litbook

Критика


Стихи Б.В0

                            *  *  *

                                                    Б. В.

В стране, где извечен диктат документа,

Где вздох один — от эйфории до бед,

Пророческой миссии интеллигента

Беспаспортней, горше, опаснее нет.

 

Он, может, и рад бы, как все, — по теченью,

За сутками сутки, за месяцем год,

Без муки — словам возвращать их значенья,

Без боли — всё сущее знать наперед,

 

Без страсти — тянуть паутину событий,

Чтоб прошлое нынешней плотью облечь,

Без этих — морозящих душу — открытий:

Кого и когда ими предостеречь?

 

О как дорожила я каждою встречей,

Когда рядом с ним направляясь к жилью, —

Великая дерзость! — ему на предплечье

Неслышно ладонь опускала свою…

 

А кони его — всё неспешней, всё тише,

И я, расставаясь, молюсь за него...

И кажется, небо становится выше

И слух обострённей,

                  и чище родство.

                                                  

                                                      2014

 

 

 

 

                                         ИСПОВЕДЬ СКОРБНОЙ ДУШИ

                                                            

                                         Александр Тимофеевский

 

Да полно, скорбной ли? Мятущейся – да!  Раздираемой   страстями – да!  Переполненной   стихами: «если бы мне в детстве сказали: “Саша, ты всю жизнь будешь писать стихи, но не увидишь их до 59 лет напечатанными”, - я бы все равно сочинял... Это как бы заложено в меня помимо моей воли».

 Ну и, конечно же, исповедь  души,  денно и нощно  молящей о любви.  И противоречивой (признаётся в дневниках: «Поэзия дарует нам великую льготу - право на противоречивость чувств»).   И неукротимой в состязании со временем.  Души, помеченной  сумасшедшинкой,  ждущей, когда «…вновь наступит вдохновения Эпилептический припадок».

 

       Поэт провозглашённого им  самосожжения – он «на звенящей  площади стиха»  снова и снова возрождается  всем естеством своих строк, он пишет много и жадно, не может иначе: вбил себе в голову почти двадцать лет назад, что он -  «опоздавший стрелок»…

Но разве можно  опоздать с такими стихами, которые  почти документально воспроизводят суть телефонного разговора Сталина с Пастернаком, диктатора с поэтом, - о судьбе Мандельштама:       

 

«Живот положить за друга

Прекрасней поступка нет

А участь живого трупа…»

«Да, но…-  возразил поэт, -

Товарищ, скорей, по цеху,

А это не то, что друг».

«Испуг, - отвечал со смехом

Диктатор, - всегда испуг!»

«Да, но … от событий грозных
         Тень ляжет на вас со мной.

Нам надо, пока не поздно,

Про вечность…» - Гудки, отбой.

   

     Факт  этого разговора  интерпретировался  не однажды многими литераторами, но так пересказать его ни одному  поэту не удавалось. Да и брался ли кто за это, не знаю…

 

    Александр Тимофеевский. Один из интереснейших  поэтов нашего времени,  автор  первой тоненькой книжицы  «Зимующим птицам» (1992), а впоследствии книг «Песня скорбных душой» (1998),  «Опоздавший стрелок» (2003), «Сто восьмистиший и наивный Гамлет» («2004),  «Письма в Париж о сущности любви»(2005),  «Размышления на берегу моря»(2008), «Краш-тест»(2009),  «Ответ Римского друга»(2011) и других, для взрослых и для детей, замеченных и оцененных критикой.

   Александр Тимофеевский,   прорвавшийся к читателям мыслью, голосом, страстью  через несколько десятилетий  вынужденной молчанки -  после публикации в 1957 году  подборки стихов в  самиздатовском рукописном «Синтаксисе» Гинзбурга.  Привлёкший к себе карающее внимание   Лубянки стихотворением  «На смерть Фадеева» (ему еще и двадцати четырёх не исполнилось!). Точнее было бы назвать  – «На самоубийство …»,  поскольку Фадеев застрелился, когда стали  возвращаться из сталинских лагерей им же, Фадеевым,  спроваженные туда его коллеги и друзья. «Как приговор соцреализму Твой выстрел короткий звучит…» Ну и, конечно же,  -  напрашивающийся  вывод: рано ставить точку, «Пока существует основа. Покуда система жива». Такое не прощалось «системой», шло наперекор ей, взрывало  «примету времени – молчанье».

Не потому ли он всегда ощущает  себя человеком неформальным, то бишь – внутренне свободным,  что так вспоминает детство: «старшие подарили мне Пушкина и Гоголя, Рублева и Врубеля и то, что словами не выскажешь. Они подарили мне  целостное восприятие себя самого и своей родины, того, что дает человеку душевную ясность и бодрость, без чего жить на земле скучно и неинтересно».

Редкостное в наши дни  по органичности  слияние личности и родины, сформированное русской классикой, - с таким багажом невозможно променять  «душевную ясность и бодрость» на  рабское  воспевание  любой государственной системы.

 

Чем я сильней люблю свою страну,

Тем больше государство ненавижу.

 

Поэт – всегда мыслит инако, не как большинство. По-другому жить ему «скучно и неинтересно» - просто  ушла бы  из  стихов захватывающая  головокружительность   жизни,  когда  так  упоительно 

 

Мечтать о небе синем, 
         Летя с балкона вниз, 
        Лежать на гильотине

И слушать птичий свист.

    

Он по-пушкински легко владеет слогом,  его стих твёрд  и гибок одновременно, его мысль всегда точна -  иронична она  или грустна,  озорна или  горька. Его стихи, вызревшие чувством и мыслью, трудно удержать, закупорить в  себе. Они  вырываются из  души,  из горла, невесть кем и откуда продиктованные. Недаром в них, едва не разбиваясь о  землю,  безумно мечтается  «о небе синем», не зря под «птичий свист» осязается  шеей  холодок  гильотинного ножа. Не случайно  они продолжают   пастернаковское «строчки с кровью – убивают…»  - своим, не менее жёстким, требующим  от поэта  «полной гибели всерьёз».

Он  хитрит,  убеждая нас:  «Уже я больше не спешу». А сам спешит, и ещё как. Ему нельзя не спешить. И походка у него стремительная: помню, летел через весь Малый зал ЦДЛ к микрофону на одном из поэтических вечеров так размашисто, что мне  показалось -  сейчас эта огромная седая птица  разворотом  крыльев сметёт напрочь и микрофон, и всё, что  на пути окажется.

Он уводит нас от себя пустой обмолвкой: «Под дудку времени пляшу». 

         И если близкий ему Тарковский  откровенен в признании:

    Я долго добивался,           Чтоб из стихов своих Я сам не порывался Уйти, как лишний стих…  -

 

то  Тимофеевскому и добиваться этого не надо - он в своих стихах весь, с головой, по его стихам можно изучать подробно  поэтическую анатомию его души. И  её  правду, и её фантазии.

 Он, может,  и  пляшет, и ёрничает И даже я, вместилище греха, Морального образчик разложенья…»),   но уж никак не под дудку времени:

 

Я не служил сексотом,

Доносов не строчил…

… Но был я человеком,

Познавшим стыд и страх,

Виновным вместе с веком

Во всех его грехах…

 

Откуда он?  Из того самого детства, где Пушкин и Гоголь, Рублёв и Врубель. Он родился в Москве, довоенное детство провёл  у бабушки под Харьковом, в городе Изюме. Бабушка -  Юлия Васильевна Наседкина, учительница,  была знакома с Буниными и даже, кажется, была влюблена в него. В этом доме всегда звучали стихи.

  А потом всё резко меняется: война, блокадный Ленинград, эвакуация. Возвращение в Москву.  А еще потом -  Литературный кружок Центрального дома пионеров в переулке Стопани в Москве,  в котором  уже тогда о нём, пятнадцатилетнем, кружковцы говорили как  о талантливом  лирическом поэте и где в февралe 1951-го года были по доносу арестованы  семнадцати-восемнадцатилетние его старшие товарищи (всего-то старше на два-три года!),  опасно возжаждавшие перестроить «систему» по Ленину… Трое из арестованных мальчиков  были расстреляны, остальные – и девочки, и мальчики - отправлены в сталинские лагеря.  Это было первым его потрясением. Встречал он некоторых из них, возвратившихся из лагерей,  спустя  четыре года после смерти Сталина,  в 1956-м, на вокзале,  с бывшими кружковцами и  будущими прозаиками Владимиром Амлинским и Михаилом Румером.

И в молодости, и в  последующие годы он, окружённый компаниями,  внутренне  всегда сам по себе. Он перманентно одинок – не такое уж редкое состояние для поэта. Он  вспоминает 1958 год, когда 

                         … у дверочки

Ведущего в неясность входа

Стоят мои друзья  и девочки

Из пятьдесят восьмого года.

 

А 1958-й – это год окончания сценарного факультета ВГИКа. Начало самостоятельной жизни, когда на  вопрос «чей я?»  среди откликающихся на этот вопрос  ответов  -  единственный, определивший судьбу:

 

Ты не мой, - земля сказала.

Ты не мой, - сказало небо.

Был тем криком полон воздух…

Кто ж со мной, - спросил я строго.

Ты не наш, - твердили звёзды.

Я, - ответила дорога.  

 

  Он мотается  со съёмочными группами по всему Союзу, пересекает пространство от Москвы до Душанбе и обратно по нескольку раз в год.   Что он знал в пятьдесят восьмом о своей будущей судьбе? О первой трагической утрате  - гибели в Душанбе двадцатитрёхлетней жены? О том, что стихи, которые он не переставал писать никогда, начнут приходить   к читателю лишь с 1992 года, когда поэту будет  под шестьдесят?

Жизненный путь Тимофеевского всегда шёл в  опасной близости к  реальному, не поэтическому инакомыслию,   вился  возле  сталинских «сидельцев» разных сроков и возрастов, рядом с позднейшими правозащитниками застойного времени.

Не случайно  тридцать седьмой номер трамвая    вызывает у него  живые ассоциации с тридцать седьмым годом,  летя обратным ходом в прошлое, растворяясь в нём:

 

Там дед по матери моей

И дед другой - отец отца.

В затылках милых мне людей

Довесок – девять грамм свинца…

 

Александр Тимофеевский  словно несёт на себе мету  отторженности, отверженности от  любого официоза, от любой литературной группировки, но при этом  не выстраивает вокруг себя вакуумное пространство – он общителен с друзьями, его дом гостеприимен, он мастер  остроумных застольных бесед и щедр на чтение  своих и чужих стихов. Его дом – его мир, в котором дремлет под  чтение стихов пушистый серый кот под клетчатым пледом; мир,  в котором  мужчина обращается к женщине: «Я умру и стану морем,\ Ну а ты повремени,\ И живи себе без горя \ Годы долгие и дни…» И мне  вспоминаются строки  Леонида Тёмина: «У поэта должна быть такая жена - \ ах, какая должна быть жена у поэта…»

  Он  всё еще ищет в себе – себя,  но еще более  ждёт,  ищет отклика  на свои стихи. Ищет читателя. Не льстя ему и не  самообольщаясь:    

 

Ты скажешь: "Он нужен народу..."
Помилуй, какой там народ?
Всего одному лишь уроду
Он нужен, который прочтет.

И сразу окажется лишним -
Овация, слава, почет...
Один сумасшедший - напишет,
Другой сумасшедший – прочтет…

     

    Будто бы  не знает, что отклик родины никогда или почти  никогда не приходит ни  к одному  поэту вовремя.

Впрочем,  тут не всегда дело в России. Тут – больше о читателе. Но что корить его, если времена переменчивы и глухи к стихам? Не  великодушнее ли простить и отпустить  на волю, как это сделал бы Светлов, как это написал  и сам Тимофеевский:

 

И если над строчкой моею далёкий читатель заплачет,

 Ему прошепчу я: «Не надо, не надо, чудак!

Ведь всё изменилось, у вас здесь всё стало иначе,

И ты этот стих понимаешь немножко не так…»

 

«Немножко не так» понимают друг друга  мужчина и женщина,  у каждого - своя память:

 

Мы говорим: ты помнишь, помнишь? 

Мы говорим ей: ты забыла

Тот  пляж, тот сад и то авто.

А женщина не то любила

И помнила совсем не то.

 

Однажды в разговоре с Людмилой Улицкой  услышала спокойное: «Я пишу для трёх-четырёх человек,  мне достаточно их мнения».

А тут -  поэт,  ему нужно немедленно и  постоянно слышать  голоса не только всего и всех, что есть его родина, но и вселенной, и космоса, втиснутых в  неё, потому что всё это – его Россия. Иначе – он убит горем, он  упирается в тупик:

 

Иду сквозь улицы глухие, куда, Бог весть, ответа нет. В закрытое окно России не достучавшийся поэт.

     

    Он  не стыдится своей житейской рассеянности, под которой, я уверена, подписались бы многие его собраться по перу, и я –  в том числе:

 

Я выход путаю и вход

И, впав в уныние и робость,

Задумчиво вхожу не в тот,

Не в тот вагон или автобус.

 

    Я вижу его, как в перевёрнутый бинокль,  совсем рядом, не по подсказке:

 

Да вот и сам я, вот …

Вон, у того портала - 

Одно плечо вперёд.

Другое чуть отстало

 

  Но по необъяснимой  воле  воображения  он видится мне отнюдь не у портала, а вышагивающим  вдоль Патриарших или Чистых прудов, растворяясь в коротком  сумраке летней ночи.

 Я перечитываю его  строки,  написанные  Единственной Женщине. У неё могут быть в разные времена – разные имена, и это мало что значит, она всегда – Единственная, и к ней – его отчаянная мольба, его призыв, похожий на звериный утробный вопль:

 

Единственная, возлюбленная, невеста моя, звезда!

Сердце болит. Возьми билет! Прилети ко мне сюда!

 

Ей – его шёпот, похожий на лёгкий выдох:

 

Как бабочки, тебя касаться,

Стремясь не повредить пыльцу...

 

Станиславскому  один из актёров пожаловался на репетиции, что не знает, как передать на сцене жестом  любовь. Станиславский ответил: - «Прикосновением»…

 

…«Если оглянуться назад, - пишет Александр Тимофеевский в дневнике, -  меня можно считать баловнем Господа Бога. Меня любили друзья и женщины».

 Баловнем – то есть, счастливцем его будем считать и мы, читатели, друзья, -  еще и потому, что Бог одарил  его  талантом прощения:  

 

Я счастлив тем, что находясь на дне

Бессмысленной и злой каменоломни,

Не помню боли, причинённой мне,

И зла, мне причинённого, не помню.

 

Словно подводя предварительный итог прожитому, невольно вторя Святому Августину, провозгласившему в «Исповеди» на стыке V-VI веков, что  реально у каждого из нас есть только настоящее, которое вмещает в себя прошлое и будущее, Александр Тимофеевский по-своему  развивает эту мысль: «Я всю жизнь писал, ставил какие-то задачи себе, а жизнь движется с невероятной скоростью, и возникают совершенно иные проблемы, иные ситуации, а я не успеваю на них среагировать. И каждый день - новый!.. Главное, наверно, это уловить смысл сегодняшнего дня, то есть жизни. Её услышать и, насколько в тебе хватает творческой любви, ответить на услышанное, быть, как сказал Пушкин, эхом, но не ошибиться ухом…»

 Может быть, это  и есть - категория счастья?

 Так думаю я,  пока иду по старым московским переулкам от  дома, где живут мои друзья,  к ближайшей станции метро, подсознательно прибавляя еще один  день к отпущенным мне Богом.                                                                                                    

 

Татьяна Кузовлева. Истфак МГПИ, Высшие литературные курсы. 20 книг стихов,  нескольких  книг переводов с таджикского и казахского. Проза: «Мои драгоценные дни. Стихом разбуженная память» (2013). Лауреат литературной премии Союза писателей Москвы  “Венец” и премии им. А.Ахматовой  журнала «Юность». Живёт в Москве.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 997 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru