litbook

Поэзия


Путями времени*0

 

Непрерывно ли, конечно ли, реально ли Время

(Смолин против Эйнштейна-Таггарта)?

Кучка физиков допускает его неединственность.

Ощутить, в дрожи пальцев, непомерность Времени:

от трути-искорки до цикла Брамы через 30 порядков,

от зепто- до зетта-секунды, через все 42 порядка.

Прошлое сомнительно, а уж будущее – так и подавно.

Это историки, осквернители могил во Времени,

не боятся осознать непознаваемость прошлого

и придумывают, каждый свое, возможное прошлое.

А будущее просто не обязано случиться,

как и волновая функция может не разродиться в факт.



Время, космическое и квантовое,

могут быть иными измерениями

чем привычная Амазонка

нашего Времени.

Там позволены и роятся

обнажённые сингулярности,

обратимость, допланковость

и сверхсветовые судороги.



Признание душевладельцами

рабов, женщин и «всех людей»

ещё свежо и утрясается.

Последуют психо-особенные,

дети, близнецы-паразиты, эректусы,

братские млекопитающие,

вороно-попугаи и восьмирукие.

ООН увязнет в конфликтах -

осьминого-кашалотском

и свино-человечьем.

Но способность различать,

будучи уже на пределе,

обыватель мало изменится

в федерациях важных видов.

И опять космически малая

горстка организмов

несётся в комете Времени.



Встреча с внеземной волей

возможна в оставшиеся нам

10 - 5000 тысячелетий.

Уже засветились визгом

доцифровых ТВ, радио, радаров.

Но не следует ждать

ни врагов, ни друзей,

ни общих интересов, ни понимания.

Мы, наверно, несъедобны

И игрушки наши не нужны.



Знания и человечество растут,

но люди деградируют в среднем

и мозг уменьшается.

Естественный отбор прекращён

демократией медицины и размножения.

Индивидуальность отомрёт за ненужностью,

но и центробежность растёт -

и генетически, и в Интернете -

движемся к нациям-ульям.



Нужность и сложность эмоций

убывает с эволюцией человека.

Недра подсознаний скудеют:

культура выгребла главное.

Неизвестные нам эмоции

остались лишь у животных.

Серый Алекс, Канзи, Коко

всего лишь людоподобны.

Пусть наши Колумбы ищут

пряности и причины жить

в океанах страстей животных.



Вижу тебя, следующий гоминид,

Комочек думающей воды,

Откопавший мой частичный череп.

Этот эпизод - музейной костью -

не задержит геологию Времени,

медленный взрыв моего «я»-

разложение, расширение,

растворение, испарение -

по распаду протонов,

к Тепловой Смерти.



Умирать... Глагол несовершенный, не завершённый:

ведь субъективно смерти нет.

Умирать: соскользни моя нацепочка, колечко-шатунок

с иглы/оси Времени, с Экскалибур-размерности,

воткнутой в спайку пространственных измерений.

И все-таки умирать. Слететь с великой Иглы

стружкой-изморозью, жужжанием замирающего волчка.

Оставив след, может, только в облаках виртуальности,

дойти в свободе и дисциплине мысли до уровня их слияния,

и просто чистить перышки, как моя Белоснежка-какаду,

что прожила разве первый из положенных ей 80 лет?



Пафос романтической старости:

не ждать ликвидаторов Времени

за баррикадой обугленных смыслов -

грудами взглядов, привычек, вещей.

А выпить это как цикуту:

моя девочка-каравелла,

уплывающая в Ночь,

в мою маленькую бесконечность,

под серым знаменем старости,

за золотом невозвращения.



За щелчком личной смерти, неизбежны и

смерть народа, человечества, Земли, Солнца.

Земная жизнь не продержится и миллиарда лет.

Ну, ещё миллиард-другой уйдут на микробов

в глубине коры или стратосферы.

Однако, трогательно верится

в ловкое бессмертие человечества,

хотя 5 миллионов лет - нам красная цена.

Люди даже верят в бессмертие

их народов-государств; ведь копошатся ещё

старейшие: Иран, Вьетнам, Израиль, Шри-Ланка.

Размножаются беззаботно и раковые клетки

Генриетты Лакс, умершей в 1951.

Не умирают сами и медузы Турритопсис,

а молодеют снова после каждой женитьбы.

Да и каждый, внуками, публикациями ли

оттягивает смерть памяти о нём.

Но есть и очарование Смертью,

как её средневековые пляски,

Бон Одори, Седьмая печать,

как умиротворение Околосмертья

по рассказам возвращенцев.

А, может, просто стокгольмский синдром,

последняя хитрость мозга?



Значение жизни:

не отвлекаться от целей,

уважать свои секунды

и не бояться смерти,

последнего приключения.



Узнавание себя можно проверить,

шатая свои границы.

Эффектом «зловещей долины» -

ужас человекоподобия -

как зомби, протез и труп.

Или иллюзией «странного лица»-

увидеть, один в полутьме,

в зеркале через минуту

иного себя и Других,

брататься со своими демонами.



Цена ложной тревоги-идеи так ничтожна

перед ужасом ошибки второго рода:

не заметить саблезубого в шорохе.

Что мы заполнили Всё

джунглями ложно-причинных связей,

поселили объяснение за каждым фактом,

заткнув дыры ватной верой.

Отсюда и тропизм структурировать

в законы, империи и симфонии.

А осознать безотносительность,

аморфность и отчуждение мира -

это очнуться в наготе,

задохнуться в истине.



Нормопаты бегут по узкому косогору

между обрывами Аутизма и Шизофрении,

между избытками локальности и глобальности,

между не понимать других и понимать их неверно,

между слишком и недостаточно плотным миром.

Не стоит селиться надолго в садах безумия,

но обе крайности нужны при добыче знания.

Парить в психозе невесомости над Океаном,

заметить малое-дрожащее-незавершённое,

воткнуться метеором в плотную глубину,

до аутистического экстаза Встречи

и разрядиться пружиной назад,

но с тушкой свежего знания.



Знание причиняет боль:

ящерка нового видения юркнет по дюнам мозга,

хрустнет старая, взвизгнет новая нейронная связь.

Знание – горькое похмелье, вызов и тревога -

только утяжеляет ношу памяти,

ведь невозможно забывать сознательно.



Вера может зачаровать тело:

стигматы пяти Святых Ран

(Святого Запаха и без инфекции),

смерть от проклятья шаманом,

плацебо, ноцебо, рэйки.

Но так же действуют и знания:

когнитивный запас тормозит деменцию.

Знания и вера различаются

только по стилю их добычи.

Мозг использует оба этих эликсира.



Будда учил свободе

как альтернативе знанию.

Он отказался ответить

на 14 «безполезных» вопросов:

вечна ли, конечна ли вселенная,

едина ли душа с телом и т.п.

Да, знания – это расширять себя,

зависеть от мира, наркотик,

неутолимая жажда,

прыгать из одной догмы/клетки

в другую, прочнее и больше.



Подходящей дозировкой

любое действие превратимо в наркотик.

Подходящим действием

любой объект превратим в идола.

Так мы лепим себе скафандр выживания,

проход через невыносимость реальности.

Обшивка, как стенки термитника,

из засохших выделений сознания.

Научный метод: начать с наркотика ясности,

сотворив идола из объективности опыта,

а затем страдать при сдвиге парадигм -

потере герметичности, хрусте скорлупы,

гибели уверенностей, расширении личности.

Но это быть отцом, а не жертвой стралания.



Опьянённые ясностью,

прожигаем дыры в своём небосводе

зеркальцем самосознания.

Но похмельем являются страх,

предательство памяти, потеря пластичности.



Яркость, ширина и пластичность сознания

мельчают, иссыхают с возрастом.

«Взрослые» тупеют душой,

скучно-двоичны: дичь или хищник.

Я успел отшатнуться от пропасти зрелости,

отлетел птицей-подростком:

неуверенность и любопытство.



В мои 20-25 лет,

когда полагалось взрослеть

(т.е. отрезать язык подсознанию),

мы договорились:

Сознание сдалось, стало

шестёркой подсознания,

его двойником-подделкой

во внешнем мире.

Подсознание остепенилось (?)

хранит мне здоровье,

мир и сладость

«всё позволено» на свободе.



Наделение явлений смыслами

создало пространство мемов -

значений, идей, символов

и цепную реакцию обобщения.

Как и живое, мемы размножаются,

ноосфера непрерывно удваивается.

Смысл изменяет живое,

как и оно меняет планету.

Смыслы будущего покинут нас

в процессе роста абстракции.



Гибриды ощущений и понятий -
метафоры, юмор, парадоксы -
учат сознание летать.
Смешивание противоречий
уведёт его всё дальше:
от динозавра к птице,
от человека к его Наследнику,
пределу расширений логики,
владельцу всех парадоксов.

Не культура породила иронию
и юмор, абсурд, метафоры.
Наши восприятия не точны,
а проходят цензуру Целого:
сознание выбирает «полезное»
из реальности и подсознания.
Деконструкция уже в ощущениях,
в колосках-ошибках восприятий.
Ошибки можно использовать,
пахать мозг парадоксами
как размножение яиц курами.

Организм наблюдает только полезное
для остатка времени жить.
Насекомые не нуждаются в боли:
поедаемый кузнечик продолжает есть.
Боль у кальмара только глобальна:
её точечность бесполезна.
А боль человека -- свеча во тьме --
нужно, можно зализывать.


Созерцание грозного -

огня, водопада, пропасти -

было уже Поэзией,

до рождения смыслов и Бога.

Наука не исключает священное,

а нежно облагораживает его:

из суеверия в романтику точности,

обновляя поколения значений,

поднимая ставки в игре выживания.



Когда первый поэт, в глубине веков,

прохрипел первую фразу,

это было «убирайся, чужак»,

подкреплённое жестом и позой.

Первыми поэмами были ругательства -

носители первых сюжета и стиля.



Ненависть к чужаку,

мэтэку, гайдзиню, лаоваю

обобщает страх патогенов.

Но только умножая на идеал -

чистоты и первородства -

выводят крепчайшие сорта:

на еврея, цыгана, рохинджа.

«Спасай Россию, Словакию, Мьянму!»

Поёт душа погромщика.



Сардины, увидев хищника,

спаиваются так, что стая хрустит

когда он откусывает ломоть.

Не идеалы спаивают группы,

а общий страх и ненависть.

Идеалы вторичны: по отрицанию

деталей понимания Ужаса -

единого, неделимого, доназываемого.

В ненависти мы все монотеисты.

Не идеалами различаются идеологии,

а тем что нужно ненавидеть.



Любовь - безумие вдвоём:

нарушить границу и меру себя,

проглотить Другого

или утопиться в нём.

Страшны и большие группы,

где равенство невозможно,

кроме худших моментов

массового рабства и злобы.

Люблю малые группы, 3-7,

звонкие кучки твёрдых шаров,

соавторы-сообщники-охотники,

как до Каина и земледелия.



Да, двуногость помогла:

бегать, видеть, носить корм,

расширился череп.

Ну а теперь-то что -

артрозы, родовые муки...

Итак, назад, в 4-ножие.

как в сексе или в невесомости.

Чтобы дольше жить,

вынашивая дольше,

моногамствуя меньше.



Осторожно волнуясь, латают

пробоины в своих взглядах

эликсиром прирученных перемен.

А встретив великана,

сочтут его ветряной мельницей.

Как Санчо в маске Фигаро,

французы бегут по жизни -

не расплескать душу -

как в гонках официантов

с подносами по Парижу.



Отрицание Гвуры, что Бог бьет только левой рукой.

Като-французы запрещают выражение ненависти.

Испанцев и русских считают инфантильными,

не способными скрывать отрицательные эмоции.

Злоба, не выраженная, не растворенная в Возможном,

концентрируется в яд «законного возмущения».

Главная доблесть: реконструкция лицемерием.

Конфликтов меньше, но они неизлечимей.

И вырабатывается горькая амбра, угрюмость души,

как Les feuilles mortes se ramassent a la pelle...

(опавшие листья сгребают лопатой...) Жака Превера.

Все-таки мир Яфета хуже восточного хамства Хама.

Он уж совсем не считается со списком

культурных универсалий. Не Запад ли Амалек?



Смешно и страшно, когда религия селит

чёрно-белость богоприсутствия

в приватность туалета.

Входить с левой, с шапкой, с молитвой,

выходить с правой, благодаря Его

за мудрый дар выделения.

Жёсткая точность даже граничных понятий:

мустакзар: слюна чиста, но отвратительна;

мукайяд: вода соков чиста, но не очищает;

узр: неомовение, когда простительно.



Венеры из Берехат-Рама и Тан-Тана:

230-500 тысяч лет назад

проточеловек осознал женщину в камне,

добавил насечки, охру и веру –

первое искусство, абстракция, теорема.

Палеотические Венеры

раскрывают геометрию желания:

грудь и бёдра вписаны в круг,

а всё изображение – в ромб.

Суть желания не могла измениться,

но бесчисленные подступы к нему,

личинки почти-желания

созданы художниками с той поры.



Женщины как суровые офицеры,

присяжные сексуального отбора,

что судят от имени интересов племени.

Да что, от имени всей органической жизни,

смывая взглядом шкурки того что не относится к Делу:

отцовскому вынашиванию семьи.



Прогресс тормозит деторождение.

Религия и секс влияют меньше.

Дети - уже не подмастерья,

ни продолжатели, ни пенсии по старости.

Им легче строить себя не вместе с,

а вместо родителей.

Государства-кукушки легко отвлекают их,

выжав родительский сок из нас

- нужны солдаты, налоги.

Пусть государства платят сами

за распечатку своих граждан,

создав специальных маток

- как у пчёл, муравьёв, термитов -

заводы детопроизводства.



Скелет беззубого неандертальца

означает что кто-то жевал для него.

И что мы теряем способы любить

с развитием цивилизации.



За законами Живого встают исключения,

чудеса структуры и поведения,

артефакты и контрапункты к законам о Человеке.

Медузы без старения;

Личинки, живущие выпустив бабочку;

Жук Эпомис, ловящий лягушек;

Бамбук, цветущий раз в 130 лет;

7 полов инфузории тетрахимены;

Проституция (за камешки) у пингвинок;

Любовь (платоническая) у бабуинов;

Турниры акулят в утробе матери;

Самцы живущие внутри самки

или с оргазмом при откусе их головы;

Жемчужины паразитизма, симбиоза, гибридизации...

За каждым таким фактом стоит причина/этика.

Можно ли построить мораль всего Живого,

Талмуд для всех, включая растения и бактерии?



Племена и их кучи, сплетённые в государства,

ведут себя как опасные подростки.

Можно, конечно, в них «только верить»...

А если нет, то ох как боязно прошныривать

между лапами этих неповоротливых динозавров,

ожидая астероида-спасителя.

Впрочем, были и светлые минутки,

скажем, пещера Бломбос, Афины при Перикле,

Китай при поздней Чжоу, Самарканд при Улугбеке,

Флоренция при Лоренцо Великолепном.

Когда интеллигенцию сдвигали с 3-го круга власти во 2-й.

Когда, например, Аристотель, император знания,

учил Александра, императора пространства.

Но мне уже не увидеть такой минутки: прочная ночь кругом.

Моя надежда-спаситель, свеча во тьме – виртуальное племя,

заложники и прародители будущего: читатели Википедии

и трогательные фанаты знания - её анонимные авторы.



На стыках литосферных плит, ревнивых орденов -

московских 60-ников, парижских intellos, токийских edoko,

математики и еврейства — свил я свое пугливое гнездо.

Защищаясь каждым от абсолютизма других.

Каждое из всеучений дает силу перетерпеть,

но только в обмен на верность.

Я должен и верен каждой из этих глыб сознания.

Все мои коктейли — из этих элементов.

Но прав, прав только ветер, tohu wa-bohu.



Души куются уже не семьями,

а ударами определяющих встреч/книг,

кометами сознания мастеров,

чеканящих личный рисунок смысла

как кратеры планеты или шрамы кашалота.

Мои отцы-основатели, имена-заклинания:

Волошин, Эредиа, Уитмен, Рильке,

Сервантес, Свифт, Кафка, Оруэлл,

По, Уэллс, Шекли, Дик, Лем;

Хайям, Руми, Сведенборг, Лурия,

Шолем, Жаботинский, Спиноза;

Паскаль, Ницше, Фрейд, Винникот,

Кеплер, Лейбниц, Вороной, Эрдёш;

Лоренцо Медичи, Леонардо да Винчи,

Диего Деза, Колумб, Уоллес.

Брызги с этих комет смешались во мне

в неповторимой пропорции.

Только в этом – моя единственность.



Когда я смог «писать», то оборвал почти сразу,

это помешало бы мне остаться честно – зверем -

сохранить гражданство в ледяном вихре явлений,

до их переработки пишущим.

Убежал от законной Поэзии с красавицей-Наукой.

Заворожила неисправляемость реальной жизни.

Как у Лучо Фонтана: взрезами холста бритвой.



Всё измеряемо

числами или шкалами.

Как единицы риска -

микрожизнь (+- полчаса жизни,

57 лет /1000000),

микросмерть (1 /1000000

вероятность смерти).

Как шкалы боли и счастья,

формы фекалий и монотеизма,

любви к Родине и мальчикам.

Ах, измерить и произнести,

неужели это уже не опасно?

Назвать, как ударом хлыста,

измерить и приручить

поимки в рое явлений.



Движения материков или пролёт нейтрино

не могут влиять на наши жизни.

Только сравнимость по размеру и времени

даёт явлению опасность/полезность для нас.

На площадке человекоподобия,

между безднами Большого и Малого

идёт эта пьеса – реквизит и мы.

Наблюдает ли нас воля из Несравнимости?

Несравнимое можно представить

букетами формул, моделей и слов,

даже «увидеть» в микро- и телескопах.

Вовлекаю его в пьесу, бездну дословия,

подвалы сознания, нашу причинную ткань.

Мой космополитизм явлений

не ради империи понимания,

а непрерывная эмиграция души,

в ужасе разбегания от исходной точки

к моменту разрыва периметра.



Даже если люди и, вообще, разум

суть патогены биосферы,

болезнь на десяток миллионов лет.

Даже если секс и многоклеточность

провалятся как стратегии

в войнах между микробами.

Даже если все клетки и атомы

рухнут в менее ложный вакуум.

Даже если в поисках надежды,

в глубине деконструкции

окажется только Его равнодушие.

Стоит верить в своё существование

и единственность своей точки,

без причин и следствий.



Он создал мир и ушёл

и вряд ли вернётся вовремя,

да и вряд ли подсматривает.

Если нечего делать,

то любите друг друга

или соревнуйтесь

или размножайтесь

или просто шалите.

 

 

 

Напечатано в журнале «Семь искусств» #2-3(50)февраль-март2014

7iskusstv.com/nomer.php?srce=50
Адрес оригинальной публикации — 7iskusstv.com/2014/Nomer2-3/Deza1.php

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1003 автора
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru