litbook

Проза


Петров0

ВОЛГА ВПАДАЕТ В КАСПИЙСКОЕ МОРЕ

Был человек. Не то чтобы дурак или там умный. Но не глупый – точно. Нормальный. Он был мужчина. Семён.
Он любил траву: ходить голыми ступнями по влажным, упругим стеблям, пусть и осока в кровь режет, наплевать, а лучше, чтобы тёмная от придонного ила вода пруда  заплёскивала на эту траву. 

Ему это нравилось.

Тогда он подходил к самой кромке воды, садился и сидел себе, опустив ноги в воду по щиколотку. Сидел и всё. 
Ещё он работал там, надеялся, страдал, верил, отчаивался, проблемы, мать, семья, жена, дети болеют, ел, пил, умер. 

Но это потом. А пока, вот он, сидит. 

Была женщина. Люсенька. Ничего себе. Скорее хорошенькая, чем дурнушка. Невысокая. Волосы не то чтобы рыжие, скорее каштановые. С таким красноватым отливом, если смотреть против солнца. Себе на уме. Да, очень даже ничего.

Лес любила, тропинки там разные вдоль лесного потаённого озерца.
Особенно любила опушки с нежно-зелёной травой и чтобы по кромке тёмные непроглядные ели в ряд. 
Но и город она любила: городской шум, дома фасадистые всякие, когда машины шуршат колёсами по мокрому асфальту. Вообще она дождь любила. 

Как-то вышла из метро, на Волжской, дождик накрапывает, смотрит, дорожка чёрная асфальтовая  вдоль берёзовой аллеи парит и вся в розовых коленчатых дождевых червях. Повылезали. Она и замерла: сняла туфли и пошла босиком по мокрой траве вдоль этой дорожки и, конечно,  вышло, что прямиком к тому любителю травы, что сидит сейчас, поджав колени у самой воды Люблинского пруда. Тут недалеко. И поняла что это он – Тот Самый. И полюбила его всем сердцем. И  этот, у пруда, словно почуял что, точно озноб какой по спине пробежал, как если лёгким ветерком зыбь поднимет на тяжёлой придонным илом воде озера. 

Конечно, и у неё вроде всё в жизни сложилось: муж дома ждёт; дети – Васенька, Анечка… и всё такое. Жизнь как жизнь, хорошая, настоящая: выросла, замуж вышла, родила, работала, выучила, долго болела, умерла.
А пока вот она, Люсенька, стоит, а этот, Семён, сидит, обхватив колени руками.
А Этот, сверху, смотрит: Он Бог.

Я плохо Его вижу. Почти совсем не видно. Смеркается, а Он очень высоко.
Короче: мы смотрим с Ним на этих, у пруда.
Я со своей скамейки, Бог Оттуда. С разных ракурсов.
Я, например, вижу одну сидящую фигурку: мужчина лет сорока, или около того; другая – женская: брюнетка, нет, скорее рыженькая, лет тридцати с гаком. Мне так кажется.

У Этого ракурс хуже моего. Хотя он точно знает, когда каждый из нас того, и зачем мы все тут, и всё такое… 

– Ну давай,  – думаю я. – Господи, это же их Судьба… Мне со своей скамейки это точно видно. У меня было такое… Не решился… Потом вся жизнь кувырком… Ну!

Тут этот, Семён, оборачивается…  «Ни фига себе, – думает. – Фея… Н-е-е-а, что-то не то …»

И эта, Люсенька, видит эту морду:  «Господи, ну и тип. Мой-то Лёха, хоть и козёл, а получше будет…»

И понятное дело, сердца их наполнятся тёмно-бордовым разочарованием, как бокал на длинной ножке терпким с полынно-карамельным послевкусием сицилийским Неро Дьяволо, которое подают у Джузеппе в баре на набережной небольшого южно- итальянского городка Никотера.

Как всё нескладно-то вышло… а, Господи... А ведь была у них надежда в этой их зачухонной жизни на то полючее нестерпимое счастье – того единственного человека встретить: подойдёт сзади, положит руки на плечи и скажет:  «…Здравствуй, это я…»

И тогда любовь до гроба, и умереть в один день… 

И так ведь всё ладно выходило: и эта хренова трава в воде, и ноги этого по щиколотку в ряске, и черви эти красные коленчатые, и дождь – не сильный такой – моросит, и эта босиком по мокрым стеблям осоки, и стоит вон теперь, дура дурой, с израненными в кровь ступнями… красиво…

А в итоге: такая фигня, Господи, получилась, такая фигня…

Эти, Семён с Люсенькой, конечно, раздеваются догола: а что делать, как им теперь без надежды на любовь настоящую? Лямку с постылым тянуть да детей от нелюбви растить – обуза одна, тошно…
Короче, разделись. У него фигура ладная, есть на что посмотреть – просто Дионисий. И она статуэтка, ну просто статуэтка – Еврипида.

Берутся за руки… и фигак в пруд: только пузырьки пошли.

Сижу на своей скамейке, грустный, думаю обо всём этом. Слушаю, как их смартфоны в мокрой от вечерней росы траве надрываются той, прежней их жизнью. И Этот, грустный, Там наверху слушает…

А эти, Дионисий и Еврипида, лежат, значит, сейчас в тёмном придонном иле, взявшись за руки, как два херувима, и смотрят сквозь озёрную ряску влюблёнными глазами на сверкающее звёздами ложе Господне... Нет, что-то в этом есть… Красиво… Законченность изящная… Убей, Бог есть…

Или чего не так… Вон как Ты мыском левого ботинка постукиваешь. По-особенному. По себе знаю… и раз, закинул ногу за ногу так, что теперь отчётливо виден серый носок с вензелем D&G между голубой штиблетой и лососевого цвета брючиной. Похоже, не потопли, дышат мои амфибии Твоими свежими парными жабрами…
Ну, Господи, Ты и хитрец, вон как всё ловко вывернул, а ведь и наперед всё знал... 

Ведь этот, Дионисий, как увидел у неё, Еврипиды, эти жаберки алые, трепещущие за розовыми аккуратными ушками, и она у него за большими, по-детски беззащитно оттопыренными лопухами, так и втюрились друг в дружку. Оба. Сил нет.

И эти там, на суше, бывшие жена и муж утопленников, как пить дать, переженятся. Встретятся случайно на поминках, у них общие знакомые оказались, влюбятся по страданке и переженятся.

А амфибии по весне на нерест пойдут: Семён молоку выбросит, Люсенька – икру вымечет. Детишек народиться тьма. 

Как и мечталось.
Ихтиандров моих, похоже, ещё до зимы выловят, разом: 

 

или юннаты для школьного аквариума. Там и передохнут;

или санэпидстанция и продадут врачам на органы. Сейчас в Москве нужда в этих органах огромная, мутантов развелось – тьма. Жестко Господи, но за такую любовь и заплатить не грех, это тебе не шуры-муры по обыденке.


А детишки их, мальки, новые ихтиандрики, через подземные ручьи из Люблинского пруда пойдут в Москву-реку, оттуда в Оку, оттуда в Волгу, а оттуда уже в Каспийское море.
Все знают, что Волга впадает в Каспийское море. Так ведь, Господи?

Москва. Май 2014 года. 

 

ПЕТРОВ

Когда Петров мягко посадил свой космический аппарат на небольшой земляничной поляне за леском, уже смеркалось.

– А хорошо-то как… – Петров сладко потянулся. (Он проделал огромный межгалактический путь и потому чувствовал себя немного разбитым.) Петров представил, как вытащит затёкшие ноги из космических галош и погрузит ступни в прохладную вечернюю росу. – Вот и осень.

Будучи по сути гуманоидом, Петров не чурался простых неприхотливых забав и, для бешеной собаки сто вёрст не крюк, совершал изредка подобные вояжи. Хотя и сильно рисковал. Межгалактический надзор за подобную «неразборчивость» и пересортицу карал строго, вплоть до распыла.

Но из космического шума Петров слышал, что землянки сочны, грубы и неожиданны...  Это стоило рисков.

В унылом, запрограммированном на семь положенных перерождений мирке Петрова, третьей планетки Гусь у небольшой звезды «розовый карлик», – не забалуешь…

Антонина сидела на краю небольшого обрывчика, свесив фигуристые ножки: ждала. Простое синее, в мелкий горох платье Антонине удивительно шло.

– Со вкусом… – отметил Петров. – Хороша.

– Петров, – это ты, – не оглядываясь вздохнула  Антонина. – Ты в настоящую любовь веришь? Ну такую: раз увидел человека, и всё – любовь до гроба, на всю жизнь…

– На какую, – тупил Петров.

– Да на эту, дурачок, – промурлыкала Антонина, – не на загробную же. Где ты, а то я вся горю…

– Я тут, моя земляночка, – сладко зачмокал Петров, подкатывая сзади. – Твой межгалактический разум. Иду на контакт.

– К контакту готова, – откинулась назад Антонина. – Возьми меня, мой инопланетный.

Петров замешкался:

– Куда… – неловко спросил он.

– На свою голубую планету в созвездии Бешенного Альфа Самца…

– Как догадалась? – опешил Петров. – А с виду – дура… И потом, у меня же там три моих половинки, не поймут: висят обвешанные последним приплодом на присосках, как виноград на ветке.

– Да шучу я, – хихикнула Антонина. – Скоро ты там, мой космос, или такое же чмо, как Зябликов, младший ветеринар мой, с фермы? – Антонина расстегнула кофточку. – Мы же вроде по мылу списались: одна ролевая «межгалактический контакт», по-быстрому и разбежались. Так, Петров?  У меня Семён прозорливый, за леском у телека мается перед сериалом. Я и так еле умыкнулась. Сказала, с желудком, мол, до ветра… А то вон, мой дурак с консервного завода тупит: то он младший лейтенант с табельным, то водопроводчик, гад, с вантузом… Скука. А космос, Петров, меня заводит!  А ты скафандр будешь снимать, а, Петров? Или так!

– Так… – выдохнул Петров.

– Ты где, – Антонина опустила глаза: маленький зелёный пупырчатый огурец лежал у её ног во влажной от вечерней росы траве. И подрагивал.

– Блин, как всегда, – вздохнула Антонина. Сама дура, нечего по интернету шарить. Верно Верка говорит:  «Поизвелись мужики… » Умело взяла пупырчатого в руку. – Ну, поехали, мой Гагарин…

Самолет (Ростов – Москва). Июль 2014 года.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 997 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru