litbook

Поэзия


Мне хватит воли, славы и любви...+8

Владимир Николаевич ЕРЁМЕНКО

Поэт и переводчик. Родился ….. 1949 года в Москве. Окончил Московский институт радиотехники, электроники и автоматики и Литературный институт им. А.М. Горького. Стихотворения публиковались с 1970 года в журналах: «Юность», «Звезда», «Знамя», «Новый Мир», «Континент», «Дружба народов», в газетах «Московский комсомолец», «Литературная газета» и др. Участник «Антологии русских поэтов ХХ век» (М., 1999 г.), «Антологии русского лиризма. ХХ век» (М., 2000 г.). При жизни поэта вышли два сборника стихов: «Приметы родства» (М., 1989 г.) и «Только любовь» (Тбилиси, 1991 г.). Среди переводов: стихи грузинских поэтов (Галактиона Табидзе, Григола Робакидзе, Маквала Гонашвили и др), калмыцкий народный эпос «Джангр», стихи Чеслава Милоша, вышедшие в 1993 году отдельным сборником «Так мало и другие стихотворения». Умер в 1993 году. В 2010 году в издательстве «Алетейя» посмертно, к 60-летию поэта, вышел последний сборник стихов, составленный автором еще в начале 90-х для издательства «Современник».

Таковы скупые даты судьбы. Но остались стихи. Ибо всё, что можно написать о поэте, как водится, уже написано им самим: «Он встал и вышел вслед за теми, / Кому отмерены права. / Его глазами стало время / Его висками – синева. / Он никогда не ждал могилы, / Не бредил участью большой. / Хранил неведомые силы. / И стал неведомой душой». Душой, незримое присутствие которой в этом мире непреходяще. Ибо с миром, а точнее с мирозданьем, у Владимира Ерёменко были совершенно особые, почти метафизические отношения: «Моей судьбы неведомая нить / Влечет меня, не требуя разлада. / И все сильней желанье уходить / И становиться частью снегопада…». Мирозданье открывалось ему во всем – в пророческих строчках его стихов, с которыми читателю еще предстоит знакомство, в архитектуре, которую он прекрасно знал и чувствовал, в живописи, тончайшим исследователем которой он был. Земля в прямом смысле этого слова разверзалась перед ним, открывая свои сокровища в виде глиняных изразцов, которые совершенно непостижимым образом «шли ему в руки» и в центре Москвы, и «на холмах Грузии», и на Крымском побережье. Изразцы – глина, основа основ, то, из чего Бог сотворил Адама – окружали его повсюду. Их тепло, пронесённая сквозь столетия энергетика и изысканность были неотъемлемым камертоном не только его поэзии, но и всей жизни.

«Моя вина, или моя беда / Я знаю мир, каким он был всегда…» К этим словам Владимира Еременко трудно что-то добавить. Главное, что они – в настоящем времени.


* * *
Сердце говорит и болит,
В небо распахнулось пальто.
Как в глубоком детстве, навзрыд,
Родину люблю ни за что.

Юность истощилась как мел.
Опыт не велик и не мал.
Песен не испел – не умел.
Гимнов не сложил – не желал.

Каково ей – мне ли не знать, -
Нас не порознь клали под гнёт.
И отца ей отдал и мать.
И себя отдам как возьмёт.

Ступишь в синеву – и забыт.
Сроду не копили обид…
Сердце говорит и болит.
Просто говорит и болит.

* * *
Были руки старух вплетены
В сердцевину сполошного схода.
Репродукторов чёрных вьюны
Застилало слезами народа.

Сквозь сознание наискосок
Кровь убитых стекала по стали –
Погружали ладони в песок
И игрушки мои рассыпали…

Меры бед проступали вчерне.
День качался репьём на могиле.
Двое выжили в этой войне
И второе дитя схоронили.

И когда замерзала земля
На отвале таганского штрека,
Я родился в версте от Кремля
В середине двадцатого века.

* * *
Кровавый луг российской пасторали,
Где матери отцов не выбирали,
Войной распахан, немощью засеян,
Потомками заблеван и осмеян,
Лежит вдали от шума городского…
Вот истинное поле Куликово…

ПРОЩАНИЕ С ЯРОСЛАВЛЕМ

Знакомый город жизнь мою листает,
Швыряет в пыль, и чудится: «Владей!»
Я ухожу. И сразу вырастает
Значенье рук оставшихся людей.
За ними, в дымке, сложенные криво
Уступы лип и древнего ростки...
Возьму в дежурном бросового пива,
Усядусь пить на шаткие мостки,
И буду слушать звуки вёсел слабых,
И отрешенно думать: «Благодать...»
Пройдет волна. Ступни намочат бабы.
И мужики затеют хохотать.
Заденет смех. Затянет ход событий.
Чужая жизнь смутит на грани дня!
Не окликайте и не находите,
Не возвращайте в близкие меня.
Я знаю всё. И скоро успокоюсь.
Падет роса. Неспешно поднимусь.
Возьму такси. И ночью сяду в поезд.
Приду в себя. И больше не вернусь.

* * *
В искусстве нет от века
Неведомых идей –
Нам жалко человека
И горько за людей.

От первых слов высоких
На нас лежит, как шрам,
Защита одиноких,
Доверенная нам.

Осилим жизнь и всё же
Заучим складку рта.
Меж нами станет строже
Людская глухота.

Когда нарвет уликой
Заветная тетрадь,
Сожмем строку до крика
И станем повторять…

* * *
Затаился в подъезде, дурак,
В сокровенное слово влюблённый,
И курю потихоньку в кулак –
Это юности кокон зелёный.

Сохрани меня, юность, не рань,
Огради от железных ухмылок,
Я почти миновал эту грань
Между ветром в лицо и в затылок.

Только шаг, и затеет кружить
Сонных улиц кривая воронка.
Я успел в свои строки вложить
Неподкупную память ребёнка.

Кто пройдёт мою жизнь по следам
И поставит мой том по ранжиру?
Что ещё поневоле отдам
За признанья, не нужные миру?

Лишь бы слово задело умы!
Но на лицах улыбка играет.
Я стою на пороге зимы,
И меня ремесло выбирает...

НА ВЫСТАВКЕ ЕФИМА ЧЕСТНЯКОВА

Глубокий праздник нищего народа.
Степенный ряд детей великодушных.
И под свирель суждений простодушных –
Волшебный хлеб. Волшебная природа.

Земля моя, какая бездна слуха,
Подумать только, у твоих соцветий!
Весь горний мир охватывает ухо.
А в рамах – дети, дети, дети, дети...

Небесный город. Дикий гриб на срезе.
Откуда что – постигнуть не по чину.
Лучину жгут под аркой Пиранези,
И свет из рук стекает на лучину.

Да есть ли мысль за взглядами прямыми?
Горит ладонь. Пред ней горит заплата.
Стоят. Молчат. Ни ветерка меж ними.
И всё текут, текут, текут куда-то.

Непостижимо. Эти люди – голы.
Какое в них грядущим назиданье?
Должно быть, мастер сам тесал глаголы.
И сам вложил их в срубы мирозданья.

И потому едины в тесной раме,
Равно любимы будущим и сущим
Они и мы. И те, что вслед за нами.
И весь черёд грядущих вслед грядущим.
1980

* * *
Внезапно станешь одноликой
В зрачках повинной головы.
И принесешь меня уликой
На грань Великой и Псковы.

Туда, где каменные вдовы
Полощут простыни с утра,
Где в землю купол бирюзовый
Зарыт холопьями Петра.

Я буду верить в складки платья,
В чудесный умысел земной!
Но только б не было заклятья
На голос, выстраданный мной.

И пусть скулит в тумане сиром
Моя грошовая вина, –
Я лягу в мир и буду миром:
По мне пройдет его стена.
1978

* * *
                              А. Самодаю
Восхищённо шептала осока,
Что опять на земле никого...
Я услышал забытого Блока
И забыл, что услышал его.

Пили мысли из черного среза,
Там, где луч просиял в темноте.
И текла колея без железа
По железным костям к Воркуте.

Жаркой благости северной Мекки
Мать-Россия ждала, холодна.
Три дороги построили зеки.
До меня достояла одна.

Вон вторая кривым виадуком
На глазах исчезает в ночи...
Как мы скажем, убогие, внукам,
Что отцы утеряли ключи?

Безотчетно Историю скомкав,
Истерически верим: моя!
Но течёт стороной колея
В неминучую память потомков...
1980

* * *
Января сумасшедшая мета:
Без конца – полусон, полубред:
Сколько раз я рождался для света
До того, как явиться на свет?!

Сколько раз по хрустальному звону
Узнавал свое древо вдали:
Гений ветра раскачивал крону
И витийствовал гений земли.

Их прозрения были высоки –
Мой отец ощущал забытьё
И выплескивал черные соки
На песчаное время моё!

Я бесстрашно кричал, пропадая,
И мгновенье летел дотемна.
И звала меня мама седая.
И жене моей снилась война.
15 февраля 1980

* * *
Скажешь: «Боже» – и жизнь закавычишь.
Охнешь горестно: «Нету огня».
Что ж ты, матушка, смертушку кличешь?
На кого ты оставишь меня?

Подожди, оглянись на мгновенье,
Позабудь про печали и тлен.
Ждет приюта твоё дуновенье,
Твой птенец, отлетевший с колен.

Твой единственно выживший, битый,
Ограждаемый сотнями рук,
Твой безвыходно юностью сытый
Неподсудный мучитель и друг.

Может, вовсе тепла того нету?
Не спеши, не прощайся со мной.
Дай сыскать по усталому свету
Высоту твою в доле земной.

* * *
                       Владимиру Полетаеву
Смерть юная в черемуховый лог
Приходит ночью, накануне мая.
И шепчет человеку твердь земная,
Чтоб он любовь земную превозмог.

И мать взывает: «Не спеши познать!..»
Но кто в такие ночи слышит мать?

* * *
Случайный дом. Подгнившая скамья.
Кошачий стон. И лампочка в подвале.
– Спаси меня, любимая моя, –
Я это повторю тебе едва ли.

От быстротечных жалоб и пропаж
Мои стихи бессмысленно ранимы.
Неповторим унылый антураж
Из-за того, что мы неповторимы.

Переживешь? Ну что ж, переживи.
Твоя судьба шаги твои оплатит…
Мне хватит воли, славы и любви.
Но ощущенья времени не хватит…

* * *
Душа к звезде, а ноги – к дому:
Пристойный путь. Иного нет.
Прочти стихи свои слепому –
Поверит, значит, ты – поэт.

А как построишь город млечный,
Счастливый, на пределе сил,
Благослови свой дар увечный
И всех, кому он дорог был:

Мать, да еще друзей былого,–
Им век искать тебя, скорбя.
А остальным звучало слово.
Они любили – не тебя.

* * *
Земля не справит вдовий плат,
Хоть год от года односложней
Крестьянин с торбой непорожней
И мальчик, покровитель стад.

Пусть термоядерная вязь
Перечеркнёт огонь и воду,
Ты вызрел – отпусти Природу.
Она недаром напряглась.

Благослови, раскрыв уста,
Полёт листа и след копыта.
Пусть тайна семени раскрыта,
И область памяти пуста,

Исчислен мир от «а» до «я»,
Натужный вымысел несносен,
Но глину вновь замесит осень
Пятой такой же, как твоя.

Привратник в ледяном пальто
Часы переведёт по знаку,
Так, будто лошадь и собаку
Мы приручили только что...

* * *
Беру тебя, жизнь, неопрятно,
Угрюмо, слюняво, грешно.
Тебе тяжело, неприятно,
Мучительно, сиро, смешно.

В любом проявлении воли –
Прозрачная капля тщеты.
Мне страшно подумать о боли,
Которую чувствуешь ты.

А ты изнываешь от скуки.
Мечтаешь уйти, не юли.
И греешь озябшие руки,
Сжигая мои костыли.

От бешеной травли прищура
Я обморок чую спиной!
Ты просто несчастная дура,
До смерти любимая мной.

ЕККЛЕСИАСТ–XX

Бескрайняя земля, лишённая тирана,
Поверь, твоя судьба по-своему горька.
Я брёл по кишлакам, где птицы из Корана
Сидели на дверях любого кабака.

В казарменной тоске бетонных легионов,
В бескровных городах, затянутых в огни,
Я видел под землёй метанья миллионов
В безвыходной борьбе дыханья и брони.

Дымился чёрный хор. Под сводами из стали
Распались времена. Минуты истекли –
Я видел, как сошлись. И бились. И устали.
И разгребли тела. И книги извлекли.

И странно увлеклись бессмысленной игрою
В порхании счетов, признаний и статей.
И жилой становой сатрапы и герои
Срослись в сухих умах слепых своих детей.

И камнем падал смех. Но в каждом шумном доме
Устами тамады взывали «Обвини!»
И я их слышал всех. И век сжимал в ладони.
Но прожил, как они. И умер, как они.
1981
 

 

 

 

Рейтинг:

+8
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Комментарии (2)
Вадим Скородумов 22.07.2014 10:50

Замечательные стихи.

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Григорий Шувалов [редактор] 16.09.2014 22:30

Вадим Скородумов, это вы еще его последних стихов не читали, в следующем году постараемся дать подборку.

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1004 автора
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru