы ты в белый и чистый лист превратился, а потом вдруг взглянул на самого себя и понял, какой же ты болван на самом деле. Я докажу тебе это... Пойдем ко мне, и я загрызу тебя, теленочек. Миленький мой, солнышко мое!.. Ведь таких, как я, не бросают. Бросаю всегда я, и никогда меня. Что ты без меня?.. Да ничто!.. Ноль без палочки. Но ты постоянно что-то корчишь из себя. Но если ты скажешь мне умереть, я умру за тебя с великой радостью. Я отдам тебе все и ничего не попрошу взамен. Кстати, если ты сейчас же не встанешь, я откушу тебе ухо!..

Смешно!.. Слова Любочки вызывали во мне то ли действительную обиду, то ли я просто изображал что-то похожее на нее. Смешно!.. Я был готов легко забыть настоящую обиду и выставить напоказ мнимую. Это была игра, но игра странная: порой она была похожа на что-то светлое и доброе, порой снова и неожиданно становилась опасной и жестокой. Словно мы шли, взявшись за руки, над бездной…

Скоро наша тихая возня и смех вызвали недовольное ворчание моего соседа по комнате. Мы притихли, но не больше чем на полминуты. Я попытался поцеловать Любочку, но Любочка отстранялась и дразнила меня. Возня возобновилась с новой силой, и на этот раз что-то шептал уже я…

Мы пошли к Любочке... Первый раз все произошло глупо и неумело. Потом мы лежали, прижавшись друг к другу, и смотрели на темный ночной дождь за окном. Наверное, это было похоже на изгнание из рая. Вокруг нас был огромный мир, но он был пуст, и в нем существовали только мы.

То первое, неумелое и животное, не разрушило нас… Страсть то вспыхивала с новой силой, то уходила после полного опустошения, но уже существовало еще что-то огромное, что было несоизмеримо выше и важнее этой страсти.

Дождь кончился... Мы лежали и молча смотрели друг на друга. В глазах Любы было столько любви, нежности, чувства вины и огромной радости, что это просто не могло не вызывать улыбки. Я не знаю, как я сам выглядел в ту минуту, не знаю, как я смотрел на Любочку, но она вдруг рассмеялась и сказала: «Боже мой, Боже мой, да какой же ты еще теленочек!» Она гладила меня по голове, смеялась, целовала мои глаза, и я действительно чувствовал себя последним дураком, озабоченным лишь одной страстью. Когда спадала очередная волна, я искал носом плечо Любы, натыкался на него и замирал. Волосы Любы пахли волшебным, а теплая кожа немножко духами и еще чем-то теплым и совсем-совсем родным. Мне еще никогда не было так хорошо и спокойно на душе. Лишь где-то там, в самой ее глубине, тлело едва ощутимое чувство вины. Чувство вины не перед Любочкой, а... я даже не знаю, как толком объяснить его… это чувство было похоже на прощание. Оно не вызывало боли. Я знал, что это чувство уйдет, что оно не останется со мной навсегда… Это было прощание с детством.

 

Утром я сжег куртку из чертовой кожи. Я думал о том, насколько хрупок человеческий мир: как ветки, которые я ломал для костра, — и я никак не мог понять, почему человек так беззащитен!.. Нет, не слаб, а именно беззащитен. Человек может казаться сильным другим людям, самому себе, но так ли много все это значит?.. Наверное, человек похож на крохотный росток. Росток может проломить асфальт, но в то же самое время его легко растоптать. Я ничего не понимал. Я не понимал, что может защитить нас от той же куртки из «чертовой кожи». А ведь она, эта чертова куртка, была значительно страшнее любой внешней силы, потому что она разрушала изнутри. Человек в куртке из «чертовой кожи» становился другим человеком, если оставался им вообще...

Бледная Любочка сидела рядом и смотрела на огонь опустошенными, но в тоже время удивительно светлыми глазами.

Когда пламя костра опало, когда от куртки остался только черный пепел, похожий на растекшуюся смолу, Людочка тихо сказала:

— Будь она трижды проклята!

 

С тех пор мы больше никогда не расставались. Я учился в институте на дневном отделении, Любочка — на заочном в университете. Если бы я тоже перевелся на заочное, мне пришлось бы пойти в армию на два года. Но финансовых проблем у нас не было. Летом я ездил в стройотряд, а в остальное время подрабатывал грузчиком в местном магазине или разгружал вагоны. Оставаясь студентом, я зарабатывал в год больше высококвалифицированного рабочего. Теленок превратился в работящего упрямого быка, и бык неторопливо потащил свой воз. Мы начали строить наш дом... Через два года у нас родился Сережа, еще через три — Олечка.

Как-то раз Люба — то ли в шутку, то ли в серьез — сказала мне, что больше всего она любит меня, когда я прихожу домой усталым после работы.

Я сказал, что я не прихожу, а «еле-еле приплетаюсь».

— Тем более!.. — засмеялась Люба. — И тогда я готова сдувать с тебя пылинки, вымыть в ванне, накормить… Впрочем, даже не так! Я готова раствориться в тебе без остатка, лишь бы тебе было хорошо!

Уже теперь, вспоминая нашу жизнь, я могу вспомнить не так уж много. Прошлое обладает одним удивительным свойством — оно похоже на нить, пальцы скользят по ней, ты чувствуешь ее, но узелки на ней все-таки довольно редки…

Мы любили бродить с Любочкой по пустым вечерним улицам после дождя. Я что-нибудь рассказывал ей, например, о том, что случилось вчера-позавчера, а она улыбалась и слушала. Я окончательно потерял свою способность к отвлеченному философствованию, а если учесть, что я не умею рассказывать нудно и скучно, не удивительно, что Любочка часто смеялась. Когда я переставал жестикулировать и на минуту замолкал, она брала меня под руку и спрашивала:

— Нет, скажи, ты сам это только что придумал или это было на самом деле?..

Ну, может быть, и придумал… Только совсем чуть-чуть. Жизнь удивительная штука, и если присмотреться к ней повнимательнее, то, честное слово, в ней можно найти массу забавного.

У нас было мало друзей, потому что сама Любочка была непростым человеком… Она легко могла найти общий язык с каждым, но вежливая холодность и вопрос в глазах: «А кто ты на самом деле?..» — не давали никому подойти к ней достаточно близко. Дать корректный и вежливый отпор она могла любому человеку. Исключение представляла только ее двоюродная сестра Настя. Настя была на десять лет моложе Любочки и там, в далеком детстве, в деревне у бабушки, старшая сестра когда-то воспитывала крохотную девочку, похожую на гриб-боровик. Когда они стояли у реки, «гриб-боровик» обхватывала ногу сестры и со страхом смотрела на темную воду... Рассказывая о своей сестре, Любочка всегда улыбалась.

Личная жизнь Насти не сложилась. Она очень болезненно переживала развод с мужем и некоторое время жила у нас. Она помогала Любе по хозяйству, смотрела за детьми и успела здорово подружиться с ними. Даже после того как Насте все-таки удалось решить свой «квартирный вопрос», она была в нашем доме самым частым и желанным гостем.

Удивительно, но наши отношения с Любочкой никогда не заходили в тупик. Практически мы никогда не ссорились, и я не знаю, почему так получалось. Между нами словно существовала какая-то непреодолимая преграда, но это была не холодная отстраненность, а что-то другое, гораздо более сложное. Иными словами, я очень хорошо знал характер Любочки, ее привычки и наклонности, но все-таки это было чисто внешнее знание, и я не мог сказать, что знаю ее всю, до конца... И я никогда не трогал эту тайну.

 

Однажды я изменил Любочке. Все произошло настолько просто, что я и сам толком не понял сути случившегося. Люба тогда уехала в Москву по своим академическим делам, а я остался с детьми. А потом... А потом работящий «бык» решил сходить на соседнее поле, где пасутся пышнотелые чужие «коровки». Я сказал «однажды», но точнее говоря, мой загул продолжался около недели и совсем не с одной женщиной. А все случившиеся слилось для меня во что-то общее, слепящее сознание, но, даже признаваясь перед самим собой в дурном поступке, я называл это «один раз».

Люба поняла все, как только вернулась домой… Я не знал, куда деть глаза, и сбежал на кухню. Люба не пыталась со мной заговорить. Она разбирала привезенный из Москвы чемодан с детскими вещами и выговаривала Сереже и Олечке за то, что они плохо слушали отца.

Уже поздно вечером я подошел к Любе, тронул ее за руку и уже открыл было рот… Но вдруг увидел ее глаза. В них было столько ненависти, что я отшатнулся в сторону.

До двенадцати ночи я выкурил пачку сигарет и только потом решился заглянуть в спальню. Люба лежала и смотрела в потолок. Уголок одеяла был приглашающе откинут в сторону. Я быстро разделся и лег...

Да черт бы побрал всех мужиков на свете!.. Я не испытывал по отношению к самому себе ни малейшего стыда. Ну, мол, случилось... Ну и что? Подумаешь, трагедия какая! Но мне было до боли жалко Любочку. Только ее одну!.. Эта боль прожигала до костей. Я ворочался с боку на бок и вздыхал. Любочка лежала тихо и не смотрела в мою сторону. Мне очень хотелось выговориться, покаяться, как бы ложно не звучало это покаяние, и тем облегчить свою собственную, уже нестерпимую вину, лишенную стыда. Но я понимал, что вряд ли от этого станет легче Любочке. И я тоже молчал...

Время текло медленно и мучительно. Я вдруг вспомнил женские тела, нежный чужой шепот на ухо и содрогнулся от всепоглощающей страсти и ощущения собственной мерзости и полной незащищенности.

«Все смешалось в доме Облонских»!..

Я забылся в кошмарном сне только под утро и проснулся как после похмелья. Любочка была рядом. Она смотрела на меня и чему-то улыбалась.

— Давай я уйду от тебя?.. — спросила она.

Вопрос показался мне настолько нелепым и диким, словно Люба стояла на другом краю пропасти, но даже если бы это и было так, я бы бросился к ней не раздумывая!

Я обнял Любу и сказал:

— Ага, уходи!..

И меня одолевала почти детская радость, что моя Любочка, мое солнышко, моя лисичка, снова со мной.

Смешно!.. Все произошедшее ни капли не изменило меня. Например, когда мы бывали с Любочкой на пляже, я никак не мог отделаться от вполне определенных мыслей и желаний, глядя на почти голые женские тела. Смешно!.. Любочка, моя самая-самая очаровательная, самая прекрасная Любочка, которую я ни за что не променял бы на всех женщин на свете, была рядом со мной... И она тихо смеялась. Иногда она предлагала мне обратить внимание на какую-нибудь особенно стройную дамочку. Я падал лицом в песок и ругался. Работящий бык был прощен, но первое время над ним потешались без всякого стеснения... Наверное, мужская страсть похожа на волну. Тебя приподнимет вверх, ты теряешь опору под ногами и тебя несет куда-то помимо собственной воли.

Господи, прости меня, дурака!

Когда мы возвращались с пляжа, я не отпускал от себя Любочку по нескольку часов. И только в конец опустошенным, валился рядом с ней.

Любочка ворошила мои волосы и улыбалась.

— Слышь, донжуан...

— Что?

— А давай мы тебе цепь бычью купим?.. Говорят, кое-кому помогает.

Я больше не изменял Любочке. Может быть, где-то там, в самом темном уголке души, я даже жалел о своей излишней порядочности, но со мной рядом всегда была моя Любочка...

 

Как-то раз я нашел на ее столе книги, которые никогда не встречал раньше. Это были писания святых отцов на греческом и латыни. Люба в совершенстве знала оба эти языка. Я задумчиво листал толстый древний фолиант и не заметил, как вошла Люба.

— Нравится?.. — улыбнувшись, спросила она.

Я сказал, что даже для профессионального психолога это слишком круто. Тогда Люба писала диссертацию на какую-то очень сложную тему, сути которой я не понимал.

— Видишь ли, в чем дело, родной мой... — Люба неспешно села и прежде чем продолжить, долго смотрела в окно. — Ты держишь в руках не совсем обычную книгу. Иногда мне кажется, что они вырывают из них по одному листу и пишут с него толстые докторские диссертации. Правда, при этом они меняют вечное «Бог» на земное «человек».

Я поинтересовался, кто это «они».

Люба улыбнулась в ответ:

— Тебе пока рано об этом знать… Впрочем, дело даже не в твоем возрасте, а в том, что ты все еще склонен к отвлеченной софистике. Да-да, и не спорь, пожалуйста!.. А пока запомни только одну старую истину «Знание о знании есть знание, а знание о любви — ничто».

 

Дни текли за днями и ничто не предвещало беды… А потом произошло то, чего я боялся больше всего на свете — Люба умерла. Она возвращалась с работы одна, и на нее напали два пьяных выродка. Любу дважды ударили ножом в живот…

Люба лежала в реанимационной палате больницы «скорой помощи» и медленно, мучительно умирала. Мир сузился для меня до двух взаимоисключающих чувств: животной ненависти и страха. Сидя у постели Любы, я боялся взглянуть на ее лицо. Я боялся увидеть ее другой — уходящей от меня... И я гнал этот страх. Так исчез теленок, уже давно превратившийся в работящего быка, и вместо него появился зверь, зверь, не знающий и не желающий знать ни намека на пощаду. Я хотел только одного: найти ее убийц. Моя бездумная драка с местными ребятами в пионерском лагере была только бледной тенью моей теперешней ненависти, потому что теперешний зверь внутри меня был другим — хитрым, расчетливым и хладнокровным. Зверь мог терпеливо ждать, улыбаться и даже болтать о пустяках. Он предложил немалые деньги местной шпане и уголовным авторитетам, если они помогут отыскать ему двух парней, один из которых одет в тяжелую, немного старомодную куртку из грубо выделанной «чертовой кожи». Если бы я нашел этих подонков раньше милиции, у них не было бы ни одного шанса на легкую смерть.

Меня гнала вперед ненависть примерно так же, как гонит вперед жажда умирающего в пустыне. Наш знакомый майор милиции Сашка Спесивцев чувствовал это и пытался меня остановить. Я молча выслушал его и не стал возражать. Потом, я думаю, не без участия Сашки, со мной пытался договориться местный уголовный авторитет — те двое бандитов были обычными отморозками и у них были счеты с уголовной средой. В сущности, они были обречены и без меня. Но я опять молчал...

Меня позвала к себе Любочка. Она сильно похудела и осунулась. Я сел рядом...

— Ну, как ты?.. — улыбнувшись, спросила Люба.

Врачи сделали ей сильный обезболивающий укол, и она страдала уже не умирающим телом, а сердцем и душой.

Я молчал.

— Глупенький!.. — Любочка рассмеялась. — Ах, какой же ты глупенький!.. Посмотри на меня, однолюб ты мой... Не бойся.

Я не мог выполнить просьбу Любочки. Это был уже не страх, а какой-то отчаянный и яростный протест против смерти. Любочка, моя Любочка, которая стала уже частью не то что моей жизни, а меня самого, уходила...

— Ты знаешь, а я ведь всегда очень сильно боялась тебя, — по-прежнему улыбаясь, сказала Любочка. — Странно, правда?.. А теперь я расскажу, почему я полюбила тебя... — она замолчала и тронула меня за руку. — Ты поймешь, ты должен понять, потому что от этого очень много зависит.

Теперь слушай... Я благодарна тебе за то, что ты не стал богатым и у тебя не поехала крыша от изобилия денег. Я благодарна тебе за то, что ты всегда защищал меня от нищеты, и я так и не узнала, что такое бедность... А еще я благодарна тебе за то, что ты никогда не ходил передо мной в семейных трусах, зевая и почесывая волосатое брюхо... — Люба снова улыбнулась. — Помнишь наш пионерский лагерь?.. Ты был тогда прав, я была самой отчаянной стервой... Прости, но это жизнь. Она казалась огромной, и я хотела взять от нее все.

Тебя я увидела раньше, чем мы познакомились... Ты со своим другом брал направление в лагерь в райкоме комсомола. Я уже знала, что мне предстоит поехать туда же. Не обольщайся, очаровательный мой!.. Тогда ты не произвел на меня никакого впечатления.

Второй раз я увидела тебя уже на вокзале. Ты сидел на скамейке и ел пирожки... Познакомиться с кем бы то ни было для меня никогда не составляло труда. Я не люблю скучать в дороге... Но вдруг я поймала себя на мысли, что мне очень интересно смотреть на тебя издали. И я никак не могла понять, почему мне это интересно.

Ты закончил с пирожками и осмотрелся по сторонам. Знаешь, что меня больше всего поразило в твоих глазах?.. Чувство какого-то удивительно светлого покоя…. Оно было настолько огромным и теплым, что я улыбнулась помимо воли. Я вдруг поняла, точнее, приняла и почувствовала сама, как тебе уютно и безмятежно на душе. И это был целый мир!.. Мир огромный, до пронзительности живой и полный тайн, как в детской сказке... Смешно!.. Я вдруг поняла, что все вокруг меня — стены вокзала, спешащие куда-то люди — и то, что во мне самой — моя память, желания и даже мое собственное я — уже не имеют никакого значения. Я словно держала твой мир на своей ладони и, очарованная, любовалась им. Конечно же, это было полное безумие, но оно… я не знаю, как сказать… Я просто не могла оторваться от него! Правда, сам ты был мне не очень-то интересен... Да, я радовалась вместе с тобой, но совсем, ни капельки не жалела тебя... Я радовалась, как вор, который рассматривает чужую жемчужину, ту, которую он собирается украсть. Уже тогда я решила закружить тебе голову. Очередное маленькое приключение могло оказаться довольно забавным и жестоким.

Я так и не подошла к тебе на вокзале… Мне нужно было подготовиться и разыграть маленький спектакль. И все прошло отлично! В первый вечер ты послушно пошел за мной. Ты молчал, а я говорила, всеми силами пытаясь околдовать тебя. Я была просто в ударе, правда?.. Потом ты полез со своими дурацкими и неумелыми поцелуями... Помнишь, как я расхохоталась?.. Я взяла тебя за уши и поцеловала в нос. Именно так, чтобы ты обиделся и понял, кто у нас главный. Но я никогда бы не подумала, что ты такой сильный... Как медведь! Ты целовал меня силой, а во мне горело только одно женское и кошачье желание — до крови расцарапать тебе лицо. А потом я просто испугалась, что ты задушишь меня. Драку с тобой пришлось отложить...

Ночью мне пришла в голову мысль: а может быть, выйти замуж за этого дурачка?.. Я рассуждала следующим образом: он неплохой парень, и если не забывать вовремя дурить ему голову, то из него может выйти преданный муж. Ты ведь и в самом деле однолюб, правда, солнышко мое?.. Но о своей преданности я совсем не думала... Мне было уже за двадцать, и я понимала, что пора бы, наконец, прибиться к какой-нибудь конкретной и домашней постели.

Позже, через день или два, я снова испугалась тебя и уже по-настоящему. Я вдруг поняла, что, имея над тобой чудовищную власть, в сущности, я не имею никакой. Я могла заставить тебя нервничать, могла заставить пойти за собой куда угодно, могла заставить ревновать до безумия, но ты... Непрошибаемый мой, какая чудесная сила хранила тебя от моих колдовских чар?! Ты оказался сильнее меня, и я никак не могла понять почему. Ведь тот мир, тот чудесный покой, та светлая жемчужинка внутри тебя, все то, чем я любовалась там, на вокзале, были так беззащитны!..

Уже через неделю я была готова забраться к тебе в постель и пустить в ход свой последний козырь. Но как ты тащил меня туда!.. Прости меня, любимый, но так не ведут себя даже с куклой. Это было просто хамство с твоей стороны, пусть беззлобное, наивное, но все-таки хамство. И я была зла как сто чертей, ведь я уже окончательно решила выйти за тебя замуж... Я помню, как после ссоры ты ложился в мою постель и отворачивался к стене... А мне вдруг становилось так спокойно и легко, что я готова была ходить на цыпочках, лишь бы ты уснул. Наивно как, Боже!.. Конечно же, я знала, что подушка пахнет моими волосами... Но на что я надеялась? На чудо, наверное... И я была готова плакать от ощущения огромного, но минутного счастья и самой обыкновенной злости и бессилия. Ты дарил мне только частичку... Часть жемчужинки. И не больше.

Ты ведь тоже боялся меня, правда?.. Ты все-таки догадался, что я собой представляю на самом деле. Ты не верил мне и правильно делал. Как же меня всегда бесило, что ты бережешь себя!.. Но как бережешь, Боже!.. И ты ли берег себя?! Нет, не ты!.. Другое, иное!.. Это иное заставляло тебя совершать неумелые и грубые поступки и отталкивало тебя от зла.

И тем не менее твоя судьба решилась без твоего участия. Она решилась еще там, на вокзале... И ты не знал, что твоя судьба уже решена, потому что я согласилась бы сто раз умереть, но только не отпустить тебя!.. — Любочка замолчала, собираясь с силами, которых у нее оставалось уже совсем немного. — Когда судьба человека решается без его участия, это может показаться несправедливым. Но, может быть, высшая справедливость как раз в этом и заключается, что человек в итоге получает то, что заслужил благодаря тому, что там, внутри его самого. Кто может сам сделать себя счастливым? Никто!.. Как можно создать то, чего не знаешь?.. Именно сейчас, как никогда раньше, я понимаю, что прожила с тобой всю жизнь в небесной радости и самом обыкновенном страхе. Спасибо тебе.… И именно сейчас я понимаю, что любовь и страх неразделимы. Они чужды друг другу, непримиримо враждебны, но неразделимы... Чистого счастья, лишенного страха, нет. Счастья не может быть в безумии разума, обожравшегося анальгином, разума, лишенного понятия боли... А я всегда боялась потерять тебя... — Любочка снова замолчала и закрыла глаза. — Подожди!.. Подожди, не перебивай меня!.. Теперь я хочу сказать о главном. Помнишь ту куртку из «чертовой кожи»? Я часто вспоминала ее... И я всегда думала, что подобное зло — виртуально. Но, оказывается, оно может взять в руки нож... Черная куртка из «чертовой кожи» снова догнала меня, но она была уже не на моих плечах... Я помню лица этих зверей, но они уже там... Далеко. Они ушли, как в бездну... Поэтому не трогай их! Я знаю тебя и говорю тебе еще раз, не трогай их!.. Видишь, я даже не говорю тебе о детях... Потому что если ты станешь другим, если ты сам наденешь «чертову кожу», ты не принесешь Сереже и Олечке ничего кроме несчастья и зла... — Любочке стало трудно дышать. Она силилась улыбнуться, но уже не могла этого сделать. — Поцелуй меня, однолюб мой, и уходи... Теперь мне нужно побыть одной. И не бойся за меня, мне совсем не страшно... Уходи!

Но я не мог уйти. Я стоял в коридоре и ждал… Потом я вернулся. Любочка была без сознания. Я сел рядом и вдруг понял, что тот зверь, который жил внутри меня, уже ушел. Вокруг была только ошеломляющая пустота и боль…

 

Любочка умерла рано утром. Тех двоих подонков милиция нашла через два дня. Через полгода одного из них зарезали в тюрьме, а второй умер от саркомы, так и не выйдя из следственного изолятора.

Я жил словно в тумане... Если бы не дети, не знаю, чем для меня могли бы кончиться эти муки. Сережа все дни проводил рядом со мной, а крохотная Олечка с взрослой серьезностью хлопотала по хозяйству. Ей часто помогала Настя. Дети спали со мной в одной комнате, и мы гуляли на улице только втроем...

Поминки на сороковой дней готовила Настя. Я почти не видел ее… Впрочем, я мало обращал внимания и на других гостей. Я был болен, но совсем не чувствовал своей болезни. Там, внутри меня, не было ничего кроме ужаса и тошноты...

Когда гости разошлись, я долго сидел на кухне и смотрел в окно. Потом пришла Настя. Она сказала, что я почти ничего не ел, и долго стояла рядом, не решаясь продолжить разговор. Я по-прежнему молчал…

— Вот, — сказала Настя, протягивая мне конверт. — Это тебе...

Конверт был от Любочки. Я не поверил собственным глазам и торопливо разорвал его. Внутри лежала записка: «Ты не можешь оставаться один. Теперь ты можешь любить другую. Теперь — можно. Прощай».

Мужчины действительно не умеют плакать, и только в тридцать шесть лет я понял, какое облегчение могут принести слезы... Это было действительное прощание, прощание человека, содержащее в себе только одно — прощение…

 

Настя не ушла... Она осталась. Она ничего не просила, ничего не ждала в ответ, а только краснела и опускала глаза, когда сталкивалась с моим взглядом. Настя приходила день за днем: она мыла полы, варила, стирала, смотрела за детьми, и, к моему великому удивлению, Сережа и Олечка охотно слушались ее. Так прошел месяц, затем еще один... Через год и семь дней я пришел к Насте ночью. Она ждала меня... Она уснула только утром, уткнувшись мне носом в плечо и обхватив руками за шею.

Через полтора года у нас родилась дочка Леночка.

Я люблю Настю... Я не знаю, как это объяснить или как оправдаться, но я действительно люблю ее. Я люблю ее улыбку, глаза, немножко насмешливый и очень живой характер. Я люблю ее всю, такую, какая она есть...

И работящий бык снова потащил свой нелегкий воз.

Я никогда не пытался определить, что такое любовь. Но, может быть, для человека важнее даже не сама любовь, а то, что ее рождает?.. То, что там, внутри его самого рождает любовь, что пробуждает его разум, что делает чувства радостными и живыми. Но что рождает в нас любовь, какая неведомая нам светлая и огромная сила?.. Не та ли, что дарит нам и саму жизнь и доказательства которой нет и не может быть?

Несколько раз в год мы все вместе приезжаем на кладбище к Любочке. Потом я остаюсь возле могилы один... В эти минуты у меня нет в сердце ни горечи, ни тоски, потому что я понимаю, что человек — бессмертен. Я смотрю на небо, и во мне нет никакого другого чувства, кроме благодарности… Благодарности к тому бессмертному, светлому и живому над нами и к нему же внутри нас.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru