litbook

Проза


Ни гу-гу0

1. 5-го марта, изрядно приняв. Федот Федотович Глушков плыл в тумане. Вместе с ним плыл город, вернее не город, а окраинная его часть, именуемая Теплым Станом.
Достойно отметив двадцать пятую годовщину со дня смерти усатого, Федот Федотович наглотался туману и слился с природой. «Из вашей искры возгорелось пламя, а я сижу и греюсь у костра», – пел Федот Федотович чуть ли не во весь голос и не оглядываясь по сторонам, поскольку он был в тумане. Будучи в состоянии необычайной приподнятости духа, он стоял на перекрестке, вернее, он предполагал, что это перекресток, поскольку красные огоньки вспыхивали и гасли в четырех направлениях, и курил «Родопи». Сигарета нежно тлела во мгле.
«Жизнь прекрасна, – размышлял Федот Федотович, – какие люди! Смелые, в высшей, в высшей степени интеллигентные, а пирожки!..» – И Федот Федотович поцеловал палец с сигаретой. Сигарета обожгла рот и упала на асфальт. Пытаясь сохранить равновесие, он нагнулся и поднял сигарету. Она намокла, и Федот Федотович раздавил ее носком ботинка.
– Все прекрасно! – провозгласил он, – и не надо, понимаешь, этой мрачности, безысходности. – Туман просачивался сквозь пальцы, застревал между ногами. Ни неба, ни земли, желтые и зеленые огоньки возникали и гасли, как салют на замедленной кинопленке. – А молодежь! Какая молодежь! С идеалами! Не сопливые интеллигентишки, не «здравствуй, мой милый шкафчик»! Ишь, сада им жалко, виш-не-во-го! – воскликнул Федот Федотович и вспомнил восхитительные пирожки с консервированной вишней. – Продали Россию! Не большевики продали, они просто довели дело до конца. Тьфу!..
Федот Федотович плюнул и услышал громкий звук. Не вслух ли он говорит? Не надо бы, – подумал он, и ему почудилось, что туман рассеялся и что он стоит напротив какой-то светящейся будки. «ГАИ!» – мелькнула мысль и тут же потонула в тумане.
«Жить везде хорошо, – решил Федот Федотович, – а там что, разве все-все плохо было? Нет, было и хорошо. Какие восходы – а-а-а!.. какие закаты – о-о-о!.. Сплошняк из красного дерева! – прыснул Федот Федотович, – прошу любить и жаловать эстета. А эстет – это я, Федот Федотович Глушков! Разве сегодняшняя молодежь может оценить свободу по-настоящему? Эх-хе-хе, как они на нас смотрели! Завидовали, шельмы, а мы – по кругу, кто, когда и где узнал, что усатому – каюк, усатому – йохтур…» Невесть откуда всплыло «йохтур»: то ли с азербайджанцем сидел, то ли на воле повстречался.

МАКАРОВА Елена Григорьевна – прозаик, психолог, искусствовед. Автор свыше 40 книг на 11 языках, в том числе «Смех на руинах», 2007 (М., Время), «Как вылепить отфыркивание» и «Цаца Заморская», 2007 (М., НЛО); «Фридл», 2011 (М., НЛО). В «Ковчеге» публикуется впервые. Живет в Хайфе и Москве.
© Макарова Е. Г., 2014

«Господа, господа! – Федот Федотович мысленно расправил бабочку и постучал вилкой о рюмку. – Господа, выпьем за Деникина!» – и перекрестился. Молодежные веяния, славные Братья во Христе, особенно тот, что сидел слева, здоровенный битюг с рыжей бородой по имени Серафим: «Сколько сил достанет, надо жить на этой земле и ни с места, отдаться воле Господней и жить». – «Правильные мысли», – одобрил Серафима Федот Федотович и вступил в огромную лужу. Загребая ботинками ледяную воду, он пытался было напевать «Плыви мой челн по воле волн!», но вдруг рассердился и в исступлении затопал ногами, нарушая тем самым состояние туманного блаженства. Все-таки человек он пожилой, простудится – кто будет за ним ухаживать?
Зря напустился на кинетическое искусство, плохо ли, когда собственноручная скульптура из алюминиевых трубок за тобой ухаживает: «Федот, выпей аспиринчику!» Но Федот – идеалист, он лепит прекрасное, искусство, так сказать, для него самого, а не для подачи лекарства и установки клизмы.
– Долой кинетическое искусство! – шумел Федот Федотович, прыгая на одной ножке и пытаясь вылить воду из ботинка. – Да здравствует чистое искусство! Ура Нике Самофракийской! – Тут Федот Федотович плюхнулся в лужу и, сидя в ней, стал рассуждать таким образом: на Сретенку не попасть – где тут что, он понятия не имеет, а вот где дом, откуда он вышел? – Сейчас-сейчас, давай-ка сориентируемся, – повелел сам себе Федот Федотович и, встав на четвереньки, вперился в туман. Где-то меж землей и небом, в самой середке, брезжил желтый свет. – Туда! – скомандовал Федот Федотович, и, двигаясь в нужном направлении, скрылся в тумане.

2. Облик героя. Пока он куда-то идет и ни о чем не думает, кроме как скорее добраться туда, откуда он вышел, и там подсушиться, поведаем, кто такой Федот Федотович.
В первую очередь он интеллигент. И, как большинство представителей этого слоя, человек нереализованный, нечто вроде пленки, которую нерадивый фотограф все собирался проявить, да завозился, замешкался и забыл. А сынишка фотографа вынул ее из кассеты и засветил.
Силы от рождения он был исполинской, на таких, как говорится, землю пахать. Вот на нем и пахали. Запрягали в лагере вместо лошади, за что он получал двойную порцию баланды. Здоровьем после всего этого Федот Федотович сильно подкачал. И уж совсем было вышел в тираж, а тут – ку-ку усатому.
На сто втором километре он попил козьего молока, набрался сил и задумался о будущем. В лагере он научился говорить и писать по-немецки, читать, правда, не научился, поскольку читать там по-немецки было нечего. Еще он научился резать из камня и дерева портреты товарищей, так что даром времени не терял. И стал Федот Федотович на воле скульптором, и вступил в МОСХ, и мастерскую получил, и женился. Но неудачно. Плохо женился, так что мы пока это пропустим.
Пусть наш герой будет удачником. А что выпил – так с кем не бывает, тем паче что он скульптор и член МОСХа.
Только почему было сказано, что он нереализованный? Сказано было в том смысле, что скульптор он никому не известный, мастерская у него плохонькая и жить не на что – заказов мало, да и те что перепадут – по пьянке, а по пьянке много не огребешь.
Федот Федотович писал и стихи, но их не печатали. Стихи в таком роде:

Решил я продать свой тюремный бушлат,
На рынок пошел и разделся до пят.
Стою я весь голый, но не на бушлат –
На тело младое девицы глядят.
«Берите, – прошу их, – одежду мою,
На деньги с бушлата вам розы куплю».
Девицы хохочут, берут мой бушлат,
И вот уж монеты в ладони звенят.
Спасибо, девицы, спасибо, друзья,
Хоть гол как сокол, зато сыт теперь я!

3. Туман сгустился, и Федот Федотович потерял в нем себя. Это обнаружилось, когда он собрался опустить руку в карман, чтобы достать из него «Родопи». Без курева невозможно ориентироваться в пространстве, в котором вообще ориентироваться было невозможно, поскольку оно состояло из тумана и мерцающих огней. Так вот, кармана он не обнаружил, не обнаружил плаща, а также остальных частей тела, включая голову. «Это проделка Братьев во Христе», – решил Федот Федотович (под Федотом Федотовичем здесь подразумевается не он сам, в мокрых ботинках и плаще из кожзаменителя, а его лучшая часть, которая после смерти должна отлететь к Богу).
«Неужто я умер и душа, отставшая от тела, уже существует без меня неизвестно где? А может, – пронзила догадка, – тело отправилось к жене, ей кроме моего тела, ничего не нужно».
Освободившись от семидесяти двух килограммов, Федот Федотович не на шутку растерялся. Что делать с полной свободой, обретенной в тумане? Свободой в смысле мысли, в смысле слова и в смысле перемещения в пространстве.

4. А в это время… в Козлихинском переулке, дом 7, кв. 47, билась посуда Дулевского фарфорового завода.
– Как напьешься, так домой являешься! Где ты так вывалялся, ирод проклятый?
При упоминании об ироде тело Федота Федотовича виновато икнуло. Видно, душа, отделившаяся от тела, еще не потеряла с ним связь.
– А наследил! Федот, разувайся, снимай ботинки, тебе говорят! Почему ты молчишь, скажи же что-нибудь, Федотушка! – Сменив гнев на милость, жена опустилась перед ним на колени и развязала шнурки, с которых стекала черная жижа. – Не можешь ты без меня! – заключила она, встряхивая на балконе плащ из кожзаменителя. – Пропади оно пропадом, чистое искусство! Искусство чистое, а сам замурзанный. – Раздев Федота Федотовича догола, она свела его в ванную и поставила под холодный душ.
– Ик! – сказал Федот Федотович, и жена беззвучно зарыдала.
– Ты за заказ-то получил? – спросила она, улучив момент для долгожданного разговора. – Федо-о-т, ты деньги принес?
Голое тело Федота Федотовича покрылось фиолетовыми гусиными цыпками.
– Это всё Лубянка! – сказала она, в надежде что магическое слово вернет Федоту дар речи. Но тот лишь тихо икал, что и было ответом обездушенного тела страдающей супруге.
– А я сапоги купила, итальянские, у одной бабы на работе, – прошептала жена и выключила воду. Она бережно обтерла закоченевшее тело Федота Федотовича махровым полотенцем. – Go to bed! – скомандовала она, и Федот Федотович, осторожно переступив через край ванны, встал на кафельный пол. – Иди же, чистое искусство! – подпихивала она его к постели. – Люби меня, Федот! – велела жена, и Федот любил ее, что, как выяснилось, можно делать даже в таком из ряда вон выходящем состоянии.

5. Свобода от лжи несносной. Утренний туман воскресил в памяти события странной ночи. «Кажется, я потерял себя, – подумал Федот Федотович и полез в карман за "Родопи". Карман был пуст. – Тьфу ты, дурак раздурацкий! Сигареты ты потерял, а не себя. Вот он ты, весь на месте». Для вящей убедительности Федот Федотович ощупал свое тело и успокоился.
Заталкивая свое тело в троллейбус, Федот Федотович пытался восстановить в памяти события вчерашней ночи.
«Значит, так, – думал Федот Федотович, поглядывая на народ, который мог заметить, что он не взял билет, а народ у нас – общественный контролер и все такое... – Следователя не боялся, а какого-то общественного контролера трушу, – признался себе Федот Федотович, и его охватила тоска. – “Господа, выпьем за Деникина”, – вспомнил он и посмотрел на лица пассажиров. – Да, оторвались мы от народа, непоправимо оторвались. Непостоянное человек создание: сегодня – один, завтра – другой, послезавтра – третий, и так далее, по числу дней.
Свобода, свобода, свобода от лжи несносной... Опальный бард! И я наплел несусветной муры… Друзья мои, выходит, мы собрались только для того, чтобы отпраздновать годовщину смерти усатого! Что же это получается, мертвый и впрямь хватает живого!»

6. Федот и Иван. – Юбилейный лысачок! – сострил Федот Федотович, распахивая дверь мастерской. Сосед уже стучал молотком по голой гипсовой лысине.
– Заходи, – пригласил его Иван Филиппович, продолжая работать. Гипсовые Ленины хитренько щурились на своего создателя.
– Ты бы хоть за занавеску их убрал!
– Мне натура нужна, – пожаловался Иван Филиппович, – это в юности я их на раз делал, а теперь то лоб огурцом, то глазницы с пуговицу. Этот в Самару пойдет, – погладил Иван Филиппович ленинский лоб.
Федот и Иван получили от МОСХа подвал на двоих. Иван тоже сидел, но не по 58-й, а по уголовной. Он все понимал, но у него, в отличие от Федота, была большая семья. Федот в душе считал Ивана прохиндеем, но виду не показывал, что так считает.
– Ты бы его с себя лепил, – сострил Федот, радуясь этой остроте, как новой.
Но если в каждой шутке есть доля истины, то в этой шутке она помещалась вся без остатка, поскольку Иван Филиппович был вылитый Ленин. По этой причине его сторонились прохожие и у него не было друзей. Все подозревали в нем стукача, хотя, насколько известно, Ленин стукачом не был. Из-за рокового сходства с вождем мирового пролетариата Иван Филиппович был на подозрении у властей и у диссидентов. Вот и у Федота мелькнула было мысль взять Ивана на празднование смерти усатого, мелькнула и исчезла. А то подумают – привел Ленина на конспиративную квартиру, еще и в диссиденты запишут!
– Иван, а как ты считаешь, если б диссиденты пришли к власти, зажали бы они нас в кулак или действительно дали глотнуть свободы?
– Где ты вчера был? – спросил Иван, зная, что утренние мысли соседа определяются вечерними разговорами.
– А был я, Ваня, в славном обществе свободных людей.
– Иностранцы, что ль? – сощурился Иван и выковырял гипс из угла ленинского глаза.
– Был один. Но главное, пришли туда, Иван, Братья во Христе, святая молодежь. Старушкам помогают, с детьми инакомыслящих гуляют четыре часа в день.
Топот и гиканье прервали Федотов рассказ. Ворвалась ватага детей.
– Привет вождю, – поприветствовали ребятишки Ивана Филипповича. – Куда кидать?
– Сюда, ребятушки, – указал Иван Филиппович на доску, и дети, засучив рукава, принялись кидать в нее комья глины,
– Кого здесь слепите? – поинтересовались ребята, закончив стрельбу по доске.
– Здесь будет триптих, – объяснил Иван Филиппович. – Маркс, Энгельс и Ленин.
– На мороженое дашь? – спросили ребята.
– Завтра, завтра приходите, – ответил Иван Филиппович, ласково выпроваживая детей из мастерской. – Подшефный класс, хорошо работают, – похвалил он детей и, взяв дубину, заровнял поверхность будущего барельефа. – Я, как видишь, и без Братьев во Христе обхожусь, – сказал Иван и сдул с Ильича гипсовую пыль. – Ты, Федот, очень разбазариваешься. Друзей – целая Москва, а дело стоит. Я твою Нику Самофракийскую устал поливать и тряпками обматывать. Ты бы хоть развернул ее да поглядел, как она у тебя осела, каркас из головы торчит. Иди и работай!
– Там еще и бард был, опальный. Свобода, свобода, свобода от лжи несносной…
– Хватит, Федот! Иди и работай!
– Пойдем со мной, Иван, я сегодня одиночества не перенесу.
– Не человек тебе нужен, а опохмелка, – заявил Иван Филиппович и застучал молотком по резцу.

7. Ника Самофракийская. «Надо было не рассусоливать, а сразу денег просить», – подумал Федот Федотович, хоть и знал, что Иван никогда не даст. Неизвестно, в Ленина ли он пошел скупостью, или Ленин был щедрый, а он, значит, еще хуже Ленина, – но скуп Иван был невероятно.
– Ника ты моя Самофракийская! Освободить бы тебя из-под спуда, расправила бы ты крылышки и полетела, – заговаривал он обернутую в полиэтилен глыбу на поворотном круге.
«Жена! – вспыхнула в мозгу красная лампочка. – Жена! – засвербило в животе. – Что я с ней делал? Какой кошмар! Неужели я и впрямь потерял себя в луже? Федот опустил руку в карман, но кармана не было, и плаща не было, а также всего тела, включая голову. Ну да, явись он к жене весь, с душой и телом, он бы такого себе не позволил. Да будучи весь, он никогда бы к ней и не явился, ибо искусство служило ему убежищем от закатного буйства плоти. Если говорить начистоту, то Федот всю жизнь любил одну женщину. Нику Самофракийскую? Нет! Машу Белозерову, свою лагерную жену.
Маша, ангел, падший по воле чужих и грубых людей. Вот ты идешь, богиня любви и плодородия, по безжизненному песку и несешь на своих плечах груз принудительного труда. Ласточка моя, Маша, где искать мне тебя? Зачем разделил нас проклятый Терехов, зачем ты продала ему свое поруганное тело, девочка моя, Машенька?!
Федот достал из-под топчана чемоданчик и вынул из него пожелтевший пакет с лагерными письмами. Может, она жива и где-то есть?

8. Нет ничего сложней простого. – Филонишь, – вздохнул Иван Филиппович, рассматривая себя в зеркало, забрызганное гипсом.
– Нарцисс Филиппович, – глупо пошутил Федот, зная, что дело тут не в нарциссизме, а в том, что Иван некоторые черты Ленина лепил с себя. Особенно удачным в смысле сходства был нос, в общем-то незамысловатый нос вождя, простой по форме и содержанию, но, как известно, нет ничего сложней простого, а простое у Ивана Филипповича всегда шло туго.
– Иван, я тут тебе кое-что прочесть хочу, – сказал Федот и сел на бортик продавленной раскладушки.
– Из лирики? – мрачно сощурился Иван, но стучать перестал и сел рядом с Федотом.
– Ты знаешь, что у меня была жена, – начал Федот.
– У тебя есть жена, – перебил его Иван и, выпростав одну руку вперед, а другую заложив за лацкан пиджака, произнес: – Еволюция, о необходимости которой...
– Заткнись, Иван, выйди из образа!
– Ладно, зачитывай, – согласился Иван и смежил усталые веки. При этом его сходство с посмертной маской вождя стало столь разительным, что Федот вскочил с раскладушки и тряхнул Ивана за плечи. Иван открыл глаза и прищурился.
«Нет, не буду ему читать», – решил Федот и, сунув письмо за пазуху, вышел из мастерской в развидневшийся город.

9. Ундина с улицы Маши Порываевой. «Маша Порываева! – что за фамилия! Вот улица Маши Белозеровой – это звучит, Порываеву казнили фашисты, за что она была награждена посмертно, а мою Машу добили в лагерях и общественным вниманием не удостоили. А ведь моя Маша – герой! «Тетенька, дайте хлебушка, дети помирают», – услышала она плач, подошла к вагону с этапированными и просунула в прореху между досок батон хлеба. За один батон десять лет лагерей. Святыми у нас землю устилают», – клокотало в Федотовой душе, и он в сердцах пнул незапертую дверь ботинком.
– Головная боль, – пожаловалась Ундина, протирая висок нашатырным спиртом, – вся наша жизнь – сплошная непрекращающаяся головная боль.
Федот сел в кресло, покрытое ковриком из художественного салона. Обитель одиноких женщин с выставкой иностранных бутылок на кухонном шкафу, с керамическими пепельницами и сервизом из Гжели, с пуфиками и подписными изданиями, – все это было хорошо знакомо Федоту.
– Хорошо, что пришел, – сказала Ундина. – Ты по делу или просто так? Вот ничего в тебе вроде нет, и ростом не вышел, и плешив, а бабам нравишься!
– Я к тебе со своей занозой пришел, – сказал Федот.
– С некоторых пор я стала располагать людей к откровенности, – засмеялась Ундина, стирая с ногтей старый лак, – старею, видно.
– У меня была жена, в лагере. Проклятый начальник Терехов из ревности разлучил нас. Дело в том, что она, как бы это понятней объяснить...
– Была женщиной легкого поведения?
– Уж никак не легкого! Послушай! «Нахожусь в лагерях девять лет. Весь пройденный путь в лагере был ужасным, если бросить назад взгляд и проанализировать. Сожительства тянули в грязное болото, я потеряла человеческий облик женщины-матери, но не замечала. Вы отправили моего друга на Медине… – это меня, – пояснил Федот, – а я осталась одинокой, больной, сильно скучаю…»
– Тоска! Иногда я готова проклясть свою благополучную жизнь.
– «Он смыл грязь с лица и души».
– Узнаю тебя, Федот. Только ты на такое способен.
– Не обо мне речь!
– Аркаша должен прийти, с минуту на минуту, – Ундина перебирала пальцами в воздухе и дула на них, чтобы лак застыл. Федот положил письмо в карман.
– Читай, я слушаю тебя очень внимательно.
– А там больше ничего нет.

10. Путаница. У входа в мастерскую Федот столкнулся с уборщицей Кланей.
– Федотушка, сокол! – обрадовалась Кланя, – а я как раз к вам с просьбочкой. Письмо прочтете? Я почерк не разберу.
Федот покорно поплелся за Кланей на третий этаж.
– «Добрый день или вечер! С приветом из Хмелева и пожеланием масса самого наилучшего, а главное крепкого здоровья. Здравствуйте, Маня, Кланя, Ваня и Таня! Очень перед вами извиняюсь очень некогда писать сейчас работы много идет отел телята очень болеют много переживания…»
– Господи, – охнула Кланя, – ить што за жизь!
– «Дома все хорошо, коровушка отелилась».
– Слава те Господи! – охнула Кланя и провела ладонью по запотевшему лбу.
– «Купила холодильник Бирюса – двести семьдесят восемь литров, привезла с Пестова Клочкова».
– Невестка! – улыбнулась Кланя и умолкла, испугавшись, что перебила чтение.
– «Ваня Беляков уставил исправный двести пятнадцать рублей стоил двести пятьдесят теперь на них снижение».
– Ваньке небось поллитру поставила. Да ить пускай, все равно хорошо. Читай, милок, читай!
– «Кланя, когда приедешь напиши Саша обещался на Восьмое марта приехать сейчас к нам не попась дороги худые. Пишут послали Сереже ковер на пол. Пока живут хорошо очень довольная им».
– Ну и слава Богу, так потихоньку и выправляцы.
–  «Меня приглашают в гости, но мне туда не попась некогды».
– Еще бы, кажный день в три часа ночи на фирму встает.
– «Юра учится хорошо в субботу приходит помогает воды наносить колит древа. Пока до свидания маленько пописала а уж на фирмы идти ждем скорого ответа Вера Юра».
– Спасибо, – заворковала Кланя, стискивая Федота в благодарных объятьях. – Я тебя так не отпущу. За добрую весть надо беленького.
Она выставила бутылку, нарезала черный хлеб и сало толстыми кусками, по-деревенски.
– Заначка, – сообщила вяло, видно, радость ослабла и она подумала, что можно было и спасибом обойтись.
Федот Федотович старался есть медленно, как подобает представителю интеллигенции. «Простая баба, а почуяла нужду человека, – думал Федот, разомлев от выпитой водки. – Вернуться бы обратно, к простоте и убогости деревенской жизни, да замотала судьба, оторвала от почвы, и получился он человеком ни то ни се».
Лебеди на настенном ковре чистили перья, русалка сидела на ветке, поджав хвост. И этот ширпотреб нравится Клане и в ее лице всему простому народу. Искусство – не для искусства, у него гражданская миссия, только у нас она понимается превратно, у нас она служит большевистской идеологии и воспитанию дурного вкуса. Такими вот идиллиями торгуют только на базаре, да и то из-под прилавка.
Кланя сидела, упершись пухлой ладонью в подбородок. Как занесло ее в столицу? Известно как. Голод пригнал. По форме и колориту она напоминала кустодиевских купчих, но только на первый взгляд. Купчиха есть купчиха, а крестьянка, даже осевшая в городе, – крестьянка. Изыску в ней нет. Слишком открыта для понимания. У купчихи лукавство и жеманство некоторое, а Кланя – вся как на ладони.
– Смешные вы, – сказала Кланя и похлопала ладонью по зевающему рту, – видать, любовью обделены.
Ничего на это не ответив, Федот прокашлялся для солидности и вынул из-за пазухи письмо.
– «Ты мое солнышко! Ты радость моей жизни! И кто тебе разрешил так малодушничать, что ты уже собираешься умирать? А кто тебе разрешает допустить мысль самоубийства?»
– У нас в Хмелеве три мужика прошлую осень повесились, – задумчиво сказала Кланя. – Ни с того ни с сего.
– «Если ты меня разлюбишь и забудешь, – продолжал Федот Федотович, пропустив мимо ушей сообщение Клани, – то тогда можешь делать все с собой, что хочешь. А пока я тенью стою за тобой, мой дух в мазанке маленькой хатки, где ты, мой родной телепунчик».
– Телепунчик, телепунчик! – хохотала Клава, растирая слезы по щекам. – Кто же это у нас такой?
– Это я, – сказал Федот Федотович не без гордости и взглянул на конверт. «Начальнику II отделения гр. Терехову от з/ка Белозеровой М. А. л/д № 176607». – Как же так? Это же мое письмо!
– Читай, милок, больно красиво пишет, – попросила Кланя, комкая в руках салфетку.
– «С какой бы я радостью переменила свою жизнь на пайку хлеба и пшенную баланду, но только бы быть с тобой!»
– Тварь продажная! – закричал Федот Федотович. – Убью!
– Уж так сразу и «убью», – повела Кланя крутыми плечами – с двух рюмок за нож не хватаются.
Федот Федотович еще раз внимательно посмотрел на пожелтевший лист бумаги. Сколько раз он перечитывал это письмо, дошедшее до него через третьи руки после Машиной смерти, и никогда не видел там имени Терехова. Кто-то это приписал, кто-то над ним подшутил!
– «К лету я соберу на билет и приеду к тебе. Будет нашей разлуке ровно год и шесть месяцев, а потом я приеду к тебе ко дню твоего освобождения, – читал Федот Федотович. – Мы благословлены твоей родной мамой на великую дружбу и должны жить один для другого, и ты больше никогда не смей думать, что ты третий или тридцатый, ты у меня альфа и омега, ты у меня первый и последний, в тебе моя жизнь, моя цель, моя вера».
– Ой, как она тебя любит, без очков видно!
«Ну да, Терехов-то начальник, – сообразил Федот Федотович, – какое ему освобождение! Нет, это явно мне, мерзавец Терехов сам сюда вписался, не было его тут!»

11. Стране нужны Ленины. Оказавшись на улице, Федот Федотович вынул письмо из нагрудного кармана и, к своему удивлению, не обнаружил в нем фамилии «Терехов». Федоту Глушкову – значилось на бумаге, и Федот не понял, радоваться ему или огорчаться. Видимо, он спятил, что скорее печально, нежели радостно.
Иван Филиппович ел гречневую кашу из кастрюли.
– Так и революцию проглядишь, – пошутил Федот Федотович и попросил каши.
– Ты, Федот, советский нищий, – вздохнул Иван и дал ему вторую ложку. Лишней посуды Иван не держал, дабы не разводить нахлебников.
– Ленинов кормил? – спросил Федот, – смотри, они у тебя каши просят.
Иван погладил себя по сытому животу и задернул занавеску на полке с вождями.
– Что-то у меня в глазах рябить стало, – пожаловался Иван, и Федот его искренне пожалел. В конце концов, если стране нужны Ленины, то почему многосемейный Иван должен кому-то уступать свой хлеб?
– Тошно мне, Иван, тошно.
Перед соседом Федот позволял себе расслабиться и поныть.
– Потому что работать надо, а не ура кричать, – ответил Иван, и Федот решил немедленно взяться за дело. Одно было плохо – без курева он не мог думать, а не думая, не мог трудиться.
Выйдя из подвала, он настрелял сигарет и проверил почтовый ящик. Лучше б он этого не делал. В нем лежало письмо из Рима. Поскольку Федот ничего не боялся – терять ему было нечего, – вся иностранная корреспонденция, предназначенная его друзьям и знакомым, поступала на адрес мастерской. Это от Виктора, из Рима. Очередное описание Пизанской башни. И теперь Федоту с этой башней снова переться в Теплый Стан! Надо выписываться из почтальонов и браться за дело.
Встав на табуретку, Федот кусачками отхватил железяку, выступающую из головы заказа, и подумал: может, уехать? С точки зрения высокого искусства уезжать следует, а с точки зрения христианской морали – надо оставаться. Федот выровнял стекой поверхность подиума, взглянул на эскиз в пластилине. Пропорции ну совсем не те… «В крайнем случае – сяду», – подумал Федот и представил себе, как сидит он в любимой забегаловке «Греческий зал», и вдруг сверху падает железная решетка, и все оказываются пойманными в мышеловку. Видения будущего были мрачными, как лица библейских пророков.

12. Пить меньше надо. – Работаешь? – окликнул его знакомый голос.
– Как всегда, тружусь помаленьку, – ответил Федот и погасил сигарету.
– Глушков, – представился незнакомец.
Федот рассмеялся. Шутка ему понравилась.
На незнакомце был плащ из кожзаменителя и очки с дужками, обмотанными лейкопластырем. Федот Федотович взглянул в зеркало. Очки были на нем, а плащ валялся на топчане.
– Я вам тут принес нечто занятное, – сказал Федот-второй и развернул сверток. В нем ничего не было. – Вы вчера в Теплом Стане ничего не теряли? Молчите? Увиливаете? А ведь теряли.
– Сигареты терял, – сообразил Федот Федотович, и незнакомец протянул ему початую пачку «Родопи». – Это тоже ваше, – сказал он и положил на подиум брошенный окурок. – Но и это не все. Вы еще потеряли письмо. От Маши Белозеровой, пожалуйте, – и Федот-второй подал Федоту-первому желтый треугольник.
«Большое вам спасибо, человеку с большой буквы "Ч" – бросилась в глаза строка из письма на имя Терехова. – Вам радостно в кругу любимых и близких жить, а у меня тоже были дети».
– Где же я мог его посеять?
– Да вы и себя в луже потеряли, – вздохнул Федот-второй. – Пить меньше надо, – подмигнул он и удалился.
– Иван, – позвал Федот Федотович, – ты тут никого не видел?
– Пить меньше надо, – отозвался Иван, и у Федота отлегло от души.

13. Эскиз парковой скульптуры комиссия приняла на ура. В нем, к удовольствию комиссии, не было ничего нового или оригинального, а было дорогое сердцу привычное: девушка в купальнике, стоя на цыпочках, тянет ладони к солнцу. Комиссия попросила Федота, чтобы он строго придерживался замысла, и выплатила аванс, который вместе с ним вместе и пропила.
В выборе собутыльников Федот Федотович был беспринципен. Пил с кем попало, что вменяло ему в вину как левое крыло, так и правое. Либералы говорили ему: «Всем ты, Федот, хорош, только зачем якшаешься с черной сотней?» Черная сотня говорила: «Всем ты, Федот, хорош, только зачем якшаешься с либералами?» На эти двусторонние упреки Федот не отвечал, поскольку не уважал людей с партийным сознанием. Обезличка получается, ленинизм навыворот.
– Да, без натуры тут никак не обойтись, – вздохнул Федот и позвал Ивана.
– Попозируй, – попросил он его, зная, что за этим последует: «Совсем опустился, на натуру не наскребешь».
Иван именно это и сказал, но, как истинный друг, встал в позу: левая рука на груди, правая – на отлете.
– Дурак ты, Иван, – разозлился Федот. – Ну что ты из себя корчишь!
Иван осклабился и ушел к себе.

14. Когда переведутся эти падлы? – Солнечный, кристальненький! – воскликнула старуха, открывая дверь Федоту. – Столько всего накопилось, а поделиться не с кем.
– А Миша? – спросил Федот, – где ж ваш любимчик?
– Падла этот любимчик! – Клотильда выдернула шнур из телефонной сети. – Есть предложение всадить ему в спину вот этот нож. – Массивный подбородок Клотильды приблизился к носу. – Он украл у меня три Светланы, четыре молодого мяса...
– Чего-чего? – переспросил Федот.
– Теленка с дубом, вот чего! Затем, – Клотильда загибала пальцы с остро заточенными ногтями, – два корпуса, три круга и мое сокровище Двадцатый съезд! – В ярости Клотильда походила на раненую медведицу. – Я их всех подорву, смотрите! – С этими словами она вынула из сейфа пластмассовую коробку. – Откройте, и вы увидите бомбу. – Под катушками с нитками лежали кассеты.
Клотильда отпила боржому из бутылки и обнажила огромную руку с увядшими бицепсами.
– Кожа как тряпка, постоянная изжога, но я не сдам позиции. В Барнауле читают. В Чите читают. Кристальненький, его надо прирезать. Скажите, когда переведутся эти падлы?
– Не все же падлы, – вяло возразил Федот Федотович, – например, Рем Германович…
– Рем Германович – это лапочка, это такая липутка, это вылитый лорд Байрон! Одна его трость чего стоит! И он целиком и полностью меня поддерживает. Он одобрил мой план. Тотальная конспирация. Ванна наполнена водой до краев. В санузле стоит канистра с керосином. Они еще за дверью, а литература уже горит; пепел спускается в унитаз и только после этого, смочив волосы водой, я отпираю дверь.
– Но зачем полная ванна?
– Я мылась и не слышала звонка.
Клотильда держала курс на подрыв устоев: распространяла нелегальную литературу в рабочей среде и среди лечащего персонала больницы старых большевиков.
– Рем Германович подал идею по сбору показаний очевидцев. Кристальненький, я вас к этому непременно подключу.
– Ну уж нет, на что мне вспоминать весь этот кошмар!
– Во имя будущего, во имя наших детей и внуков. – Клотильда изо всех сил сжала Федоту руку и приблизила к нему свое черепашье лицо с глазами, горящими молодым блеском. – Федот, это нужно для истории.
– Пусть с вас и начнут, – сказал Федот, – у вас и магнитофон есть.
– Солнечный! – Клотильда чмокнула Федота в щеку. – Я не могу говорить с бездушной машиной! Мне нужен живой человек. И это будете вы.
Федот послушно нажал на кнопку.
– Так сразу и начнем? – растерялась Клотильда. – Можно рассказывать лежа?
Она взбила подушки и завалилась на высокую кровать с ярко-красным плюшевым ковром в изголовье. На нем, конечно же, красовался Ленин. Но вовсе не для конспирации. Ленина она любила, а Сталина ненавидела.
– Если не успеем, продолжим в другой раз, только не оставляйте меня, а то вы уйдете, а я буду вас ждать как сумасшедшая, буду от вас полностью зависеть. Прошу вас, кристальненький, дайте слово!
Федот дал слово.
– Начну с виновника всех моих несчастий. Папаша! Он был подкидыш, его нашли в канаве с биркой «Леопольд Штайнман, мальчик немецкого происхождения». Из-за этого проходимца моя мать погибла в селе Омском. Образованная женщина! Она знала восемь языков и влюбилась в проходимца. Нет, никого на свете я не любила, как мать. Если б мне сказали: выбирай, кого тебе оставить, мать или сына, я выбрала бы мать. Он же был гад настоящий! Это не записывайте!
– Кто был гад?
– Папаша! – Клотильда сжала кулаки. – Клотильдочка, доченька, мы построим новую жизнь, мы дадим землю крестьянам и рабочим! И моя мама, из порядочной семьи, – она знала восемь языков, – ухаживала за тифозными рабочими. Последним он привел в наш дом Сидорова. Тот уже на ногах не стоял, а папаша твердил свое – партия не имеет права терять своих лучших членов! Они умерли вместе. Отец – утром, а Сидоров – вечером. Клотильдочка, мы должны умереть, чтобы ты и твои дети жили в мире, где все равны. И я мстила за братьев. Майн Готт! Что я тогда понимала! Эдуард, Филипп, Эммануил и Лютер! Они с детства играли на скрипке. Играли на свадьбах, на домашних концертах. Мама сшила им бархатные камзольчики с кружевными воротничками. За что они были наказаны? Зачем этот идиот втравил их в борьбу? Лютер, мой любимый, младшенький! Как он метался, когда их с Филиппом вели на расстрел белогвардейцы! Я не хочу умирать, Филипп, я не хочу умирать!
– Может, хватит на сегодня? – пожалел Федот плачущую Клотильду.
– Нет, не хватит! – Видите вон ту сковородочку, – указала она на полку, – это историческая сковородочка. На ней мы с Машей жарили мышей. Мы прикормили кошечку, и она ловила для нас мышей. Не будь кошечки, мы бы сдохли той же зимой.
– С какой Машей?
– С какой? Да с проституткой лагерной, вот с какой. Я ее перевоспитывала. Она прозвала меня красногрудочкой. Почему? Отвечу: потому, что я говорила: «Умру, но останусь коммунисткой».
– А фамилия, как ее фамилия? – разволновался Федот и, засунув руку за пазуху, нащупал письмо.
– Белозерова. Я ее стала перевоспитывать. Она материлась, как самый блестящий негодяй. И не работала. Я объяснила ей...
– В каком это было году?
– Я объяснила ей, что это не выход. Как ты потом посмотришь в глаза детям? Она целовала мои ноги в шишках.
– В каком году? – настаивал тупо Федот.
– Может, в сорок пятом. Нет, в сорок восьмом. Это было в Отрадном. Там я познакомилась с женой немецкого коммуниста Людгенса. Так вот ее, пламенную революционерку, сожрали крысы....
– Ладно, – сказал Федот, – продолжим в следующий раз.
Набравшись смелости, он одолжил у Клотильды рубль, и она, с присущей ей широтой, дала три.

15. Сотрясаться и заземляться. В вагоне метро Федот разглядывал сидящих перед ним красивых и не очень женщин и думал одно: «Маша, богиня красоты, зачем ты целовала ее ноги в шишках…» Потом он шел по длинному переходу, ехал на эскалаторе, снова протискивался в вагон, стоял, сидел, бежал к автобусу, ехал, шел, и всё для чего? А для того, чтобы передать письмо от Виктора и чтобы его экс-супруга Полина, пробежав взглядом по странице, сказала недовольно: «Опять Пизанская башня! Кому это интересно, и кого это греет!»
– Федотушка, проходи, – обрадовалась Полина. – Мы тут как раз спорим, стоит ли сотрясаться и заземляться. Микулина читал?
Федот бросил плащ на вешалку и прошел в комнату. Стол, заставленный тарелками, рюмками и бутылками, напоминал поле битвы.
– У нас тут сабантуйчик, – объяснила Полина, – пропиваем кандидата.
– Налейте человеку штрафной!
Федот выпил за кандидата полный стакан, как положено. В табачном дыму плыли знакомые все лица, маятником болталась люстра.
– Федот письмо от Вити привез, – объявила Полина. – Читай, мы все внимание!
– Форточку приоткройте, а то душно очень, – сказал кто-то.
– «Не пойду ни к каким пузикам и тому подобным! Хватит с меня года мучений. Очень беспокоюсь за твое здоровье, но меня посадили в клетку и, как редкостного зверя, гоняют на работу под штыком. Орут на меня, но я все унижения сношу и буду покорно, как овца, переносить, видела мельком своего бывшего мужа Кирова, а потом видела Федю, пусть знают меня, лагерную проститутку! Как я их всех ненавижу! Жалею, что не больна сифилисом, а то бы половину мужиков заразила».
– Интересно-интересно, – хихикнул кто-то, и Федот умолк.
– Я перепутал, – сказал Федот Федотович и сел.
– Нет уж, читайте, взялся за гуж – не говори, что не дюж.
Федот Федотович спрятал письмо в карман.
– Федотушка, зайчик, – погладила его Полина по голове, – ну чего ты стушевался! Взялся за гуж...
– Твое письмо в плаще! – вспомнил Федот.
Полина принесла плащ. Всё в порядке, вот, из Италии, со штемпелем!
– Давайте я буду читать, – предложила она и обдала Федота запахом американских сигарет. – «Скучно мне безумно без тебя, – Полина победно оглядела гостей, мол, Виктор, еще пожалеет, что не взял ее с собой. – Не с кем переброситься и словом».
– Язык надо изучать, – сказал кто-то.
– «Подумать только – этому поповскому гаду дали освобождение. Неужели попам и кулакам дорога открыта? С их мировоззрением? Нет и не будет правды на земле».
– Федотушка мистификатор, да, Федотушка? – Полина засунула руку ему за пазуху. – Да вот же оно!
– «Венецианские каналы мелеют. Когда стоишь под Пизанской башней, то кажется, что она медленно падает. На самом деле – это оптический обман».
– Браво, браво! – захлопали гости в ладоши, – оптический обман!
– Братцы! Все-таки Микулин прав. Давайте спать с металлическим проводом.
– Такая подзарядка дает мощный прилив энергии.
– К черту Микулина. Раздолбать его надо по всем статьям. Ни в физике не смыслит, ни в медицине.
– Потанцуем! – Полина врубила шейк. – Федотушка, давай сотрясаться, но не заземляться! Виктора я по-прежнему люблю, – говорила Полина, дрожа всем телом, как и положено в данном танце. – Мы, биологи, народ бесчувственный, циничный, мы кошечек мучаем и собачек. Ты, Федотушка, поглядывай у себя в районе, нет ли где бесхозных животных, возьмем за хорошие деньги. А то Кирилла чуть не задробили за отсутствием живого эксперимента.
– Какого Кирилла? – опросил Федот, отдирая свой живот от Полининого.
– Ты не знаешь Кирилла? – Полина подтащила Федота к мужчине в элегантной тройке. – Кирилл, познакомься, это известный скульптор Федот Федотович Глушков.
– Анималист? – спросил Кирилл и выплюнул косточку от финика.
– Ну почему же сразу анималист? – улыбнулась Полина. – Просто хороший человек. Почту от Витюши привозит. Знаешь, когда не хочется рисковать... Мы же сваливать не собираемся!
– А я вот собираюсь, – сказал Федот и откланялся.

16. Месячник борьбы с шумом. На автобусной остановке его ждала монументальная композиция. Множество людей слепились в огромный серо-коричневый ком. Подошел автобус, ком преобразовался в плотную кишку, Федот Федотович оказался в хвосте. Общественное средство передвижения вобрало в себя большую часть массы и отъехало. Федот Федотович в автобус не поместился. Проклятый Теплый Стан! Виктор пишет про свою башню, а мы тут нахохлились в ожидании рейсового автобуса. Отвыкли радоваться, отвыкли удивляться, мы не живем, а стенаем, мы вляпались в прошлое, увязли в этом болоте!
– Когда все это кончится? – закричал не своим голосом Федот.
– Пройдемте, гражданин!
Это было уже слишком, плохо до неправдоподобия. Тем не менее, милиционер затолкал Федота в машину и закрыл дверь. На перекрестке Федот посмотрел сквозь зарешеченное окно. Он был мальчиком восемнадцати лет, и рядом, близко, на пешеходной дорожке, стояли девушки в белых платьях с крылышками. Крылышки трепетали на ветру, и Федот мечтал, чтобы девушки подняли головы и заметили его, за решеткой. Девушки подняли головы, и в их глазах отразилось брезгливое отвращение. С тех пор Федот зарекся искать сочувствия.
– Выходи, – скомандовал милиционер, и Федот по привычке заложил руки за спину.
Резвый кавказец с орлиным взором велел Федоту предъявить документы. Федот предъявил удостоверение члена МОСХа. Ему стало весело, все решительно смешило: и то, что он заложил руки за спину, и то, что принял мента за гебешника, а они, говорят, нынче друг друга терпеть не могут, и то, что ему грозило быть обритым наголо и за весь этот ондулясьон на дому уплатить по квитанции.
– Что же вы, гражданин художник, нарушаете покой родного города?
– Я не нарушаю, – твердо сказал Федот, присаживаясь напротив Дзержинского в никелированной раме. «Нет у них своего милицейского идола, вот и пялятся на железного Феликса», – пожалел Федот милицию.
– Нет, нарушаете! Разве вам неизвестно, что в столице проводится месячник борьбы с шумом? А сегодня последний день месячника.
«Трешкой тут не обойдешься. Месячник по безопасности уличного движения встал в червонец, и этот, поди, не дешевле будет».
– Товарищ художник, пастель голландскую не помогли бы достать для дочери, как член МОСХа?
Федот обрадовался такому повороту дела, пригласил милиционера в мастерскую на Селезневку.
– Впредь не нарушайте, товарищ член МОСХа, не надо шуметь в общественных местах, – сказал милиционер и раскрыл перед Федотом дверь. – Вы свободны.

17. Ночное явление. «А палачи – ведь это тоже люди, о матерях тоскуют и они», – запел Федот, выйдя на свободу. Спать совершенно не хотелось. Был поздний час ранней весны. Журчала вода в водосточных трубах, гуляли влюбленные, и Федоту стало горько и мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Будучи в лихорадочном возбуждении, Федот курил сигарету за сигаретой.
– Федо-о-т, – позвала его Маша. Вокруг молодой луны разлилось свечение, разноцветные круги отслаивались от нее, как волны от брошенного в воду камня.
Он запрокинул голову кверху и увидел стеганую заскорузлую телогрейку. Кирзовые сапоги с заляпанными голенищами месили ватное облако.
– Как живется-можется? – звенел Машин голос и Федот осмотрелся. На земле все было по-прежнему: влюбленные целовались, пьяные матерились шепотом, поскольку, как известно, столица боролась с шумом.
– Как ты там? – спросил тихо Федот.
– Помаленьку, – ответила Маша и облизнула пересохшие от жажды губы. – А ты?
– Да ничего, Машенька. Меня реабилитировали, я в МОСХ вступил, скульптором работаю.
– Будешь меня лепить – номерок не забудь приделать – л/д сто семьдесят шесть тысяч шестьсот семь.
– Ты, Маша, моя богиня, а богиню изваять – это нечеловеческий труд.
– А ты старайся, не ленись, – сказала Маша и бросила вниз кусочек облака. – Там детей моих адрес записан. Съезди к ним, мой единственный, альфа и омега моей жизни...
– Съезжу, обязательно съезжу, – заверил Федот Машу, – ты только хоть там не куролесь!
Маша захохотала, громко, хрипло. Предательская туча заслоняла луну, высеяла мелкий дождик.
– Маша, Машенька, – громко звал Федот, позабыв о борьбе с шумом.
– Сотрясайтесь и заземляйтесь! – раздался голос у самых ног. Федот наклонился и увидел странного человечка. Вместо рта, носа и глаз у него были узкие щели, наподобие вшивных карманов.
– Подпрыгните, пожалуйста, на один сантиметр, – велел он, и Федот подпрыгнул.

18. Деревня Ивоново. Он лежал на мокрой траве под необъятным темным куполом, излучающим тихое мерцание. Ветви деревьев причудливо извивались над головой, тонкие, прозрачные, наливающиеся зеленым соком, спину покалывала молодая трава.
Темнота постепенно рассеивалась, простреливала желтыми бликами, купол стал наливаться красным, и желтый круг, алея от натуги, медленно выкатился из-под земли и озарил все вокруг.
Федот Федотович сладко потянулся и встал с заиндевелой травы. Он был в деревне. На пашне еще кое-где лежал снег, вымерзшая за ночь земля искрилась под солнцем, тихо шуршали голые ветви, пахло коровой и конским навозом. «Маша-то просила детей разыскать, – сообразил он, – да та ли деревня?» Федот извлек из кармана пожухлый номер 176607, на обратной стороне было нацарапано иголкой: «Калининская обл. Лесной р-н, п/о Никольское, дер. Хмелево. Петя и Нюра Белозеровы».
Вдали, на пригорке, виднелись скособоченные домишки. К ним и направился Федот. Подойдя поближе, он увидел, что все дома наглухо заколочены.

19. Ить мы заблудши. – Есть здесь кто? – крикнул Федот.
Никто не отозвался.
– Есть здесь кто? – еще громче крикнул Федот, и со двора донесся слабый старческий голос:
– Кого нады?
– Белозеровых.
– Ить это Ивоново, а нады Хмелева, в ту сторону, – ответствовала маленькая старушка, с любопытством разглядывая Федота. – Ить как тебя в нашу глушь занесло?
– Да так, – сказал Федот.
– Зайди ко мне, я туты живу, – указала она на заколоченную избу.
Изба изнутри освещалась электричеством, поскольку естественному свету дорогу преградили доски, плотно пригнанные друг к другу.
– Все съехавши, – пояснила старушка, утирая красный нос кулаком. – Меня в Пестово умыкивали, а я не съехала. Куды старой с места трогацы.
– Так зачем же они вас заколотили? – не понял Федот.
– Ить кто их знает, – развела руками старушка.
Федот оглядел пустой угол, предназначенный для иконы.
– У нас шехы из Калинина все иконы вывезли. Не разрешаецы теперь дома боженьку держать. Ить мы заблудши, – говорила старушка, радуясь внезапному собеседнику. – Церкви ещо в прошло время порушены. Тут у нас заведши одна комуниска, – перешла на шепот старушка. – Как войдет в храм, так он и валицы. Куда не ступит, камни рушицы.
Фанерную стену, перегородившую комнату, украшал иконостас из фотографий.
– Это мои сыны, – сказала старушка, и ее сморщенное личико пронзила странная улыбка. – Все на войну ушодцы.
– Погибли? – спросил Федот.
Старушка с готовностью закивала.
– За них мне, никчемной старухе, совецка власть восемнадцать рублев выплачивает.
– Бабушка, а что, Белозеровы точно в соседней деревне живут?
– Там домов много, там скажут. Здесь-то, на Ивонове, никто не оставши. Там весь народ.
Федот порылся в кармане, денег у него было 2.60. Прикинув и решив, что это все равно не деньги, он выложил их на обструганный стол, заставленный пустыми банками.
– Это мне, что ль? – удивилась старуха. – Мне, милок, деньги не на што.
– Конфет купите, – сказал Федот.
– Дык где их купить! Я до магазина не дойду, – сказала старуха, однако деньги взяла и увязала в носовой платок.
– Может, окна вам расколотить? – предложил Федот, и старуха замахала руками.
– На што мне свет, сынок! Он мне не на што. Помереть хочу, да никак не берет меня. Ты приходи, ночуй у меня, чайку попьем, – размечталась старушка, провожая Федота до дороги.
Федот закурил, огляделся. Вдали, над болотом, висел туман, пели петухи, лаяли собаки, весь деревенский антураж, включая запах навоза, был в наличии. Столь ли уж важно, как он сюда попал? Тяпнул у Полины стакан водки на голодный желудок, пошел на вокзал, сел в поезд… «Мне-то хорошо! Даже очень хорошо! Город – это мерзость, толкотня, серо-коричневые массы на автобусных остановках. Диссиденты-шмиссиденты! А мне хорошо – я гуляка, я гуляю!»
– Я гуляка, я гуляю! – отозвалось эхо.

20. Немецкий шпион в Хмелеве. Федот стоял на пригорке, за его спиной было Ивоново, а впереди – Хмелево, где, судя по словам ивоновской старушки, жизнь била ключом.
Окна хмелевских домов пускали солнечные зайчики, призывно мычали в хлеву коровы, и Федот вспомнил про отел из Кланиного письма.
«Теляток посмотрю, – умилился Федот, – с детства их не видывал. Чего ж я, дурак, в свою деревню не поехал? – подумал он и вздохнул. Деревни его и в помине не было, смела ее коллективизация, и семьи не осталось: кого немцы убили, кого Сталин. – Ничего, отыщу Петю с Нюрой, и будут у меня новые родственники».
Федот постучался в первый от края дом. Открыл ему мужичонка в поддевке.
– Чё нады?
– Белозеровых, – ответил Федот и прибавил: – Петю и Шуру.
– Кем будете?
Федот представился.
– Нет, кем им будете?
– Родственник.
– Нет у них никаких родственников. – Мужичонка с явным недоверием глядел на Федота сквозь кустистые брови. – Проваливай отсюда, шпиён немецкай, – сплюнул он сквозь зубы и закрыл перед Федотовым носом дверь.
«От горшка – два вершка, а такой злобный, – подумал Федот, присаживаясь на узкую скамью у соседнего дома. – С другой стороны, я – чужак, а значит, иностранец. Иностранец – значит, немец. Немец – значит, шпион».
– Явился, шпионская морда! – Огромная баба, уперев руки в боки, нависла над Федотом. – На кой ляд мы тебе, фашистское отродье? Тряпками нас брать решил! – сказала баба и покосилась на пустые руки Федота. – Мы тебе Паланьку не покажем. Ростила твоих детей, голодовала, а ты тут и явилси не запылилси. Езжай в свою Германию, сучий потрох. Ишь, заездили – креста на вас нет!
Вскоре вокруг Федота собралась вся деревня.
– Забить его нады, вот что! – мудрил народ над Федотовой головой.
– Сперва разберемся, – сквозь толпу протискивался парень с обожженной бровью. – Кем будешь, отвечай.
Федот снова представился, спросил Белозеровых.
– Не по адресу явился, – сказал парень и дернул обожженной бровью. – Белозеровы давным-давно в Пестово перебравши.
– Вот и есть что шпион, – подхватили бабы, – раз по старому адресу явился, значит, подослан.
– Не гундеть, бабы, – шикнул на них парень и велел Федоту следовать за ним. – Яша, – представился он, плотно прикрыв за собой дверь, – местное начальство.
В сенях они уселись на лавку и Яша предложил Федоту сложиться, чё резину тянуть!
– Не пью, – отказался Федот по причине отсутствия денег.
– Разговор всухую не состоится, – дернул бровью Яша. – Ты мне народом доверен. У нас на Октябрьские немец к Паланьке приезжал, разведчик. Муж якобы бывший. В плен попал, там и остался. С целым чемоданом подарков явился, на подкуп рассчитывал, мы его всей деревней взашей выперли. Бабы до сих пор в страхе ходят.
– Какой же я немец! – ты посмотри на меня, – сказал Федот и закурил «Родопи».
– Обычный, замаскированный! Нам старшина случаи рассказывал.
– Ты Белозеровых знаешь? – перебил его Федот.
– Откуль мне их знать…
Стало ясно – без бутылки не обойтись. Федот снял часы и протянул Яше.
– Немецкие? – испытывал его Яша.
– Какая тебе разница, чьи пропивать, – буркнул Федот.
– Верно, – согласился Яша и вернул часы. Он принес откуда-то бутылку, сковырнул алюминиевую пробку зубами. – Пей, – указал он ему на стакан с мутной жидкостью, – а я посмотрю. Выпьешь – значит, наш, задохнешься – ихний.
Федот «задохнулся»: такой гадости он давно не пил.
– Шпионская морда, – дернул бровью Яша, – фашист недорезанный.
– Где тут у вас сортир? – спросил Федот.
– Во дворе, за околицей! – заржал Яша. – Иди, а то обоссышься!
Покачиваясь, Федот вышел во двор. В хлеву мычал теленок, хрюкали свиньи, и это уже не радовало Федота как поначалу.

21. У ивоновской старухи. Мальчишки провожали камнями до самого Ивонова, и Федот дорогой вспомнил Иисуса и всей душой пожалел его.
– Что, милок, разузнал про Белозеровых? – участливо спросила старуха.
И Федот, неожиданно для самого себя, приподнял ее и поцеловал в дряблые щеки.
– Печь уж не истопить, чайник грею на керосинке. – А так я печечку любила, все думала – собраться ивоновским старухам вместе, лечь на печку и помереть в одночасье. Я ить поболевши, гной из костей тек. Одна присоветовала конфетные бумажки к болячкам приладить. Приладила, дак, знаешь, как помогло. Все отсосало. Ить жизнь наша несклепистая… – Старушка со свистом втягивала в себя чай, – все колготишьси и колготишьси. А был бы человек надувной, утром встал, надулси, пошел на фирмы. Вечером раздулси и лег спать.
– У меня, бабушка, тоже жизнь – не сахар, – пожалился Федот. – Сидел я смолоду при Сталине в тюрьме, – Федот подыскивал понятные слова, – и была у меня там жена – Маша Белозерова. Жили мы с ней душа в душу, а председатель тюрьмы осерчал на Машу и перевел её в другую тюрьму. Так мы с ней и потерялись.
– Ить за что ж так? – пожала старуха костлявыми плечами, бугорками выступившими из-под мужского пиджака.
– Ты про Сталина слыхала?
– Может, и слыхала, память-то у меня теперь короткая, потому как годы мои глыбокие.
– Мне тоже без году шестьдесят, – сказал Федот, помешивая ложкой мутную жидкость.
– Эт ещо поживешь, – утешила старуха, – ить ты вон как шибко баранок хрупаешь, значит, ещо поживешь.
– А как тут, бабушка, до Пестова добраться?
– К магазину иди, там подскажут. А ты веруешь? – вдруг спросила старуха, – у вас в городи церьквы есть?
– Есть, – оказал Федот, оставив первый вопрос без ответа, поскольку вопрос этот, по выражению Машеньки, был альфой и омегой его жизни.
– Зверье у вас водится? – спросил Федот.
– Водицы, ещо как водицы, ить мы со всех сторон в лесу. Недале как на великий пост Ваня Беляков трех волков на Хмелеве подстрелил.
«Ваня Беляков, Ваня Беляков... Неужто тот самый Ваня Беляков из Кланиного письма, который холодильник «уставил»?
– А где он живет?
– В Хмелеве, в крайней избе у леса.

22. Из Хмелева в Пестово. Завидев шпиона, бабы выставили заслон, но Федот одолел и это препятствие и без стука вошел в указанную старушкой избу.
– Ты Ваня Беляков? – спросил он у молодого парня.
– Ну, я.
– Ты Вере холодильник устанавливал?
– Ну, я, а че? Я все путем уставил. На них снижение было. А ты кто такой? Контроль?
– Никакой я не контроль. Я – Кланин знакомый.
– Погодь, погодь, – остановил его Ваня. – Сначала под Белозеровых копал, теперь до Клани добрался!
После долгих разъяснений Федот из шпиона превратился в званого гостя. В честь Федота в Ваниной избе гуляла вся деревня. Бабы наперебой угощали его парным молоком и творогом, Яша от стыда не знал куда глаза девать, поскольку хмелевский народ, приняв Федота как дорогого гостя, теперь окрысился на дурака Яшку.
– Ить как там в городе живецы, хоть одним бы глазком взглянуть, а Кланя што – в лихте работает?
Ваня жарил на гармошке, бабы, не стыдясь детских ушей, в полный голос распевали похабщину.
Спать Федота уложили на теплую печку, и наутро Ваня повез его в Пестово.
Федот сидел на прицепе, дорога дрожала под трактором, деревни Мосейково, Куземкино, Манаково неожиданно возникали в густом ельнике и терялись в лесу. Все словно вымерло. Федот тщетно искал признаки жизни, только раз он приметил белье на веревке. В лесу у деревни Поземы Ваня остановил трактор, спрыгнул с прицепа, навел ружье и выстрелил.
Что-то взвыло и взвизгнуло. Окровавленный волк со стеклянными глазами лежал в десяти метрах от трактора.
– Зачем ты его? – вырвалось у Федота.
– Пусть не ходит где не попадя, – ответил Ваня и залез в кабину.
За Поземками лес расступился, дав место просторам брошенных полей. Прошмыгнул заяц, и Федот замер. Но зайца Ваня не тронул: или не заметил, или поленился браться за ружье.

23. Два Ивана. Оставив трактор на автостанции, Федот с Ваней Беляковым вышли в город, застроенный двухэтажными коробками.
– Гляньте, памятник гуляет, – сказал Ваня.
Навстречу им шел Иван Филиппович в кепочке, надвинутой на лоб известным способом.
– Кого я вижу! Какими путями? – спросил он Федота.
– А ты какими? – спросил в свою очередь Федот, поддерживая перепуганного Ваню под руку.
– Триптих устанавливаю на пестовской свиноферме, – сощурился Иван Филиппович.
Находясь меж двух Иванов, Федот загадал желание. А желание было одно – найти Машиных детей.
– Ить как живой, – пялился Ваня Беляков на Ивана Филипповича, – вот те крест, у нас такой на площади стоит!
– Ленин всегда живой, – сказал Иван Филиппович и проследовал своим путем.
– Оборотень! – закричал Ваня Беляков и дал деру.

24. Федот долго плутал по Пестову. Лишь к вечеру нашел он дом Нюры Белозеровой, теперь она звалась Аней Пековой. Она была беременна и строчила пеленки. А Федот сидел на софе и пил из бутылки напиток «Здоровье».
– Вы маму не помните? – спросил он.
– Помню, – Аня склонилась над машиной и зубами перегрызла нитку. – Но очень плохо. Она умерла, когда мы были совсем маленькими.
– Умерла?
– Кажется. – Аня остановила колесо. – Или под поезд попала.
– А Петя?
– Петя в детдоме умер.
– Печально!– вздохнул Федот и решил больше вопросов не задавать. Женщину в таком положении волновать нельзя.
Федот всматривался в Аню, пытаясь узреть в ней Машины черты.
– Подурнела, – сказала Аня, – в зеркало глядеть тошно. Вот мама всегда была красивой, – указала она на пустую стену.
– Ласковый ты мой, родненький, – сказала Маша, мелькнув за цветастыми обоями, – выполнил просьбу.
– Видели? – спросила Аня, положив руки на острый живот.
– Да, – ответил Федот и увидел другое: Аня как две капли воды походила на мать.
«Зачем, ну зачем разлучил нас мерзавец Терехов! – вздохнул он, представив Машу с таким вот острым животом, – родила бы она, и зажили бы мы с ней душа в душу».
– Вы, верно, мать мою знали?
– Знал, – сказал Федот, застегивая плащ.
– И отца?
– Отца не довелось.
– Он у нас тоже куда-то подевался. Мы в детском доме росли, – сказала Аня и сняла одежную щетку с крючка из-под зеркала. – Извините, я вас почищу, вы где-то сели неудачно.
Движения у Ани были точно материнские, неторопливые, четкие, пальцы не топырились в разные стороны, а плотно прилегали друг к другу. Продолговатое лицо с ясными неяркими глазами, нос с небольшой горбинкой, мягкие губы. Тихая улыбка мерцала в каждой черточке простоватого лица, и Федот подумал, что такой, наверное, и Маша была до всего.
– Разбойник, – улыбнулась Аня потрескавшимися губами, – прямо в бок лягается!
«Я потеряла облик женщины-матери», – проговорил он про себя строку из Машиного письма.
– Что с вами? – спросила Аня, вешая щетку на место.
– С дороги устал, – ответил Федот.
– Так прилягте да вздремните, – сказала Аня и расстегнула пуговицы на Федотовом пальто.
Федот лег на софу и уставился в пустую стену. Стрекотала швейная машинка, громко тикал будильник.

25. Идейно-художественный уровень. Очнувшись, Федот первым делом кликнул Ивана.
– Чего тебе? – отозвался Иван. – С ума, что ль, спятил? Чего ты зовешь меня каждую минуту?
Федот сел. Голова гудела, тело ломило. Он подошел к зеркалу, расчесал на косой пробор жидкие сизые пряди, отер щетину.
Нацепив очки на нос, Иван читал журнал «Художник».
– Тут про нас, – сказал он.
– Про тебя, что ль?
– Нет, про всех нас, – пояснил Иван, – внимай, батенька. «Союз художников берет на себя социалистическое обязательство повышать действенность всех организуемых мероприятий, направляя их на обеспечение надлежащих условий для создания произведений высокого идейно-художественного уровня».
Иван уважал печать. За чтением газет он расслаблялся душой и телом и терял бдительность. В такой момент он мог одолжить 20 копеек и угостить пивом.
– Иван, взглянул бы ты еще разок на мою бабу? Что-то я с ней запутался.
И Иван Филиппович, без всякого ворчания, направился к Федоту. Вооружившись железякой, он принялся соскребать сухую глину, а дойдя до мякоти, взял доску и стал лупить ею по бесформенным ляжкам богини. Иван с удовольствием лепил ее, можно даже сказать, со страстью.
– Не знаешь ты, Федот, своего счастья, – вздыхал Иван, шлепая доской по глиняным телесам богини, – молодость лепить – это, Федот, радость неизъяснимая. Сходи-ка ты домой, приведи себя в порядок. Хоть побрейся! Жену не любишь – бабу заведи! Я вот без своей не могу. А я полеплю, – сказал он, добавляя глины к обеим грудям. – А то сделал ей козьи сиськи!
Иван вошел во вкус, и Федоту ничего не оставалось делать, как оставить его наедине с богиней.

26. Уркаганчик и Красногрудочка. Федот не узнал Клотильду. На ней был капор с атласным бантом под подбородком, от драпового пальто за версту несло нафталином и одеколоном.
– Кристальненький, еле вас отыскала! Миша в опасности, едем. Нас ждет такси, вопросов не задавайте. – Клотильда зажала Федоту рот красной перчаткой.
В дверях появился Иван.
– Уркаганчик, – воскликнула она, и Иван Филиппович заключил Клотильду в объятия.
– Как ты меня узнала, Красногрудочка! Неужели я не изменился?
– Ты стал еще лучше! Теперь ты – вылитый Ленин!
С этими словами Клотильда схватила Федота под руку и выволокла из мастерской. В машине она написала: «Мишу взяли по делу Соколова, мы едем к его бедной мамочке, это наш гражданский долг. Она живет на 9 этаже. Доедем до 9-го, поднимемся на 10-й и спустимся на 9-й».
Федот согласно кивнул.
– Нож при мне, – сказала она, и шофер вздрогнул.
– Езжайте, – Клотильда кулаком двинула его в спину, – не оборачивайтесь.

27. Мать героя. Их долго рассматривали в глазок.
– Штейнман, боевой товарищ Миши, – отрекомендовалась Клотильда, когда «бедная мамочка» открыла им дверь. – Я сочувствую вам, как мать матери.
– Низко кланяюсь, – ответила она, – но видеть вас не желаю. Вы втянули моего сына в грязное дело!
– Я? – Клотильда вплотную подступила к матери Миши. – Я?!
– Вы, вы! – вторила перепуганная мать. – То запрещенную литературу вымогали, то с подозрительными людьми знакомили. Вот это кто, например, такой? – указала она на Федота.
Клотильда сунула руку за пазуху.
– Не горячитесь, – остановил ее Федот.
– Не знала я, что у героев – матери суки! – произнесла Клотильда, и ее подбородок врезался в нижнюю губу. – Фонд поручил мне передать это вам, – сказала она и вынула из сумочки конверт. – Я выполняю свой долг.
– Шантажистка, – закричала женщина, – я милицию вызову.
Клотильда разорвала конверт на мелкие части, из дрожащих рук посыпались красные кусочки.
– Едем, солнечный! – скомандовала она.
Они вышли из квартиры и подошли к лифту.
– На какой нажимать? – спросил Федот.
– На двенадцатый, потом на первый. Пусть теперь денежки склеивает! На «Аэропорт», – скомандовала Клотильда шоферу и, тяжело дыша, влезла в машину. – Теперь вы понимаете, зачем вы мне понадобились? Мне нужен был живой свидетель, и вы стали им.

28. Лифт подымает троих, а опускает двоих. У сигаретного киоска Федот нос к носу столкнулся со старым приятелем Клячкиным, недавно попавшим в опалу.
– Привет, старик! – сказал Клячкин так, словно поджидал его. – Дело есть, – Клячкин был на голову выше Федота, и, чтобы сказать то, что не должно быть услышанным никем, кроме Федота, ему приходилось пригибаться. – Ты от Виктора что-нибудь имеешь?
– Имею. Пачку писем с описанием Пизанской башни.
– Мне всегда импонировал твой юмор, – похлопал он Федота по плечу. Для этого Клячкину и руки не надо было сгибать. – А вообще, как устроился, какие планы?
– Собираешься сваливать? – спросил Федот.
– Я-то не собираюсь, меня собирают.
Клячкин жил в ведомственном доме, с лифтершей и телефоном у входа.
– К вам тут приходили, – сказала лифтерша, но Клячкин не поинтересовался кто приходил, нажал на кнопку лифта.
«Лифт подымает троих, а опускает двоих» – прочел Федот объявление и задумался над странным механизмом работы лифта.
Клячкин недавно развелся и, став свободным членом общества, принялся подписывать письма, за что его уволили с высокого поста и затаскали по инстанциям. На стенах его однокомнатной квартиры, заполненной книгами, висели теперь портреты Сахарова и Солженицына, что настораживало наших людей и восхищало иностранцев.
– Только стал жить как человек, эти падлы отключили телефон. Тебе кофе с кофеином или без? – спросил Клячкин.
– Давай с кофеином… или без, какая разница!
– Живу на валюту, – жаловался Клячкин, доставая специальной ложечкой кофе из иностранной банки. – Приходится, старик, идти на всё. – Клячкин завязил кулак в длинную сосулькообразную бороду. – Мне вот книги нужно продать. Не тебе, конечно, ты гол как сокол, знаю.
– Поесть дай чего-нибудь, – взмолился Федот, – у меня от голода мозги слиплись.
– Ветчину из Голландии будешь? Только без хлеба. Я его не покупаю, мало ли чего туда насуют, тут у нас одному наркотики под подушку подложили.
– Про книги можно с Клотильдой поговорить, – сказал Федот, бессовестным образом съев полбанки ветчины, правда, без хлеба.
– Нет, с этой старой подпольщицей я связываться не намерен. Кстати, это ведь она Мишу подставила.
Федот молча достал из кармана пачку «Родопи».
– Бери «Кент», не воняет. – Федот с радостью согласился. Ему нравился запах американских сигарет. – У тебя какие-то неприятности, старик, по лицу вижу.
– Да не то чтоб неприятности… Не нравится мне, как ты говоришь о Клотильде. Пусть и справедливо…
– Старик, ты у нас заступник всех страдающих. Тебе и соседа жаль! А он, между прочим, наводняет провинцию Лениными, укрепляет советскую власть на окраинах и с этого живет. Клотильда работала на Кагановича и размахивала маузером.
– Не нам их судить. Жизнь любого человека загадочна и непознаваема. Он живет в разных мирах. Вроде стало свободней, можно дать интервью корам и не сесть, можно уехать, можно, в конце концов, нести крамолу, – но так ли уж велика победа? – Пуская дым колечками, Федот пустился в философствования. – И что все это значит, если душа так же ноет на свободе, как и за решеткой?
– Валить отсюда надо, – заключил Клячкин, – а мы цепляемся за прутья этой твоей решетки и думаем – вот она, свобода! Ты ведь ее и не нюхал, но откуда-то взял, что от нее душа ноет. Свобода – она не от, не для, свобода – это, старик, абсолют!
– Так уезжают же от! А если свобода – абсолют, так сиди на месте и не рыпайся, – сказал Федот и затушил сигарету.

29. По дороге к роддому. – Что-то меня прихватывает. – Аня встала из-за машинки.
– Пора скорую вызвать, – сказал Федот.
– Что вы, какая скорая! – улыбнулась Аня, и лицо ее исказила боль. – Дойдем помаленьку.
Федот помог Ане одеться и, бережно взяв ее под руку, повел в роддом.
Шли они медленно, с передыхами. «Внук будет или внучка, – волновался Федот. – Ничего, Маша здоровая, быстро родит».
– Моя свиноферма, – указала Аня на хрюкающий дом. – Образцово-показательная. На ней памятник установят.
– Здесь будет триптих: Маркс, Энгельс, Ленин, – взволнованно объяснял Иван Филиппович. Увидев Федота под ручку с беременной, Иван хитренько сощурился. – Даешь, батенька! – покосился он на Аню. – Тихий, тихий, а дело свое знаешь. Девицу, кстати, я почти доконал, увидишь – пальчики оближешь!
– Кто это? – удивилась Аня, – так похож на Ленина, который у нас на площади стоит.
– Это мой сосед по мастерской, все его принимают за Ильича, хотя он Филиппович.
– А может, не надо троих ваять, одним обойдемся, – уговаривали Ивана мужики. – Трое в копеечку влетят.
– Это триптих, рельеф, пойдет по той же цене, что и Ленин на площади. Товарищи, уважать надо не только нашего вождя, но и его учителей, основоположников марксизма.
– Пойдемте, – попросила Аня Федота, – уж больно разбирает!
В приемном покое Федоту велели ждать. Он сидел на табуретке и вздрагивал от каждого крика, доносившегося из-за неплотно закрытой двери. Федот заглянул в щелку и увидел нагую Аню на весах, вернее, ее огромный живот с синими прожилками, который скоро исчезнет, и появится ребеночек…
Дверь толкнули изнутри, и Федот отпрянул.
– Вещи возьмите, – медсестра отдала Федоту полную сетку. – Принесете к выписке.
–  Федот Федотович, – раздался голос Ани, – я там ключ и адрес в карманчик кофты вложила. Придет Пекин, вы ему сообщите.

30. У свинофермы толпился народ. – Товаищи, – звучал голос вождя, – за высокие заслуги в пьоизводительности тьуда на фасаде будет установлен баельеф с изобьожением вождей пьялетайского движения. – Иван простер руку в небо. – Великая заслуга всего коллектива свинофеймы заключается, товаищи, в пейвую очеедь в единстве и сплоченности. Да здъявствует стъяна Советов! Да здъявствует миёовой пьелитариат!
– Ура! – вяло откликнулся народ и разбрелся по домам.
– Дело у меня к тебе, – сказал Федот и снял Ивана с постамента. Тот был холоден, как восковая кукла. – Купи часы, хоть за двадцатку! Импортные.
Иван согласился.
– Сыну подарю, в честь принятия в комсомол. Вот тебе, сосед, два червонца на бабу. Темная ты, однако, личность, Федот, умалчиваешь о главном, – заключил он и натянул кепку на глаза.

31. Товары повседневного спроса. – Чепчиков и распашонок, – заказал Федот продавщице.
– У нас не бывает. Это «Товары повседневного спроса», а вам нужно в «Детский мир».
– Так это же далеко, – возмутился Федот.
– Берите дефицит – бельгийское платье за сто, австрийские сапоги за сто двадцать.
Федот покачал головой.
– Чулки берите, восемьдесят копеек, уцененные, со швом. Долго носятся, – заверила она его и, не дожидаясь ответа, протянула ему шуршащий пакет.
Перекусив в какой-то забегаловке, Федот заспешил домой. Дверь квартиры была заперта. Федот позвонил. Открыла ему Машенька.
– Славный ты мой, – поцеловала она Федота в губы, – свел Нюрку?
– Свел, – ответил Федот с гордостью, – и подарок тебе купил.
– Чудак, – улыбнулась Маша, и из потрескавшихся губ засочилась кровь, – куда ж я в них по такой грязи! Мне скорей пусть сердце вырвут из груди, но пока я буду дышать, я тебя никогда не оставлю, Боже меня сохрани! Милостыню пойду просить и этими крошками с тобой делиться, – шептала Маша, жарко целуя Федота. – Здесь хоть питание очень хорошее, да становится поперек горла каждый кусочек.
– У Ани? – удивился Федот, – она же у тебя такая добрая.
– Где ты меня у Ани видел? – горько усмехнулась Маша. – Я далеко-далеко и могу только лишь глубокой ночью плакать, когда все спят.

32. Наша жизнь хороша лишь снаружи. Несколько суток Федот не выходил из мастерской. Он получил заказ от нового спортивного комплекса. Велели изваять дискобола и девушку с веслом, и еще чтобы они были композиционно связаны. То есть дискобол заносит руку из-за спины, а девушка держит весло на весу, такая архитектоника. Федот слепил эскизы, отформовал их в глине, затонировал под бронзу. Заказали бы лучше памятник беременной для института акушерства и гинекологии, – размечтался Федот и позавидовал Вермееру Дельфтскому, у того и беременных скупали за высокую цену.
«Наша жизнь хороша лишь снаружи, но тяжелые тайны кулис...» – напевал Федот.
«Тяжелые тайны кулис», – повторил кто-то, и Федот встал с топчана.
Это был Федот Глушков-второй.
– Работаешь? – спросил он, – а тебе тут письмо пришло.

Не тревожься, брось тоску, усталость,
Пусть не шепчет о разлуке мгла,
Ты со мной совсем не расставался,
Где б ты ни был, я с тобой была.
И всегда, когда взгрустнется малость,
Я шепчу в тревожный мрак ночной:
«Ты со мной совсем не расставался,
Где б ты ни был, я была с тобой,
Мой родной любимый брат и спутник,
Телепунчик ты любимый мой».

– Откуда это у вас? – поинтересовался Федот.
– Оттуда, – ткнул пальцем в потолок Федот-второй.
Федот закурил и предложил гостю сесть.
– В сидячем положении я не существую, – заявил Федот-второй. – Мы, гуманоиды, опасаемся геморроя. Меня интересует вот этот камень, – сказал он, и Федот остолбенел: на поворотном круге, на месте едва начатой девушки с веслом, возвышалась гранитная глыба, над ней парила безголовая Ника Самофракийская.
– Что вы натворили! Это же заказ, комиссия приняла его без единой поправки, – бросился Федот на тезку, но волна отшвырнула его к стенке.
– А чистое искусство? Отказываетесь, стало быть?
– Мне деньги нужны, – твердил Федот, – у меня дочка рожает.
– Что ж, похвально! – сказал Федот-второй и схватил Нику за крылья.
– Пощади, Федотушка! – взмолилась Ника Машиным голосом.
– Отпустите ее, вы мерзавец и провокатор! – кричал Федот, прижатый к стене неведомой силой.

33. Шоковое состояние при контакте с гуманоидами. Услышав крик, Иван Филиппович поспешил на помощь. Федот стоял, вжавшись в стену, ни жив ни мертв. Как приклеенный.
– ОРЗ с остаточным явлением НЛО, – констатировал врач скорой помощи. – Об этом случае надо сообщить в центр по изучению летающих объектов. Родные есть? – спросил врач.
– Есть, – ответил Иван Филиппович, – жена.
– Адрес?
Иван Филиппович пожал плечами.
– Вы невероятно похожи на вождя, – заметил врач, и Иван поблагодарил его за комплимент. – А что это за письмо? – указал врач на пожелтевший лист бумаги.
Иван пробежал по строчкам.
– Откуда мне знать? Может, от жены? Любит она его, непутевого, человека с тяжелым прошлым.
– Не наговаривай, Ваня, – пробормотал Федот и затих.
И сколько ни пытался врач вытрясти из Федота еще хоть слово, тот лежал и молчал, неподвижный как мумия.
– Шоковое состояние при непосредственном контакте с гуманоидами, – сказал врач и, встав на четвереньки, обнюхал пол мастерской. – Технологическая жидкость! – вскричал он, и Иван подполз к зеленой луже, издающей неприятный запах.
Переместив Федота с пола на носилки, они понесли его к машине.
– Куда едем? – спросил шофер, и Иван с врачом переглянулись. – В какую больницу?
– Не надо его в больницу, – взмолился Иван. – Заколют!
– Говорите адрес!
Нанюхавшись технологической жидкости, Иван забыл все на свете. Он порылся в Федотовых карманах, нашел записную книжку, но домашнего адреса и телефона там не было. Зато был адрес Клотильды.

34. Клотильда долго не открывала дверь. О том, что она была дома, свидетельствовали шорохи, вздохи и непрерывная работа сливного бачка.
– Красногрудочка, открывай, это я, Уркаганчик!
– Не мог сразу сказать, – рассердилась она, открывая дверь в халате и с мокрой головой, – столько литературы погублено зря! – прошептала она и затихла, увидев за спиной Ивана белый халат. – Не поеду! Вы меня голыми руками не возьмете!
– Красногрудочка! Мы Федота к тебе привезли. Он в машине лежит.
– Не знаю я никакого Федота, – заявила Клотильда и вытолкала пришельцев за дверь.
– Поедемте, Владимир Ильич, – сказал врач.
– Я ногтя его мизинца не стою! – возразил Иван.
– Пошла интоксикация, – констатировал врач. – Яд проник в ваше сознание.
И верно. Шофер скорой спал мертвым сном. Носилки были пусты.

35. Скоро и кошки не родят. Пекин не удивился, застав у себя дома чужого человека. Вынул бутылку из нагрудного кармана, сел за стол. «Вот ведь выбрала, рябого и коротконогого, – подумал Федот, – должно быть, человек хороший».
– А я вашу жену рожать свел, – сообщил Федот.
– Давно свели?
– Давненько, – сказал Федот, взглянув на пустое запястье.
– Сколько лет мы вас, папаша дорогой, разыскивали, даже Сергею Сергеевичу Смирнову на телевиденье запрос слали. А как пришло время рожать, вы и объявились! Во кино! А ей сон был, моя Пекина вещие сны видит и всё наперед знает.
– Надо бы справиться, как она там, – перебил его Федот. – Вдруг уже родила?
– Скоро и кошки не родят, – сказал Пекин и принес из кухни стаканы и черный хлеб. – Самогонку пьешь?
– Вообще-то нет, но наливай.
– Со свиданьицем, значит! А у нас, батя, нынче десять свиноматок разрешилось. Одного поросенка проглядел. Ножками шел. И мать измотал, и сам издох. Премию бы не списали, – сказал Пекин.

36. Окошко приемного покоя было закрыто на задвижку. Федот постучал.
– Чего вам? – раздался сонный женский голос по ту сторону матового стекла.
Федот справился о состоянии здоровья роженицы Анны Пекиной.
– Еще не родила, – ответило окошко.
– Как там она? – снова постучал Федот в окошко. – Ребенок не идет ножками?
– Чем надо, тем и идет! Первые роды долгие!
– Я тут подожду, – сказал Федот.
– Ждите, дело хозяйское, – ответило окошко.
«Все равно мы будем вместе, неважно, что ты будешь скелетом, на костях мясо нарастет, – зазвучал в тишине Машин голос. – Почему ты не добьешься, чтоб тебя перевели в инвалиды? У тебя все шансы иметь четыре категории. Как я страдаю от бессилия помочь тебе, мой любимый и единственный, хоть бы табаку тебе послать да соды, а денег нет».
– Соды-то зачем? – спросил Федот.
– Да сидите вы тихо, я уж третьи сутки без сменщицы, – попросило окошко.
– Извините, буду тихо сидеть, – пообещал Федот.
«Я так тебя люблю, что не могу подыскать красивых нежных слов. Родненький, Зайчишка ты трусливый, вот ты кто. Без меня тебя и пешая ворона заклюет».
Забывшись в тепле и уюте приемного покоя, Федот тихо всхлипывал.
– Шли бы вы отсюда, – посоветовало окошко, – от ваших слез никакой пользы.
Федот вышел покурить. Была чудная, необыкновенная ночь, верно похожая на ту, что наблюдали из окна сестры Ростовы. Аня и Маша слились в воображении, и Федот с какой-то новой, неизъяснимой силой любил их обеих. Он будет нянчить внука, помогать чем только может, наконец-то и он свободен от лжи несносной, от тяжкого бремени, которое он столько лет нес на своих плечах. «Как мало нужно человеку для счастья, – думал Федот, выискивая в небе Медведицу, – любить и всё. И сколько всякой абракадабры наверчено на это простое и ясное чувство».
Машины огрубевшие руки лежали на его плечах, он слышал ее дыхание, прерывистое, как после бега на короткую дистанцию. Яма для стока воды, где они в темноте ласкали друг друга или просто сидели рядом и Маша вполголоса рассказывала все ту же историю о том, как она шла по платформе и услышала женский голос из заколоченного вагона: «Подайте хлебца, дети помирают». Всякий раз Маша материла эту неизвестную женщину. И сама, поди, копыта отбросила, и ее с детьми разлучила… А он ее утешал – усатому скоро каюк придет, и будешь ты опять дома, с мужем и детьми. «Нет, будем мы с тобой, Телепунчик, жить вдвоем на поселении, в маленькой избушке, а в старости будем ходить под ручку обязательно», – звучал родной голос, и Федот согласно кивал головой.
– Ваша родила! – услышал Федот и, загасив сигарету, подбежал к окошечку. Оно открылось, и он увидел перед собой милую веснушчатую девушку. – Мальчик. Три девятьсот. Рост – пятьдесят два сантиметра. Богатырь. Пишите записку, снесу.
– Спасибо тебе, спасибо, умница, – повторял Федот. Его распирало счастье.
Федот написал: «Аннушка! Поздравляю тебя. Как ты, бедная, намучалась. Я душой был рядом, в приемном покое. Береги себя. Кушай побольше. Завтра принесем тебе что попросишь. Передай с сестрой свои пожелания, хоть птичьего молока проси!»
В ожидании ответа Федот прикорнул. Снился ему сплошняк из красного дерева, на котором штабелями лежали беременные женщины, и Федот метался среди них, отыскивая Машу, но они все были на одно, чужое лицо.
– Очнись, зятек!
Девушка подала Федоту записку. «Все хорошо. Пока еще слабость. Принесите клюквы, если что».

37. Надувной и раздувной. Жена Федота преподавала английский язык в Школе искусств. Можно пристроиться, детишек учить рисованию за сотню в месяц. В его нынешнем положении каждая копейка важна.
Бессменные женины очки в розовой оправе были кокетливо сдвинуты на нос. Жена густо пудрилась и ярко красилась. И все деньги – на импортные шмотки, на них ребенку можно целый гардероб справить.
Федот сообщил жене о своем решении устроиться, наконец, на работу, и та повела его в кабинет директора. Огромной величины шар с нарисованными на нем глазами и усами говорил по телефону.
«Надувной! – вспомнил Федот ивоновскую старушку, – утром надулся – пошел на работу. Вечером сдулся и лег спать».
– Оформим по протекции, – согласился надувной и посмотрел на жену Федота. – Принесите справку, подтверждающую профессию.
– Из МОСХа? – спросил Федот.
– Да по мне хоть из воска, – сострил надувной.
Отделом кадров МОСХа заведовал Петрянский, вымогатель первой марки. Пока на лапу не дашь, будет тянуть резину. Но если ты уверен, что больше никогда ни за чем не будешь к нему обращаться, сгодится и пустой конвертик. Он прячет его в сейф, не распечатывая. Федот купил конверт и задумался, сколько положить. А может, вообще ничего? Договорился сам с собой на рубль. Чтобы не вводить Петрянского в ярость, все-таки что-то он там найдет, может, и посочувствует бедственному положению художника, хотя вряд ли.
Кабинет у завкадрами был точь-в-точь, как у надувного, сам же он был сдутым и настолько никаким, что его можно было принять за кого угодно.
– На поденку устраиваюсь, справка нужна, – объяснил Федот и подал конвертик.
– И кем же? – спросил без всякого интереса раздувной и щелкнул задвижкой железного сейфа.
– Учителем лепки.
– Это надо обмыть, – загорелся Петрянский и нацарапал справку.
– Печать не забудь! – напомнил Федот.
– Получай! – Петрянский дохнул на печатку и хлопнул ею размаху по документу. – А теперь по трояку – и в «Греческий зал»!.. Отец, ты вообще понимаешь, что происходит? – говорил он, занимая место за длинным деревянным столом. – Был на нашей последней выставке в горкоме? А на Вейсберге? А на Штернберге? Отец, мы занимаем позиции. Мы легализируемся, и, конечно, глупость вышла с Бьенале. Понимаешь, отец, – Петрянский сдул пену, – выставили до усеру религиозные работы Иванова, концепты Крюкова, полный сюр Капулиной и гиперреализм Штокмана! А я пазл выставил. Представь, черная лессировка, а на ней мелкие красные людишки со знаменами, вместе они составляют портрет Лукича. Отец, без борьбы никуда не попрешь, воевать надо, надо отстаивать права на свободу самовыражения в искусстве.
У Федота было собачье чутье на стукачей. Это был он самый, только зачем ему понадобился Федот? На кого он собирает информацию? На Клячкина? На Аркашу Штейна? Может, Клотильду взяли?
– Ты на демонстрацию пятого декабря ходил? Отец, за какие-то пятьдесят лет мы излечились от страха. И кто был первым? Солженицын. Я боготворю этого человека.
«Раньше сядешь – раньше выйдешь», – подумал Федот и, завидев официантку, помахал ей рукой.
– Что будем пить? – спросила она, и Федот замер с открытым ртом. Петрянский исчез. На его месте лежала резинка в форме сосиски.
– Извините, – сказал Федот, – в другой раз. С этими словами он спрятал резинку в нагрудный карман и вышел из «Греческого зала».

38. Гу. Девушка, сидящая рядом ним в вагоне метро, увлеченно читала книгу. Федот присоединился к ней. «В провинции Юньнань многие семьи держат у себя ядовитых насекомых гу. Они могут испражняться золотом и серебром и таким образом обогащать людей. Каждый вечер гу выпускают и оно, сверкая как молния, летает на восток и на запад. Если поднять сильный шум, то этим гу можно заставить упасть на землю.
Гу может быть змеей или жабой, любым пресмыкающимся или насекомым. Люди прячут от гу маленьких детей, боясь, что гу съест их.
Те, кто держат у себя гу, прячут их в потайных комнатах, приказывая женщинам кормить их. Мужчинам вредно видеть гу, так как оно состоит из скопления инь. Гу, что пожирает мужчин, извергает золото, а гу, пожирающее женщин, извергает серебро. Это мне рассказал Хуа Фен, командующий войсками в Юньнани».
– Ну-ка, подвинься, – раздался голос из Федотова кармана, и девушка вскочила с сиденья.
Надувшийся Петрянский занял ее место, и Федот посмотрел на народ. Народ, как и полагается, безмолвствовал, а девушка стоя продолжала читать книгу.
– Сдуйся, – повелел Федот Петрянскому.
– Фигушки, – ответил Петрянский, – Спасибо, что довез за бесплатно.
Федот схватил Петрянского за руку, но тот вырвался и смешался с выходящей толпой.

39. Новая старая жизнь. Аркадий Штейн, физик, у которого происходило празднование смерти усатого, сидел на больничном. Он громко чихал и кашлял. Большие карие глаза покраснели от простуды, под тонкими ноздрями разлилась краснота.
– Прости, я без звонка, – сказал Федот.
– Можешь не извиняться, телефон мне вырубили.
Они пошли на кухню и включили вытяжку над плитой. Под ее гул Федот поведал Аркадию о сегодняшней встрече, умолчав про надувание и сдувание, хотя Аркадий был из тех, кто и к такому сообщению мог отнестись без усмешки.
– Мы у них на крючке, – резюмировал Аркадий. – Барда уже вызывали и показывали все наши фотографии. Он пять часов молчал. Хорошо, у меня больничный.
– Как же нам быть?
– Нас миллионы, всех не перевешаешь, – утешил Аркадий.
– Не хотелось бы попасть в первую десятку… У меня ведь теперь новая жизнь.
– Новая жизнь... – мечтательно повторил Аркадий и громко высморкался. – Намыливаешься?
– Да нет! Я дочь Маши Белозеровой разыскал. А она родила. Так что я теперь дедушка, – прорвало Федота на откровенность.
– Маши Белозеровой? – переспросил Аркадий. – Знакомое имя. Она, случаем, не жила в Чубайнуре? – И Аркадий описал Машу Белозерову из Чубайнура, портрет полностью совпадал. – Потом меня перевели, а она, кажется, работала в Долинке, на шахте.
– Погоди, я за бутылкой сбегаю, – сказал Федот.
У подъезда стоял Петрянский. Федот прошел мимо, как бы не замечая. Стоя в очереди в угловом магазине, он продолжал делать вид, что не замечает Петрянского. Но вот как вернуться к Аркадию с хвостом, как предупредить его, если телефон отрезан?
В лифте Федот нажал на десятый этаж, и пешком спустился на пятый.
– Он у подъезда, – шепнул Федот Аркадию на ухо. – Надеюсь, ты меня не подозреваешь? Получается, что я хвост привел... А я хотел про Машу...
– Да что уже теперь, – протянул Аркадий. – Про Машу я все равно больше ничего не знаю.
– Тогда пойду следы заметать, – сказал Федот, и Аркадий не стал его удерживать.
Войдя в роль преследуемого, Федот петлял дворами. Хотя его никогда никто не преследовал. Просто взяли ночью и предъявили обвинение в саботаже Советской власти. А поскольку он ее действительно ненавидел, по объективным и субъективным причинам, и лишь по инертности не вступал с ней в открытую конфронтацию, то ему важно было одно – не назвать ни одного имени членов подпольной группы, в которой он никогда не состоял, хотя и был к ней приписан органами.

40. Люди должны знать правду. – Кристальненький! Солнечный! Ты выздоровел?
– Я не болел.
– Падла Уркаганчик! Вот он и прокололся. Твой Уркаганчик – чекист. Он приходил ко мне с гебистом, законспирированным под врача. Ты якобы лежал в машине скорой помощи, и они с Уркаганчиком якобы хотели тебя ко мне принести на отлежку.
– С этого места поподробнее, – сказал Федот, нюхая цветы в горшках. Из горшков исходил отвратительно знакомый запах.
– Ты у Уркаганчика под колпаком, – заявила Клотильда.
– Тогда уж под кепкой, – отозвался Федот, продолжая нюхать цветы.
Из земли порснуло что-то липкое, зеленое и вонючее. Федот ткнул в землю пальцем и извлек из нее резиновую соску. Стараясь не привлекать внимания старухи, Федот вышел на балкон, заставленный ящиками с рассадой, и поднес к соске горящую спичку.
– По ха не хо? – услышал он, и перед ним возник Петрянский.
– Федот, вы выкуриваете драгоценное время! – раздался голос Клотильды.
Услышав голос Клотильды, Петрянский слинял вместе с соской.
Лучше б не ходил он в МОСХ за справкой для надувного! А что если он не стукач, а обычный хулиган и, обнаружив рубль в конверте, решил попугать Федота? Но как он сюда забрался? – Федот посмотрел вниз, с этажа на этаж зигзагом шла противопожарная лестница.
– Федот, бросайте курить! – крикнула Клотильда. – Я хочу рассказывать дальше!
Федот включил магнитофон, Клотильда хлебнула боржому из бутылки и втянула в себя подбородок.
– Телепунчик, родной мой, не впадай в уныние. Ведь это смерть для истощенного организма. Сейчас глубокая ночь, – Федот взглянул в окно, действительно была глубокая ночь, – а я сижу и жалуюсь тебе на несклепистую жизнь. – Федот тряхнул головой – Клотильды в комнате не было, а голос исходил из дивана, на котором она только сидела. – Сердце у меня ровно саранча все выела. Такой любви, как наша, не было и не будет под солнцем!
– Федот, где вы витаете! – прикрикнула на него Клотильда. – На чем мы остановились?
– На допросе.
– Однажды один из молодых следователей сказал: «Не признаешься, убью и выброшу вон». Вошли двое высоких мужчин. «Будет молчать – бейте», – распорядился следователь и вышел. Я осталась с этими, в зеленых рубашках. Как я раньше любила их, в зеленых рубашках! «Я же ваша, – сказала я им, – а вы меня собираетесь бить». Один из них сел за стол и сказал: «Принесите два "Казбека", двести грамм, бифштекс и стакан воды». А я все сидела. Тяжело было сидеть. Все тело распухло. Мгновенно принесли бифштекс, водку и воду. Наевшись и напившись, он подошел и выплеснул мне в лицо остаток воды… Выключите, – приказала Клотильда и разразилась пятистопным матом. – Давайте сразу про этап Москва – Саратов. Все остановки, которые мы делали в пути, были ночью. На всех остановках мы оставляли после себя горы обледенелых трупов. Нас должно было остаться немного, но когда выстроили шеренгу, она оказалась длинной, в основном из военных. Скомандовали: «Становись на колени!» Мы стояли на коленях под открытым небом. «По пятерке рассчитайсь!» Собаки с конвоирами вывели нас на обледенелую дорогу. Прошли несколько шагов. «Ложись!» Все легли. Собаки... Их длинные морды до сих видеть не могу. Я их ненавижу! – закричала Клотильда и стукнула кулаком о подлокотник.
– Мы напишем с вами книгу и опубликуем на Западе, – сказал Федот.
– Что? – Клотильда, подбоченившись, двинулась на Федота. – Я – персональный пенсионер, член партии. Вы хотите лишить меня пенсии? Моей головой торгуете? Не позволю! Смотрите сюда, – Клотильда задрала кофту, – тут дыра, там дыра, все зубы, падлы, повыбили, а я живу. Ради чего я живу? Ради этого, – ткнула она пальцем в ящик с запрещенной литературой. – Люди должны знать правду! Кристальненький, поклянитесь, что до моей смерти им ничего не будет известно.
Федот поклялся.

41. Тютелька в тютельку. – Где ты набрал этого барахла? – спросил Федота Иван Филиппович, разглядывая детские вещи, разложенные по всей мастерской.
– В «Детском мире».
– Бестолковый ты человек, Федот, – пожурил его Иван, вынимая из свертка соски, припудренные тальком, – из таких нынче и телят не поят. Импортные надо брать, батенька!
– Иван, Клотильда сказала, будто ты меня к ней на носилках привез…
– Ну и что, приняла она тебя в свою больницу? Федот, ты опустился! Пьешь со всякой шушерой, с гуманоидами вонючими якшаешься. А ведь дискобола за тебя я лепить не буду!
Федот пошел к себе, снял с полуфабриката полиэтиленовую пленку. Поза дискоболова схвачена верно, есть даже определенная энергия, но не это нужно заказчикам. Им нужен слепок с натуры, тютелька в тютельку. Федот поковырял стекой под дискоболовыми ключицами, обозначил линию трусов, которые должны прилегать к ягодицам и причинному месту и ниспадать где-то сантиметров на пятнадцать вдоль линии мускулистого бедра. Занимаясь трусами, Федот заметил, что у дискобола произошел некоторый перекос таза. А может, это ему кажется?
Иван сколачивал ящик для полуметрового ангелочка с книжкой в руках.
– Полетишь на Воркуту, – погладил Иван Ленина-мальчика по гипсовым кудряшкам. Этих отливок в мастерской было видимо-невидимо, но полки под ними не прогибались, поскольку Иван умел лить из гипса так, чтобы формы выходили легкими и при этом прочными. Что-то он туда добавлял, но секретом этим ни с кем не делился. Ленины-дети шли неплохо, а вот взрослых в рост через МОСХ продавать было сложней, и вовсе не из-за качества работы, а по лености отдела пропаганды.
Федот помог Ивану напхать газет в полость Ленина-мальчика, вместе они погрузили его в ящик, и Иван, набрав полный рот гвоздей, вынимал их оттуда по одному и вбивал в крышку.
– Дело сделано!
– Иван, посмотри на моего дискобола, по-моему, ему таз перекосило.
– Услуга за услугу, – сощурился он, и лицо его приняло выражение хитрого кота-мурлыки.
Федот был прав. Корпус он дискоболу не туда завернул.
– Раздевайся-ка до трусов, прими позу.
Федот разделся и принял позу.
– Выпрями плечи, возьми в руку что-нибудь тяжелое, что ты орангутанга из себя корчишь! Не шевелись!
Находиться в такой позе было тяжело, благо Иван работал быстро. Жаль, что он извел свой талант на вождя. Хотя почему? Он любил его столь же искренне, как средневековые мастера своих мадонн.

42. It seems to be OK. Клячкин в спортивном костюме бегал по комнате. «Согласится достать импортные соски, – куплю у него книги, – решил Федот, – по умеренной цене, разумеется».
– Старик, я курить бросил, пить бросил… С негодяями дело иметь – это надо здоровье иметь!
– Здорово сочинил!
– Это не я, это наш бард. Посиди, я пойду ополоснусь.
В Клячкине Федот вроде был стопроцентно уверен: всеми признанный диссидент, связан с иностранными корреспондентами, какой же он стукач!
Пока Клячкин ополаскивался, Федот проверил все розетки, вытяжку, особо осмотрел горшок с увядшим алоэ. Простукал стену, на которой висел портрет Солженицына работы Сидура. Неплохой, кстати, вполне узнаваемый. Федот снял его с гвоздя и еще раз стукнул по стене. И снова что-то звякнуло.
Дождавшись Клячкина, Федот первым долгом обратил его внимание на подозрительный звон в стене. Тот усмехнулся в мокрые усы и ткнул пальцем в стену.
– А! – завопил он, увидев перед собой огромное существо, ни на что не похожее.
– Это гу-Петрянский, – успокоил его Федот, – сейчас мы с ним расправимся! А ну-ка, надувная бестия, выходи!
– Не могу, – скулил Петрянский, – разве ты не видишь, во что я превратился!
И верно, оставаясь совершенно бесцветным, он увеличился раз в пять.
– Стучишь, гад! – потряс его Федот за лацкан пиджака. Из Петрянского посыпались золотые монеты.
– Мужчину проглотил, – хотел было сказать Федот Клячкину, но тот куда-то подевался.
– Да не стучу я! Сам подумай, на что мне тридцать сребреников, когда золото из меня так и сыпется. Я теперь дойная корова органов!
– Детей пожираешь? Стариков не щадишь?
Посыпалась штукатурка, и Петрянский вылез из стены целиком.
– Я тебя не боюсь, – сказал он и тотчас наклал полные штаны золота.
– Сколько же ты мужиков сожрал! – воскликнул Федот.
– Трех кандидатов философских наук съел, со вчера несет. Кругом требуют – испражняйся, а сами по сторонам шарахаются. Был бы я надувным, как раньше! Встал – надулся, лег – раздулся…
– Пой, птичка, пой! – сказал Федот, – зачем к Клячкину замуровался?
– Привычка, отец, вторая натура, – сказал Петрянский и раззявил пасть.
Превратившись в змею, гу ползло за Федотом. Федот влез на шведскую стенку. Гу куда-то уполз.
Федот слез со шведской стенки и направился в кухню.
Клячкин чистил апельсин перочинным ножом.
– Старик, – рассмеялся Клячкин в распушившуюся бороду, – у тебя глюки. – Клячкин сжевал дольку апельсина. – А для нашего брата нет страшнее опасности, чем угодить в дурдом.
– А ты пойди в комнату и посмотри на стену! Осторожно, там может быть змея!
– Там всё в порядке, только вот это что такое? – Он разжал кулак, на ладони сверкал слиток золота.
– Это какашка гу-Петрянского.
– Это провокация, вот что это такое. Тебя заслали органы! – Схватив со стола записную книжку, он выбежал из дому и запер Федота на ключ.
«И зачем я сюда приперся!» – подумал Федот и вспомнил: импортные соски!
Набравшись смелости, он подкрался к комнате. Стена была без единой выщерблины, все было в полном порядке.
– That is strange, I haven’t seen that before , – послышался голос за дверью.
Вместе с ним прибыли два иностранца с портативными магнитофонами.
– That’s him, – указал Клячкин на Федота. – He works for them .
– It seems to be OK, – сказали иностранцы, указывая на стену. – Maybe it happened because of flying saucers , – пожали они плечами и подарили Федоту и Клячкину по пачке жвачки. Не зная ни слова по-английски, Федот нарисовал иностранцам пустышку и бутылку с соской.
– OK, – сказали иностранцы и подарили Федоту две бутылки, четыре соски и одну пустышку.
«Молодцы, с собой носят!» – похвалил их Федот.

43. Матери нужно питание. – Бедная ты моя, – вздохнул Федот, увидев Машу, выходящую из дверей роддома. Бескровные губы, опавшие щеки, ножки-спички. Федот никогда не видел Машиных ног на свету, зимой и летом они были обуты в кирзовые сапоги, но он знал, что ноги у нее прямые и тонкие.
Пекин принял из рук жены кричащий сверток.
«Вам радостно в кругу близких и любимых жить, а у меня тоже были дети. Все в мире непрочно, как сон мимолетный, все мимо и мимо летит...»
– Здравствуйте, – сказала Аня Федоту. – Мы с Тимошей вам очень благодарны.
– Вовиком назовем, – предложил Пекин, – чтоб не выделялся.
– Нет, это в честь отца.
– В честь какого отца? Ты и в лицо его не помнишь!
– Это ничего, – спокойно возразила Аня и отняла кружево от лица Тимоши, – он был, и я его любила. – Ребенок тихо сопел, тонкие светлые ресницы отбрасывали игольчатую тень на щеки с золотистым пушком.
Дома Аню ждал сюрприз – мебель переставлена, комнаты вымыты.
– Заживем, – потирал Пекин руки, – ты, батя, будешь теперь с ребенком сидеть, а Нюся малек оклемается и на работу выйдет. Прибежит, сиську даст и снова к станку. Так что, можно сказать, ты с неба на нас свалился. Только имя у тебя подозрительное – Федот. Аня-то у нас Тимофевна. Зря ты только на барахло тратился, лучше б привез поллитров столичных.
– Пить вредно, – урезонил его Федот, переживая за Аню. «Он ее не достоин», – восставало отцовское сердце.
– Детдомовские, батя, это клад! Была у меня до Нюси маменькина дочка, не к ночи будь помянута. А Нюся – на все руки мастерица, и подштопает, и обед сообразит из ничего.
– Про «ничего» забудь, – сказал Федот. – Матери нужно питание.
Федот изучил доктора Спока. Из продуктов, им рекомендуемых, в Пестове, кроме молока, ничего не было. И Федот подумывал, не перевести ли Аню с ребенком в Москву.
– А я, Анечка, пустышку импортную достал и бутылки с сосками, небьющиеся.
– Так себя обеспокоили, – улыбнулась Аня, – я теперь сама соска.
– Но не пустышка, – заржал Пекин. – Воду тоже в чем-то человеку надо давать, верно, батя?
– И очень важна стерильность, – сказал Федот.
Аня кивнула и смежила усталые веки. Ее пышные волосы были затянуты в узел, молоко просочилось сквозь ситцевую блузку, и Аня закрыла грудь руками.
– Живите дружно! – Федот встал, но Пекин усадил его на место.
– Видал-миндал, батя съезжать надумал, – пожаловался жене Пекин.
– Побудьте, – попросила его Аня. – Мы все прекрасно уместимся.
Туго перепеленатый Тимоша блаженно спал. Призыв доктора Спока не пеленать детей до Пестова пока не докатился.

44. Наземный космонавт. Светало. Помахивая чемоданчиком, Федот шел к станции.
– Я иду к тебе по шпалам, моя родная альфа и омега…
– Ты вошел в мое сердце квартирантом и стал в нем полновластным хозяином, – отозвалась Маша. – Пройдут года, и будем мы неразлучны за гробом. А здесь меня унизили и придавили, как червяка.
– Да полно, Маша, у тебя здесь внук родился!
В привокзальной забегаловке наливался портвейном мужик в полушубке.
– Наземный космонавт, – представился он Федоту.
Федот вынул из чемоданчика заначку.
– А закусь? – просипел наземный космонавт. Закуси у Федота не было. – На меня теперь управы во всем белом свете не сыщешь, – сообщил он, – били, колотили, об лед головой жахали. Я все этому У Тану выскажу, – цыкнул мужичонка единственным зубом. – Пусть берет под защиту ООН! Ты знаешь, кто я такой? Я – начальник станции.
– А где твоя станция?
– Где-где, у тебя на бороде! Билета нету – давай в тюрьму. Пущай воротила Объединенных Наций ответит мне на один вопрос: сколько орденов получил бы я, если б меня на войну пустили. Про нейтронную бомбу буду с ним говорить. Это ж страшная ужась. Людей уничтожает, а бутылки не трогает. Пить некому станет.
– К У Тану едет, – послышался знакомый голос, – да никак не доедет!
Это была Кланя. В белой наколке и переднике.
– Стыкнулися мы с вами, Федот Федотович. – Кланя подсела к столику. – Что ж вы мою деревню на ноги поставили, Ваню Белякова под монастырь подвели?
– Притягательная ты дамочка, – сказал Федот и положил руку Клане на колено.
– Пьете без закуси и глупости говорите! – Кланя ушла и вернулась с солеными огурцами. – Ваня-то холодильник уставил Вере списанный, оно и всплыло. А без Вани деревню нашу заколотят.
– Плесните начальнику узловой станции, – попросил наземный космонавт и подставил стакан.
Федот удовлетворил его просьбу, и тот, выпив водки, захрипел с открытым ртом.
– Ты, Федотушка, куда ни ступишь – везде от тебя неприятности. Вот старика угробил. Он ведь зашитый. Ему водки никак нельзя.
– Я – начальник узловой станции, – прохрипел наземный космонавт и упал со стула.
Федот склонился над ним, приложился ухом к вонючей рубахе. Старик не дышал. Кланю как ветром сдуло.
Обшарив карманы старого засаленного пиджака, Федот нашел потрепанный паспорт.
«Тимофей Васильевич Белозеров», – прочел он.
– Немедленно оживить, немедленно! – Зажав нос, Федот склонился над бездыханным телом Тимофея, вдохнул воздуха в его беззубую пасть. – Дед, дедуля, – тряс его Федот в отчаянии. – Что они с тобой-то сделали…
«Куда теперь с ним, – думал Федот, – разве что в Пестовскую больницу. А что если это плохо отразится на Ане? Понервничает и потеряет молоко. Скроем, – выхода нету», – решил Федот.
Кланю он нашел в кухне спящей за столом.
– Чё вам надо, ну чё вам все время надо, – зевнула она, – сами дел наделаете, а потом выручай вас…
– Кланя, найди кого-нибудь, червонец дам.
– Кого?
– Шофера какого-нибудь местного…
– Да он за домом стоит, у мусорки, – ему свой червонец и давай, – сказала Кланя и уткнулась головой в медный таз на столе.
И правда, машина стояла, в ней спал шофер с выкрашенными хной усами.
Федот пощекотал его под мышкой и сунул под нос червонец.
– Куда ехать? – дыхнул он густым перегаром.
– Мужика в больницу свезти! Он там, в забегаловке.
– Ну и веди его сюда.
– Не дойдет, – объяснил Федот, и шофер, матерясь, вылез из машины.
– Этого, что ль? – поддел он носком ботинком Тимофееву ногу. – Я трупы не развожу, вызывай милицию.
– Он живой, – сказал Федот.
– Я бы таких живых стрелял, кому такая тварь нужна, мать их перемать, – махнул он рукой и ушел.
«Станция Белореченская УКЖД», – прочел Федот в Тимофеевом паспорте. Машу там и взяли, а его, стало быть, следом.
Федот встал на колени перед Тимофеем и изо всей силы надавил руками на его впалую грудную клетку.
– Сойди с меня, я ничего не знаю, я – наземный космонавт, я умираю и воскресаю. Знаешь песенку?

Наша жизнь хороша лишь снаружи,
Но тяжелые тайны кулис
Мою душу уже не тревожат,
Ты, менточек, за воздух держись.

Федот сгреб Тимофея в охапку и поволок к автобусу.
– Автобус на Рамешки отправляется с шестого пути, – объявил женский голос, и два мужа ныне не существующей жены покатили в Рамешки.

45. Учитель, как слепить свинью? – Свинью? Ну, это очень просто. Кружок один скатайте и другой, потом соедините их, и красный возьмите пластилин, расплющите его в лепешку, и выйдет пятачок. Затем две бусинки – и будут глазки, и завитушкой хвостик закрутите.
Дети лепили, а Федот ходил между столиками и поправлял работы.
– А вы Ленина можете слепить? – спросил беззубый мальчик.
– Не знаю, не пробовал, – сказал Федот.
– Возни-то сколько с ним, – вмешалась девочка с большими бантами на макушке.
– Не отвлекайтесь, ребята, – приструнил их Федот, – мы же свинью лепим.
– А для чего? Вы представление покажете, про трех поросят? – спросила девочка.
– Вот ты больше всех говоришь и меньше всех делаешь, – пожурил ее Федот и подумал, что в учителя он не годится.

46. Чемоданчик съеден. Дойный мешок органов сидел в кафе напротив Школы искусств и доедал очередного официанта. Его глаза налились кровью, а сам он позеленел и стал похож на гигантскую жабу.
– Твои уже все сидят, – сообщил он Федоту, а за мной не постоит, хоть сейчас золота-серебра в штаны наложу. Твой чемоданчик с письмами я проглотил, – гу-Петрянский громко рыгнул, – что за гадость там хранил, меня от него изжога мучает.
– Какай, гад, какай! – Федот схватил Петрянского за грудки, – из любой дырки выплевывай мое сокровище.
– Рад бы, – стонал Петрянский, – но мой организм бумаг не выдает, одно серебро да золото!

47. Черная дыра. – Чемоданчик, сокровище всей моей жизни, – стонал Федот, – альфа и омега любви...
– Где тебя только носит, – ворчал Иван, смазывая Федотовы ссадины йодом. – Ищешь ты приключений на свою голову. А мы пойдем дъюгим путем! Шаг впеёд, – и Иван сделал шаг вперед, – и два шага назад!
Раздался оглушительный грохот. На месте Ивана зияла огромная дыра. Федот подошел к краю и услышал слабый голос соседа:
– Мрачные годы реакции не сломили пролетариата…
«Какой бы он ни был, без меня он там пропадет». – Лишь на долю секунды Федот впал в прелесть и тотчас очутился во тьме. Цепляясь рукавами за светящиеся кости, он проклинал всё на свете.
– Иван, ну куда тебя черти несут!
– В сияющее завтра…
– А выход-то где?
– Выход в послезавтра. Мы погибнем, но наши дети будут жить при коммунизме!
– Не приведи Господь! – подумал Федот, и Господь услышал его и выбросил на поверхность.

48. Людьми мы не станем. Толпы туристов с фотоаппаратами сновали по острову.
– Где я? – спросил Федот у советского туриста.
– Соловецкие острова, древний памятник архитектурного зодчества, – отчеканил турист.
– За что тебя? – спросил Федот.
– За высокие показатели в социалистическом соревновании.
«Ни фига себе, – подумал Федот, – и за это берут».
Свежевыкрашенная колокольня блистала на солнце, вокруг нее стояли киоски со значками и проспектами.
– Раньше тут обитали деклассированные элементы, – поделился информацией словоохотливый турист, – прятались от народа по монастырям. А теперь свобода – ходи и смотри. – Турист что-то нарисовал фломастером в блокноте. – Фотографии не доверяю, – сказал он и побежал за своей группой.
– Привет, старик!
– Клячкин! – обрадовался Федот.
– Тсс! – приложил он палец к клочковатой, видно, давно не мытой бороде. – Я, старик, кости тут собираю.
Присев на корточки, Клячкин ковырнул землю кухонным ножом и извлек из нее берцовую кость.
– По трупам ходим, – сказал он и положил кость в чемодан.
– Мой чемодан! – не поверил своим глазам Федот.
– Твой, твой! И письма здесь твои. Теперь, старик, я тебе полностью доверяю. Святые мощи! Как стемнеет, переправимся на пароме – и на поезд. А там до Москвы. Перехороним мощи и поставим памятник. Это моя лебединая песня. После нее сваливаю.
С чемоданом костей они слонялись по острову.
– Пойдем перекусим, – предложил Федот Клячкину.
– Где? В монастырской келье, где трупы штабелями лежали? – укорил его Клячкин, и Федоту стало стыдно.
Купив в магазине печенье «Привет», Федот мусолил его, сидя на камне.
– Мы живем хуже скота, – рассуждал Клячкин, – был такой философ Федоров...
– Знаю, знаю, – перебил его Федот, – про воскрешение отцов.
– Теперь все всё знают, а дело делают единицы. Пока мы не воскресим прошлое, пока не раскаемся в наших злодеяниях, – людьми мы не станем.

49. Дождавшись темноты, друзья взошли на паром. – НЛО! – закричал кто-то на пароме, и все увидели гигантский диск, колышущийся на воде.
– В бурном море не обойтись без кормчего! – разнеслось по парому.
– Гу, – шепнул Федот Клячкину, – выследил, подонок.
Клячкин искоса взглянул на Федота, но иностранных корреспондентов поблизости не было, и Клячкину пришлось смириться с навязчивым бредом Федота.
– Ветер с Востока преодолевает ветер с Запада, – проинформировала землян летающая тарелка.
Паром встал посреди реки, и испуганные туристы бросились вплавь.
Тарелка уменьшалась на глазах, превращаясь в точку, и из нее градом посыпались сертификатные рубли.
– Дадим отпор воинствующему ревизионизму! – подоспел Иван Филиппович к шапочному разбору – Чего стоим? Манны небесной ждем? Нельзя ждать милости у пьиёоды…
– Картавчик! – Клячкин схватил Ивана за грудки. – Сгноил тут духовную элиту России, а теперь по экскурсиям разъезжаешь!
– Клячкин, руки прочь от моего соседа!
– Я его мизинца не стою, – сказал Иван, заложив руку за лацкан пиджака. – А вы, господин Клячкин, смелый йеволюционер, и за это я все пьощаю.
– Лучше иметь другом явного врага, чем врагом – явного друга, – согласился Клячкин.
Тем временем летающий объект покинул Соловки и паром поплыл дальше.

50. Юридически одинокий. Добравшись до неизвестного пункта назначения, Тимофей Белозеров окончательно ожил.
– Дух сперло, – цыкнул он зубом. – Измаялся я жить. – Напившись воды из придорожной колонки, Тимофей утер рот рукавом и уставился в небо. – День прибавляется на воробьиный шаг, – сообщил он важно.
– А где твой дом, Тимофей?
– Мой дом – железная дорога. А я на ней – первый человек. Начальник станции Белореченская.
– Что ж ты, на рельсах спишь? – пошутил Федот.
– Когда на рельсах, когда в составе. Не обязан отчитываться.
– А не было ли у тебя жены Маши? – вышел Федот на финишную прямую.
– Маши? Мне гроб по спине стучит, а он – про Машу! У меня вообще никакой жены не было.
– А дочери Ани?
– Станция – моя дочь и жена. И на фу-фу меня не возьмешь, я птица стреляная.
По мощеной мостовой разгуливали петухи и упитанные тетки с авоськами хлеба, работал «Маяк», заполняя округу песнями дружественных народов. Тоска, хоть волком вой.
– Пойду искать станцию, – сказал Тимофей, и Федот не стал его удерживать.
Меж тем день разгорался. На последние деньги Федот купил бутылку в Рамешковском сельпо и распил, сидя на пне у пыльной дороги. Он пил в надежде протрезвиться и понять, что же все-таки происходит с ним в последнее время. До пятого марта вроде жил нормально, а с тех пор куда-то все ездит, кого-то ищет, кого, чего? Что я за человек такой?
«Дорогой ты слабенький, мой родной! Юридически одинокий, но фактически есть у тебя я, Маша, – ты никогда не был и не будешь одиноким, пока я дышу, пока я существую».
Федот по привычке задрал голову к небу, но Маши в нем не увидел. Пожевал черного хлеба да и лег на землю.
«Тварь я жалкая, вот я кто, – думал он, глядя в высокое чистое небо без единого облачка, – зря перевел на меня создатель столько ценного материала».
– Не греши, – откликнулся кто-то живой на его мысли.
– Брат во Христе, Серафим! – обрадовался Федот. – Какими путями?
– В рамешковской церкви служу. – Серафим поздоровался с Федотом за руку. – И семью сюда перевез. Хорошо тут, и здоровье поправляется.
Серафима и впрямь было не узнать. Исчезла болезненная одутловатость, он как-то выпрямился, приосанился, борода, даже борода его была ровненько расчесана на пробор.
– Молиться надо, – наставлял Федота Серафим. – Мы в миру столько масок на себе носим, а вот остаться наедине с собой и совестью, сбросить личину и предстать пред Господом – это большая духовная работа, и она обязательно принесет плоды.
– А ты вот другое скажи, – перебил его Федот, – уехал ты из Москвы, а старушек и детей диссидентов на кого оставил?
– На Братьев. Я теперь здесь больше нужен. Пойми, Федот, историей доказано, что человеку не хлеб нужен, а слово Божье. Смотри, у человека уже всего вдосталь, а жизнь его ничуть не улучшилась. Ни цели, ни пути, – говорил Серафим, увлекая Федота за собой.
– Это понятно. Все до воскрешения доступно моему уму, а вот с воскрешением у меня загвоздка. Докажи, что это было на самом деле.
– Нет таких доказательств, – сказал Серафим строго. – Это вера, а не теорема.

51. Свидание в Рамешках. Детское лицо с большими испуганными глазами смотрело на Федота. Тонкий нос с глубокой переносицей торчал наподобие воробьиного клюва, нежная кожа в едва заметных желтых веснушках была подернута сеткой морщин.
«Никакая она не красавица, – подумал Федот. – Аня куда краше, верно в отца». Но, вспомнив наземного космонавта, Федот отмел это предположение.
Опустившись на колени, Маша поцеловала шрам на руке Федота.
– Зарубцевался. А то принесли тебя – одно месиво, а я тряпочки в марганцовке смачивала и пела: «У кошки боли, у собаки боли, а у Федотушки не боли».
Федот поднял Машу на руки.
– Пусти, Федотушка, тяжело тебе, – сказала она, а сама обвила его шею руками.
Из рамешских домов высыпали дети и старики.
– Утопленница, – кричали дети.
– Ведьма, – переговаривались старики.
– Отпусти, Федотушка! – Сколько лет я их не видала, а они такие же злые. Душно мне без воли, Федотушка, – сказала Маша и опустилась на пыльную, еще не омытую первым дождем дорогу. – Как мы любили друг друга… И холод, и голод сносили мы под конвойкой, так были счастливы вместе.
– А сейчас, разве сейчас ты не счастлива?
– Нет, сейчас я не счастлива, – ответила Маша и закурила Федотову сигарету. – Я, Федотушка, из-за тебя сюда прихожу. Вижу, как маешься ты среди шкурников и мерзких трусливых душонок.
– И приходи, – взмолился Федот. – Я без тебя с тоски помру.
       – Нет уж, ты живи, – сказала Маша, – внука моего вырасти человеком с большой буквы «Ч». Ты на земле моя единственная опора.
Федот согласился еще пожить, ради Тимоши, хотя жить ему совсем не хотелось.

52. Право на бесплатный проезд. У железнодорожного переезда на насыпи лежал Тимофей Белозоров и громко стонал:
– Не хочу умирать, не хочу умирать... Не спать! Ты что, спать сюда пришел, а вот как спущу тебя в подвальчик! Выходи! Немцы, евреи, влево становись! Кого бы съесть, дай руку откушу. Нет у меня жены, никому она не давала никакого хлеба, ничего не знаю, ничего не видел, а-а-а!
Федот погладил Тимофея по худому плечу. Мутные глаза с прожелтью открылись и закрылись.
– Нет у меня жены, нет у меня сына, нет у меня дочери, никого не знаю, я начальник станции...
Федот приложил к его лбу пустую бутылку.
– Ты не трожь меня, доходяга я, на рельсах полежу да и преставлюсь.
– Поедем лучше в Москву, сведу тебя к У Тану.
– Сам дорогу найду, без сопровождающих. Какая Москва, когда денег ни шиша! А зайцев я презираю. Я самолично их штрафовал и буду штрафовать.
– Но как железнодорожное начальство ты имеешь право на бесплатный проезд, – сказал Федот, – так что до Москвы мы с тобой за полцены доедем.

53. К появлению Тимофея Иван отнесся с горячим неодобрением. Он так и сказал:
– Я это горячо не одобряю. Не нужен мне этот деклассированный элемент. Дубу даст – куда его денешь?
– В Мавзолей. Вместо тебя. Он за твои идеи такую муку принял!
Иван ушел к себе и заперся изнутри.
Тимофей бредил войной.
– Ать-два, левой! Ать-два, левой! – маршировал он по коридору, – лучшим людям не дали защитить Родину от фашистов! Поеду в Израиль! – решил он, впервые послушав Би-Би-Си. – Без меня воюют! – сокрушался он. – А далеко до этого Израиля? Пёхом сколько выйдет? Войну требую! – шумел Тимофей под стук Иванова молотка.
Федот сводил Тимофея в баню, вымыл как следует, побрил, обкорнал лохмы, купил ему в «Детском мире» автомат «Огонек».
Теперь Иван стучал молотком, а Тимофей строчил из автомата.
Федот позвонил в МОСХ, попросил заказ хоть какой-нибудь, но время было ни вам ни нам, к Майским праздникам уже всё расхватали, а Октябрьские еще не распределили.
Навоевавшись, Тимофей засыпал на топчане, и в эти тихие часы Федот думал, как быть дальше. Попросить Клотильду, может, хоть на пару дней примет она к себе эту жертву сталинизма? Но Клотильда отказалась. «У меня инфаркт», – сказала она и бросила трубку.

54. Клячкин пожалел Тимофея. – Жертва репрессий! Изувеченные души миллионов! Старик, если нужна материальная помощь, я запрошу Фонд. Слушал по бибикам мое интервью про Соловки? Я им все выдал, – подмигнул Клячкин ячменным глазом и проглотил сырое яйцо. Но взять Тимофея к себе хоть на пару часов отказался: – Старик, войди в мое положение. Придут форины, а тут, понимаешь, живая жертва. Испугаются, старик, они же тоже люди.
– Как останки хоронить – так вместе, а как человека несколько часов постеречь, так форинов жалко!
– Тсс! – шепнул Клячкин, – я весь в аппаратуре.
– За родину, за Сталина, вперед! – воевал Тимофей под портретом Солженицына. – За родину, за Сталина, назад! Стрелять буду!
– Он твой одноделец? – уважительно спросил Федота Клячкин.
– Да вроде того. Наземный космонавт. Пора, пойду с поля боя выносить. Чего-то он притих.
Меж тем гу-Петрянский оседлал Тимофея, чешуйчатые конечности сжимали голову несчастной жертвы.
Федот накинулся на Петрянского, и тот, как пиявка, напившаяся крови, отвалился от Тимофея.
        – Я его выследил! Он моего папочку убил, смотри, – показал Петрянский какую-то фотографию, возможно и бедного папочки. Но разбираться с этой историей было некогда, он схватил кухонный нож и вонзил его в тело Петрянского.

55. В тринадцатую ночь первой луны раздвинутся стены. Это странное происшествие не стало достоянием мировой общественности. О нем знал лишь один человек – врач психоневрологического диспансера Мухаммед Али.
Пациенты Федот Глушков, Тимофей Белозеров и Андрей Клячкин после успешной реанимации были распределены по звуководонепроницаемым боксам, где за ними велось усиленное наблюдение.
Мухаммед Али, чемпион мира по боксу, попросивший у нас политическое убежище, по первой своей специальности был врачом-психиатром. Мухаммед Али поддерживал свою спортивную форму выколачиванием информации из пациентов. Он обильно потел и терял вес, поскольку нашего человека расколоть не так-то просто.
Новый тип КПЗ был абсолютно непригоден для установки связи. Стены из звуководонепроницаемого вещества были неуязвимы, да и язвить их было нечем – единственный колюще-режущий предмет, ноготь Федотова мизинца, был предусмотрительно срезан Мухаммедом Али. Свет в КПЗ проникал сквозь иллюминаторное окошко в потолке. Сам граф Монте-Кристо впал бы в уныние, но не таков был Федот Федотович. Повторяя целыми днями «Заземляйтесь и сотрясайтесь» и распевая во весь голос песни, он доводил Мухаммеда Али до полного бессилия.
– Get out!  – орал на него боксер, играя бицепсами и скрежеща зубами.
– Нет, я здесь посижу, – говорил Федот, – до ночи тринадцатой луны.
Мухаммед Али ударял Федота черной перчаткой и удалялся.
«Человек есть сумма голосов, помноженная на бесконечность случайностей», – записал Федот в уме последнюю мысль, столь же глупую, как и все те, что он записывал в голове во все дни отсидки. Думал книгу целую сочинить, а потом на воле переписать на бумагу. Но несостоявшейся личности сказать нечего, ни в тюрьме, ни на воле. Таков был горький вывод Федота. Меж тем, наступила ночь тринадцатой луны, расступились стены, и Федот окунулся в теплую ночь.

56. Пришелец с Альфы Центавры. – Сотрясайтесь и заземляйтесь, – приказал человечек с прорезями вместо глаз, носа и рта.
– Снова прыгать? – усмехнулся Федот.
– Прыгай, не сахарный!
– Сперва накорми, а потом властвуй!
– Ешь, – сказал человечек и протянул Федоту рогалик. – Вы ничего не чувствуете? – спросил человечек.
– Когда я кушаю, я никого не слушаю, – ответил Федот, уминая за обе щеки хлебобулочный продукт.
Было необыкновенно тепло и тихо, во тьме поблескивали клейкие листочки.
– Душно мне на вашей земле, – сказал человечек с нечеловеческой тоской. – Жлобы вы все.
– А вы?
– Мы еще хуже, мы механизмы. У вас тут, например, все плохое, а у нас – никакое. Одна технологическая жидкость.
– Не свисти, – сказал Федот, – ты-то не механизм.
– Я? – Человечек протянул Федоту руку, и его обдало холодом, какой бывает, когда лизнешь языком железо. – Веришь теперь? Это я у вас тут чуток очеловечился.
– Издалека сам? – перебил его Федот, поскольку слушать о человеческих признаках ему было скучно.
– С Альфы Центавры.
– Так, значит, есть у вас там жизнь?
– Разве это жизнь? – захныкал человечек, – металлическое прозябанье.
– Может, оно и к лучшему. А у нас тут – мертвые души.
– Эрлом! – раздался противный скрежет под ногами.
– Отзывают, – сказал человечек и штопором ввинтился в землю.

57. Хоть бы лампочки в фонари ввинтили! – Какие тебе лампочки! – ответил Федоту прохожий, – ты что не знаешь, у нас в столице проводится месячник по экономии электроэнергии.
– Тимофей, ты, что ли? Тебя выпустили?
– Никакой я не Тимофей, и ниоткуда меня не выпускали.
– Ладно, Белозеров, я и так ничего не понимаю, хоть ты-то мне голову не морочь.
– Не буду, – согласился Тимофей. – Пока ты там прохлаждался, я полностью сбился с пути. С этим месячником, так его перетак, железной дороги не найти. Я уж и ухо к земле прикладывал – никакого ответа. Дурак еще какой-то прицепился: то заземляйся ему, то сотрясайся. А я человек старый, мне бы лечь на рельсы и помереть. Клячкин-то на свободе или в застенках? – спросил он. – Он ведь обещался взять меня в Израиль, на войну.
– Видишь надпись «Теплый Стан», – указал Федот Тимофею на большой щит вдалеке. – Пошли, у меня там друзья живут.

58. Полина в истерике. – Федотик, проходи, раздевайся, – улыбнулась Полина и помогла Тимофею снять пальто. – Мы тут как раз Кирилла пропиваем.
– Защитился? – спросил Федот, и ему показалось, что все это уже было.
– Читай, читай скорее, – подпихивала Полина новых гостей к тесному столу.
Федот вынул письмо из-за пазухи: «Начну с пролога: ты ведь сам должен знать и отлично понимаешь, что, выйдя после десятилетнего пребывания, где тишина и день на день похож, и когда попадаешь в большой город, то немножко не так нормально мысль и мозг работают. Какая-то травма и мозг немножко не такой гибкий, как был раньше, а в грубых словах – немножко ненормальный человек – тихо помешанный, и боится всего на свете».
– Маша-а! – закричал Тимофей и повалился наземь.
– Я здесь, – сказала Маша и склонилась над Тимофеем. – Ты мой навсегда.
– А я, а меня куда же? – спросил Федот.
– Третий лишний, – ответила Маша и, взвалив Тимофея на плечи, вышла в окно.
– Чтоб ноги твоей в моем доме больше не было, – сказала Полина, не подымая головы от подушки, – клоун, пройдоха, фигляр! Все вы одним миром мазаны! Уходи отсюда, да поскорей, – закричала Полина, и Федот ушел.
«Если она жила на поселении и болела, то либо умерла, либо где-то есть», – думал Федот в лифте.

59. Государство Блаженных Душ. Белое марево опустилось на город, как языком слизало близлежащие дома, пост ГАИ и цветные щиты на развилке.
– Телепунчик ты мой!
– Славная ты моя, невозможно сю-сю-мпатичная, – заикался Федот от волнения.
Огромный белый шатер накрыл безбрежное пространство дня, края его вихрились облаками.
– Это вот наш сплошняк, из красного дерева, – сказала Маша. – Красота! Пойдем посмотришь, – позвала его Маша, входя в стену. Федот пройти не смог.
– Не пускает меня что-то, Маша! – сказал Федот.
– Эрлом! Пробей его сюда! – велела Маша, и Федот увидел знакомого человечка с прорезями вместо глаз, носа и рта.
– Боюсь, от шефа влетит, – проскрежетал Эрлом и все-таки пошел на риск.
Послышалось странное шуршание, словно под куполом сминали газету, и странный народ стал просачиваться сквозь блестящую поверхность.
– Я – Дон Кихот КПСС, – представилась Федоту дама в черном костюме, облепленном значками.
– Не выступай, – оборвала ее Маша.
– Я боролась, борюсь и буду бороться за чистоту идеалов.
– Наша жизнь хороша лишь снаружи, – попытался урезонить ее Федот, но дама была не из тех, кого можно урезонить.
– Передайте соратникам, что Восемнадцатый съезд комсомола прошел у нас без торжественного заседания.
– Передам, передам, – заверил ее Федот и отвел Машу в сторону. – Если это государство Блаженных Душ, то Боже правый, куда нам, смертным, деваться?
– И на солнце есть пятна, – сказала Маша. – А мы тут всей шарашкой комедию «Зияющие высоты» поставили. Смеемся!
– Проехала ты мне, Маша, по сердцу и оставила в нем глубокую вдавлину. А сердце старое – не отпружинит обратно. Я только с тобой целый, а без тебя словно на кусочки крошенный.
– Кристальненький! – преградила ему дорогу Клотильда.
– А вы-то как здесь? – удивился Федот.
– Лечусь от инфаркта, – сказала она, въезжая подбородком в нижнюю губу. – Эту Донкихотиху надо прирезать вот этим ножом!
– Свидание окончено, – проскрежетал Эрлом, и Федот трижды поцеловал Машу в обветренные щеки.

60. Выпьем за Федота Федотовича Глушкова. – Христос воскрес, воистину воскрес! – брат Серафим осенил Федота крестом.
– Привет-привет, – хриплым простуженным голосом поприветствовал Федота Аркаша Штейн. – Мы только что с крестного хода, и голодные!
Федот сел рядом с Серафимом, и опальный бард ударил по струнам в воцарившейся тишине.
«Жизнь, хоровод ролей, – пел бард свою новую песню, – кончилась роль, погашен свет, да стало ли веселей?»
Брат Серафим разлил водку, Федот опрокинул стакан и закусил пирожком с консервированной вишней.
– Друзья! – сказал он, когда бард смолк. – Я, если можно так выразиться, попал с корабля на бал. Сегодня, в ночь тринадцатой луны, стены раздвинулись и я стал свободен.
– За такое дело по второй, – сказал недобитый белогвардеец и поправил бабочку. – Господа! Выпьем за Федота Федотовича Глушкова, который, вопреки творящемуся бесчинству, обрел свободу! Ибо чем больше нас давят, тем сильнее становится противостояние злу. За свободу, за добро, за сострадание! Виват Федоту Федотовичу!
– Мы собрались в прекрасную ночь, – подхватил Федот. – Ночь Блаженных Душ, не ведающих цели. До сегодняшней ночи я жил, поделив свою жизнь куриными перегородками на закутки: вот тут лагерь, вот тут – парочка воспоминаний, вот тут – Ника Самофракийская… И вот вошла она, альфа и омега моей жизни, и я весь целый, а это так странно... Я свободен, я задыхаюсь от свободы!
– Христос воскресе из мертвах, – перекрестились Серафим и его братья.
– Старик! Кого я вижу! – кивнув гостям, Клячкин бросился к Федоту и стиснул его в объятиях. – О нашем деле ни слова, – шепнул он Федоту на ухо. – Я это в эфир не пустил, так что пока помалкивай!
– Визу получил? – спросил Федот, и Клячкин кивнул.
– Еду, братцы, еду, еду, братцы, жить, эх да на чужбине серым волком выть, – пропел он под гитару. – Пока в самолет не сяду – ни грамма в рот не возьму.
– Тогда стриги меня, напоследок! – Ундина подала Клячкину ножницы. – Петька Бамль – как подстриг, так и уехал! Головная боль, бесконечная головная боль!
– Ундина! – Аркадий взял из ее рук рюмку, – зачем ты напиваешься?
– А ты вывези меня, – сказала Ундина, – пить брошу. Мальчики, освободите помещение, мы здесь стричься будем.

61. Наш праздник продолжается! Известный литературовед, безногий старик с худым землистым лицом, лежал на софе в смежной комнате. Вокруг него и собралась теперь вся компания.
– Человек – это герой авантюрного романа, за ним закреплена роль, и он ее исполняет.
– Вы ставите человека в положение лицедея. Это ошибка. Играют, а не живут только люди духовно ущербные, – подал голос из кресла-качалки брат Серафим.
– За Россию нашу матушку-страдалицу, – пробормотал недобитый белогвардеец в пышные усы. – За Государя Императора!
– Наш праздник продолжается! – поддержал трезвый Клячкин. – Мы покажем Западу, чего мы стоим! Запад в тупике. В стране Д'Артаньяна коммунисты получили сорок девять процентов голосов. Это после нашего кровавого опыта, после Архипелага! Еще Бисмарк сказал, что только дураки учатся на собственных ошибках. Бисмарка забыли, а этому кретину Марше в рот смотрят.
– Политика – дело грязное, – вмешалась молчаливая старушка, вдова погибшего разведчика. – Дай вам власть, и вы развалите государство.
– Куда уж его разваливать! – вздохнул недобитый белогвардеец.
– Вы липутка, вы милый, – сказала старушка Клячкину, – но не обольщайтесь.
– Мы – пушечное мясо, мальчики для битья, – разволновался Клячкин.
– Какие рассветы, а-а-а, какие закаты, о-о-о! – тихо произнесла старушка. – Снег – это как советская власть: его убираешь, а он идет. То же и с дерьмом. Вам не приходилось работать ассенизатором? – обратилась она к Федоту.
– Нет, – Федот смешал вермут с водкой, – меня использовали как грубую рабочую силу. На мне пахали.
В ванной Федот подставил голову под холодную струю, вытер голову полотенцем. Из зеркала на него смотрело мятое стариковское лицо.

62. День прибавляется на воробьиный шаг. Шум весеннего леса усыпил Тимошу, Федот поставил коляску так, чтобы его не разбудило солнце, и сел на березовый пень.

Отвечаю я цыганам: мне-то по сердцу
К вольной воле заповедные пути,
Да не двинуться, не кинуться, не броситься,
Видно, крепко я привязан – не уйти, –

напевал он, прикрыв лицо ладонью.
В просветах меж берез серебрилась холодная река, прозрачные, чуть зеленоватые ивы неподвижным облаком застыли на горизонте. Тимоша с наслаждением посасывал импортную соску.
Вдруг кто-то закрыл Федоту глаза ладонями.
– Аня! – выдохнул Федот.
– Она самая, – ответила Аня и отняла ладони.
– А ты, Анечка, и впрямь думаешь, что мама под поезд попала? – спросил Федот.
– Мы с вами всё знаем, – ответила Аня, – а что молчим – так оно лучше. В словах все разбазарится, и станет пусто… Хорошо здесь! – вздохнула Аня, – впереди столько тепла. Поросята и те расхрюкались. Ну всё, побегу, – Аня чмокнула Федота в проплешину. – Молоко в холодильнике.
Солнце переместилось, и Федот передвинул коляску.
– Жили-были такие существа, – рассказывал Федот спящему Тимоше. – Ходили на двух ногах, а на голове носили шляпу с дыркой. А в дырке лежали белые камни. Опустишь в нее что-нибудь, камни начинают тереться друг о друга, пока не разотрут все в порошок.
Федот повертел в руках старую дырявую шляпу и забросил ее на пролетающее облако.

63. Все в мире непрочно, как сон мимолетный. – Да здравствует сегодняшнее послезавтра! – поприветствовал Федота Иван Филиппович. – Ты что-то совсем работу забросил, – пожурил он его по привычке и осекся. – Федот, ты ли это?
– Я, но целый, – сказал Федот и помахал руками.
– Попозируй для «Голубя мира», – попросил Иван Филиппович, – заказ горит!
– А птицу Феникса не хочешь?
– Не моя тематика, – сощурился Иван.
– Вот и зря. Ленин, к твоему сведению, уважал фольклор.
– Я ногтя его мизинца не стою, – завел Иван старую песню и, опустив очки на нос, внимательно посмотрел на соседа. – Ты сам не свой!
– Но и не твой! – засмеялся Федот. – Я ничейный, Иван, и в этом счастье. Все в мире непрочно, как сон мимолетный, все мимо и мимо летит...
– Все мимо и мимо летит, – подхватил Иван. – А дальше что?
– А ничего. Это и есть вся песня.

1978–2008
 

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1015 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru