litbook

Поэзия


В переулке Летучих Мышей+26

Пойдем, я покажу тебе места

на самом дне житейского колодца,

где каждый вечер - с чистого листа,

на случай, если утро не начнется,

где боль уходит на ночь только в стих,

где каждый слог поэтому неистов,

где солнце смертоносно для своих,

но воплощает радость для туристов,

где полной тишины на полчаса

навряд дождешься, терпелив и кроток,

где режут слух густые голоса

прокуренных насквозь восточных теток,

где, веря, что останутся в раю,

спешат занять места в воротах рая,

как те, что проживают жизнь свою,

молитвенником книги заменяя,

где, выбрав подешевле из отрав,

я, нетрезва, разнузданно-игрива,

как девка, стыд и совесть потеряв,

вползаю на колени Тель-Авива,

где умирать умеют налегке,

нарочно не зализывая раны,

где, думая на русском языке,

я так устала жить на иностранном,

где по ночам бормочет на луну

какой-то полоумный местный тесла...

Пойдем, я покажу тебе страну,

в которой, вопреки всему, воскресла.

***

Мне пять веселых лет. Автопортреты, каракули, пространство-решето

и на резинке варежки, продеты сквозь рвущуюся вешалку пальто.

Еще я всех горластей и вихрастей, ни страхов нет, ни бед, ни горьких дат,

меня хранит от всяческих напастей веселый симпатичный Бог-солдат.

Дворовые гуляния на ужин, зачитанная книжка вместо сна,

мне транспорт никакой пока не нужен, мне так по нраву пешая весна.

И, презирая время-лженауку, я отпускаю свой кабриолет:

Бог-лейтенант ведет меня за руку, как и бывает в десять с лишним лет.

 

Как будто на себя карикатура, смешная у любви в большой горсти,

как тысячи других, как просто дура, как женщина неполных двадцати,

срываю якоря, молчит охрана, плевать, что по дороге утону:

в сопровожденье Бога-капитана пока не страшно даже на луну.

Отсчитываю время - четверть века, и хохочу, судьбу перемолов,

а Бог-майор с глазами человека опять идет со мной без лишних слов

туда, где в золотых семейных клетях, как на душе - один переполох,

где нет спасенья, только если в детях, недолгое, длиной в последний вдох.

 

Но к тридцати опять забудешь кто ты, да зеркало твердит "не тот, не тот",

кривляясь, отражаются пустоты, и хочется подальше от пустот

бежать, как обреченный уголовник от следствия. А где-то за спиной

немолодой угрюмый Бог-полковник, уже не поспевающий за мной.

Зайдем в кафе, усталый мой смотритель, прости меня, шальную, не серчай...

И Бог, снимая генеральский китель, из рук моих берет горячий чай.

И мы вдвоем на побережье Леты, два клоуна под крышей шапито,

болтаемся как варежки, продеты сквозь рвущуюся вешалку пальто.

 

***

Время сходит с ума, выключая привычный отсчёт,

был когда-то живительным воздух, теперь – гипоксия;

и не знает никто, то ли он не родился ещё,

то ли просто застрял в кабаке по дороге Мессия.

А пока – никакого контроля на этой земле,

мир свисает на нитке пакетиком спитого чая

над бермудским пространством. И люди идут по золе

кто куда, между делом орала в мечи превращая,

пополняя собой хладнокровную дикую рать.

И пока на земле не появятся добрые вести,

хорошо бы терпенья набраться и скорость набрать,

да быстрее бежать, только чтоб не остаться на месте...

 

Не сердись, я пойду не туда, где богаче улов,

не туда, где комфортней реальность и мельче овраги,

а туда, где не будет вот этих мучительных слов,

по ночам заполняющих жадное чрево бумаги.

Не гадай, я пойду не туда, где утоптанней путь

и Господь на малейший запрос отзывается чутко,

а туда, где возможно хоть изредка просто вдохнуть

и немного пожить, сохраняя остатки рассудка.

Ну, а ежели сбудется новый рождественский год

и внезапно сойдутся слова в победительном гимне...

В общем, если не будет меня, а Мессия придет,

сделай доброе дело, вот мой телефон – позвони мне.

***

С покаянным лицом святотатца, осторожно коснувшись плеча,

этот год забежал попрощаться, на трибуну декабрь волоча.

Он, устал и немного простужен, заготовил последнюю речь,

но свое отражение в луже увидал и решил пренебречь

ежегодным прощальным обрядом: молча запер волшебную клеть.

Мне бы спрятаться где-нибудь рядом, хоть одним бы глазком посмотреть,

как скрипучие ветхие ставни закрывает хозяйственный год,

как, себе самому предоставлен, не стесняясь, декабрь заревёт -

просто некуда старому деться... Как с любовью, нутром трепеща,

аккуратно достанет младенца из подола большого плаща,

как положит его на крылечко, на душе закрывая засов,

как, очнувшись, проворная речка предстоящих минут и часов,

болей, радостей, правды и фальши курс на новое завтра возьмёт,

как вздохнет, отправляясь подальше, поседевший задумчивый год,

как уйдет в одиночестве гордом, забирая с собою ключи,

и последним минорным аккордом мой бесснежный декабрь зазвучит..

***

...и стоя на мосту, смотреть не вниз –

вперед, на удаляющийся поезд,

на августовский массовый стриптиз,

прохожих раздевающий по пояс,

на голубей, срывающихся с крыш,

автобусов замурзанные лица,

на все, о чем беспомощно молчишь,

пытаясь хоть за что-то зацепиться;

бежит себе живая колея,

несет мешки, болтая не по-русски,

вещей, лишенных смысла бытия

и жизнеутверждающей нагрузки.

Стоишь как истукан - один из тех,

приговоренных к жизни на перроне,

где только первозданный детский смех

гнушается любых самоироний,

где некто, перебравший коньяку,

с азартом и упорством обезьянки

все длит и длит невнятную строку,

все пишет, пишет знаками морзянки,

и эта непрерывная строка

никак не рвется, держит в этом мире,

обманутом посредством языка,

вмещающемся в рамки А4.

***

Если сотни надежд потерялись во мгле

и не слышны слова в затихающем гимне,

если нет оправдания нам на земле,

что же делать тогда? Если знаешь, скажи мне.

Если  слишком темно, и не видно пути,

и остывшие звезды молчат, догорая,

если надо от края на шаг отойти,

но безмерно устал отводящий от края?

Оживляется многоголосый майдан -

где-то там новый яр своевременно вырыт…

По подсохшему устью реки Иордан,

приближаясь, бредет новоявленный Ирод.

Сквозь ладони его утекает вода -

все проходит, лишь вечна печать инородца.

Ничего не попишешь: так было всегда,

так, наверное, будет и впредь. Остается

просто жить, не снижая накала страстей,

вопреки темноте дожидаться рассвета

и рожать грустноглазых еврейских детей,

расширяя границы бессмертного гетто.

***

Вот и всё. Вот и прожито, пройдено,

и не будет дороги назад,

то ли шамкает старость-уродина,

то ли это шуршит листопад

квинтэссенцией жизни итожимой.

И, не помня дороги домой,

он бормочет: «О, Господи, Боже мой,

проводи-меня-боже-ты-мой…»

Где когда-то, наполнен актерами,

был театр, там теперь – колизей.

Неуклюже, шагами нескорыми

он идет: ни врагов, ни друзей;

распадаясь на звуки, кириллица

размыкает свой прежний редут –

он сказать что-то важное силится,

но слова застывают, нейдут.

Он хотел бы за ниточку тонкую

убегающих слов полотно

задержать, только время - воронкою,

просто больше ему не дано.

Лишь с азартом заядлого геймера

с этим веком сыграть в унисон:

здравствуй, радужный призрак Альцгеймера!

Как дела у тебя, Паркинсон?

Есть какая-то странная грация

в тесноте суетящихся тел…

Но уже ни к чему декорация:

он сказал все, что мог и хотел.

И умолк. Вероятно, поэтому

больше нет ни венца, ни лица -

так порою бывает с поэтами,

обреченными жить до конца.

 

***

Здесь на улицах крик неприятен и груб,

здесь вдыхаешь частицы горючего газа,

здесь при взгляде на новости просится с губ

неизящной словесности крепкая фраза,

здесь единственный способ судьбы - на износ,

а слова превращаются в знаки вопроса,

здесь безжалостный фюрер - погодный прогноз

поэтапно внедряет свой план барбаросса,

но сгущенная красочность суетных дней

не стучась, проникает в любую обитель,

здесь душевная боль проступает ясней,

будто кто-то ее окунул в проявитель,

и не рвется, и тянется долгая нить,

и дрожит, не давая уснуть, будоража,

ненадежная жизнь - чтоб ее закрепить

внеземному творцу не хватило фиксажа,

здесь в поту и в быту растворяешься – весь,

как в предсвадебном дне молодая невеста,

неизбежная функция времени здесь

подменяется полностью функцией места,

здесь не видно привычной природы вещей,

ощущенье, как будто тебя обманули:

здесь весны и зимы не бывает вообще,

но полгода подряд наступают июли,

здесь  чистилище правит хамсин-суховей,

по квартирам людское безумие пряча,

здесь молчит ярославна неясных кровей

о своем у стены коллективного плача,

правда, небо тут все же немного светлей,

но при свете заметней тифозные пятна

на  живой, лихорадящей, дикой земле;

что я делаю здесь до сих пор - непонятно.

 

***

В переулке Летучих Мышей, где никто не живет,

где не хаживал бог, да и черт с прошлогоднего не был,

примостившись в углу, я копирую небо в блокнот,

чтобы было хоть что-то, когда не останется неба.

 

Сумасшествие – это когда в эпикризе метель,

минус тридцать внутри, а на улице тихо и гладко,

это время, в котором ночуешь в густой пустоте,

все, что было когда-то, до дна отлюбив, без остатка,

это в музыку румбы нарочно выплясывать твист,

проходя мимо зеркала, думать всерьез «это я ли?»,

это видеть, как, мокрый от пота, застыл пианист,

и случайная капля сверкает на крышке рояля,

 

это чувствовать в сонмище слов, что, беспомощно нем,

не умеешь сказать, как нелепо на свете и странно,

это слышать в качании сосен обрывки фонем

и доподлинно знать - это шепчется с Осипом Анна,

это малая плата за краткий наземный постой -

прогоревшие дни остывают быстрей стеарина;

за возможность смотреть, как летят над житейской тщетой

две крылатые белые тени – Борис и Марина.

 

***

Отхлебни поутру неразбавленный солнечный яд

и поди уясни, это шутка господняя, рок ли -

мудрецы говорят, этот край исторически свят,

а земля изнутри отзывается шепотом: проклят.

 

«Уходить, убегать, убираться отсюда скорей», -

так, наверное, позже напишут в Новейшем завете.

Но ключи от закрытых снаружи волшебных дверей

не дают несмышленым подросткам и маленьким детям.

И плетешься - ну, чем не верблюд: и на шее петля,

и горбат, и навьючен поклажей, и зол, и неловок;

проникает без спроса в тебя эта горе-земля

сквозь протертые дыры в подошвах избитых кроссовок.

 

Здесь весьма гармонично уродство в сгущенной красе

и в сгущенном уродстве краса неизменна издревле,

здесь состарясь, уже никуда не идет Моисей,

и пустынный туман над горами песчаными дремлет...

Всё ясней ощущаешь конечность отпущенных дней,

всё бессмысленней поиски карты в пути бестолковом

и смешнее печаль. И попытка сбежать не верней,

чем попытка найти себя между молчаньем и словом.

Рейтинг:

+26
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Комментарии (4)
Евгений Беркович [редактор] 13.04.2012 13:27

Стихи Юлии Драбкиной - настоящая поэзия, это большая редкость в наш век, переполненный рифмованными строчками. В век, когда писателей и поэтов больше, чем читателей. Встретить настоящего поэта - подарок судьбы. Юлия Драбкина - это такой подарок.

1 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Igor Camoxin 13.04.2012 16:55

согласен, стихи хорошие

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Елена Минкина [автор] 13.04.2012 17:23

Совершенно согласна с редактором Евгений Берковичем. Юлия Драбкина - подарок всем любителям поэзии!

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Геннадий Данилов 19.04.2012 14:07

Правда, это правда, что "полной тишины на полчаса" дождался, читая удивительно свежую поэзию Юлии Драбкиной. Божественно талантливо!

0 +

Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1013 автора
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru