litbook

Критика


Наше с Кустурицей кино0

− Кустурица?! – спросил я. – Да он же десять лет назад еще исписался!

− То же самое говорят про тебя, чувачок, – сказал Корнел. 

− Говори, пожалуйста, по–русски, – попросил я. 

− По–русски это как? – спросил он. – Мля на? 

− Да хоть так, лишь бы не «чувачок» этот. 

− А чем тебе не нравится это слово, чувачок? – запереживал Корнел. 

− Господи, стоит человеку поехать на Гоа на шару за питание и мелкие услуги какому–нибудь Мхабавате Шранапуте долбанному, как он начинает свистеть, словно хиппи семидесятых, – сказал я то, что говорил ему сотни раз. 

− И не Мхабавата, а Мгабавата, – сказал Корнел обиженно. – И не за мелкие услуги, а за помощь в организации поездки. 

− Проще говоря, ты тащил им чемоданы. 

− И чемоданы тоже, – кивнул он. 

− Ненавижу йогов, – сказал я. 

− Это еще почему? – спросил он. 

− Во–первых, вся эта тема йогов, просветления и Гоа, она уже лет пятнадцать как не модна, а до вас, молдаване, только сейчас дошла, – сказал я. 

− Твое обычное молдоненавистничество, – сказал Корнел, сворачивая сигарету. 

− Во–вторых, мне рассказывали про одного кретина, который занимается йогой целыми днями, не работает, а его жена бьется с двумя детьми, а он говорит, что их нужно кормить одной пропаренной гречкой, – сказал я. 

− Пропаренная гречка, – сказал Корнел мечтательно, – она славно чистит печень...

− Кури травы поменьше и бухай, тогда, может, тебе не придется чистить печень, – сказал я. 

− В нашем дела главное не формальности, а подлинная вера, – сказал Корнел. 

− Представляешь, наши католические попы говорят то же самое, – сказал я. 

− Зря ты не пьешь, – сказал он. 

− Зря я не пью, – сказал я. 

− В общем, – сказал я. – Мое последнее слово. Нет. 

− Да, – сказал он. 

− На кой тебе это надо? – спросил я. – Ладно, допустим, я соглашусь, ну и? Нарублю бабла, мне напишут про меня в газетах тут, а ты–то здесь при чем? 

− Стану агентом, – сказал он, – наработаю клиентуру. 

− Ты, укурок, правой руки от Мхабарат Гиты отличить не можешь, – сказал я. 

Он лишь кивнул. Корнел — суховатый паренек лет тридцати пяти, – сидел, развалясь, в кресле кафе в центральном парке. Прям напротив меня. Кафе и рестораны я не люблю, ужасно в них нервничаю. Так и хочется спросить официанта, можно ли посидеть еще полчаса? Да и выглядят они, официанты, так, как будто знают что–то такое, что тебе неведомо. Тайну. А вот Корнел  был как в своей тарелке. Что удивительно. Он был сейчас нищ, как мифическая церковная крыса, потому что настоящие церковные крысы толстые, упитанные. Прямо как кардиналы.

У Корнела вечно не было денег, но было до хрена идей. Он ими фонтанировал еще в университете, где мы вместе напивались вдрызг, прогуливая лекции по фотоделу. Господи... Фотодело. Господи! Я глотнул еще чаю, и осмотрел его прикид. Выглядел он вполне экзотично, но грань не переступал — одежда яркая, но не чересчур пестрая, свободная, но не бомжеватый мешок. Экстравагантный молодой человек. В юности Корнел писал пьесы для румынских театров. 

А так как они там все сплошь кретины с манией величия, — а в Молдавии есть только один гений, и это всегда тот, кто это говорит, то есть каждый молдаванин, включая меня – то Корнел на театр плюнул. 

Стал ездить на все эти Ниццы, Ибицы, Казантипы, где еще эти спидозники собираются, чтобы поспать на песке, поесть таблеток и выспаться друг с другом? Недавно вернулся из Индии. Загорелый и с гениальными планами. Он раздобыл где–то денег — исключительно на бумаге — под залог имени своего отца, известного молдавского поэта, который с сыном даже не разговаривал, и пригласил в Кишинев самого Кустурицу. Того самого, который лет десять как исписался. Или как это там у них, киношников, такая штука называется?

− Чувачок, – решил я бить Корнела его же оружием — да этот Кустурица, этот югослав, да он же исписался уже давно.

− Он уже лет пять как в полном ауте, – сказал я. 

− Чувак, – улыбнулся Корнел, – ты думаешь, молдаване об этом знают? 

− Чувак, – сказал Корнел, – давай я тебе кое–что объясню. Гляди. Видишь пошла девка в юбке по край трусов?

− Ну, – сказал я, потому что прекрасно видел, давно уже заметил. 

− Обрати внимание на ее верхнюю одежду. Майка, кофта, рубашка, как тебе угодно, ты же у нас вещами такими не интересуешься. 

− Ну? – сказал я, – ты хочешь сказать, что она одета как уличная? Удивил. Почти все тут одеваются как уличные. Это провинциальный наив. 

− Дело не в этом, – сказал Корнел торжествующе, – а в том, что на ней майка по моде двухтысячного года.  

− Ну и? – спросил я. 

− Вот ты тупой, – порадовал он меня, – повторяю, она одета по моде двухтысячных.

− Откуда им знать, что Кустурица вышел в тираж, если они до сих пор здесь все одеты по моде двухтысячных? – сжалился он надо мной. 

− Так мы и живем в двухтысячных… – растерянно сказал я. 

− Нет, провинциал ты несчастный – сказал Корнел, – чувачок, мы живем в две тысячи ДЕВЯТОМ...

Я был раздавлен и поражен. Убедительно. 

− В общем, он приезжает завтра, – сказал Корнел, закуривая анашу прямо в центре города, средь бела дня, нахал индийский.

− Пару дней протусит, даст мастер–класс. 

− Он что, правда будет снимать здесь кино? – все-таки удивился я. 

− Нет, конечно, – сказал Корнел. – Посмотрит на процесс. Фильм будет документальный. Снимут его пара придурков из Академии искусств. Минут на сорок. Даром, за право снять. Ну, а Кустурица просто вякнет чего–то в камеру да покажет им, как повыпендриваться перед тем, как эту камеру расчехлить. 

− Мы ему зальем баки, что это фильм про трагедии неразрешенных конфликтов, – просветил меня Корнел, – Приднестровье, Карабах, Крым, Северная Ирландия, вся эта фигня, и он из жалости согласится, чтобы в титрах было указано «при содействии Э. Кустурицы». 

− Местные обоссутся кипятком и мы продадим им это, как шедевр мирового кино, – пояснил мне Корнел.

− Купят, – уверил он меня, – полбюджета потратят, а купят. Они же пуписты, чем меньше страна, тем им больше хочется мировой славы. 

− Ага, – вспомнив эстонцев, согласился я.

− Я уже предвкушаю заголовки в местной прессе, – сказал Корнел мечтательно. – «Молдавский кинематограф совершил рывок в мировой», «Звезда Голливуда снимает кино в Кишиневе», «Голливуд, Болливуд, Молдавуд»!». Молдавия. Хреновы Нью–Васюки!

− Аферист, – сказал я, смеясь. 

− Конечно, без отката не обойдется, потому что молдаване не только славолюбивы, – сказал молдаванин Колин, – но и жадны. Но это ерунда. 

− Так мы и заработаем на хлеб насущный, – сказал Корнел, – на пропаренную гречку и на еще одну поездку в Гоа... 

− Наркоман, – восхищенно сказал я. – А я–то здесь при чем? 

− Ему нужно будет показать тебя, чтобы он не подумал, будто в этом обезьяннике нет людей, которые не в состоянии пары страниц нормального текста написать, – сказал он. 

− Чтобы это все не совсем уж на аферу было похоже. 

− И потом, мне нужен сценарий. Конечно, за деньги. 

− Но главным образом, от тебя требуется просто общение, – развел руками этот запоздавший родиться хиппи. 

− Он талант, ты талант, общайтесь! – сложил он руки на груди. 

− Положим, я–то Действительно талант, – сказал я. 

− Вот и отлично, – сказал он миролюбиво. – Так и покажи это. 

− Вот и покажу, – сказал я. 

− Будешь изображать всю молдавскую литературу, – сказал он. 

− Я и есть вся молдавская литература, – сказал я. 

− Самовлюбленец, – сказал он смеясь, – ну и расскажи мне после этого, что вы не одержимы собой. 

Возразить было нечего. Он меня уделал. 

 

***



Встреча была назначена в том же кафе. Прям посреди парка Пушкина, чей бюст недавно какие–то крепины  выкрасили в цвета румынского флага. Правда, только наполовину. Видимо, не успели, или передумали.

Сумасшедшая страна... 

В кафе, несмотря на ранний час, было много народу. Все знакомые хари. Куча кретинов из местных газет и телеканалов. Репортерши с микрофонами, которые — репортерши — вот–вот обмочатся от восторга. И в углу сам Кустурица. А рядом Корнел. Остальные держались от них чуть поодаль. Мне сказали, что мэтр ждет меня и завтрак. 

Я подошел и хлопнулся рядом. 

Как и все югославы, Кустурица оказался небритым, неряшливым, крупным мужчиной, который играл в брутальность. Бандерас для бедных, подумал я. Еще я подумал о том, что он всех уже, и себя прежде всего, задолбал солнцем, вином и цыганами. С другой стороны, вспомнил я, мои темы тоже не отличаются разнообразием. Так что я просто присел рядом с ним, поздоровался и взял пива. Не люблю, когда на меня давят. Особенно, когда давят те, кто давить не собираются. Он, конечно, сразу же начал выпендриваться. Попросил стопарик местного самогона. 

− Мне сказал этот чувак, что ты великий местный писатель, – сказал он, указав на Корнела.

− Фигня, – сказал я, – он просто рассчитывает получить с меня сценарий даром. 

− Да и потом, слово «местный» здесь лишнее, – добавил я. 

− Я просто великий писатель, – блеснул я перед ним. 

Он взглянул на меня задумчиво, и я подумал, что, как и все восточноевропейские интеллектуалы — что само по себе смешно — он чересчур длинно стрижется. Он тяпнул. Я выпил. Репортеры, глядя на режиссера, восторженно шептались и смотрели на меня с ненавистью. 

− Есть идеи, парень? – спросил он. 

− Конечно, – сказал я. 

− Валяй, – сказал он. 

− Цыгане, – сказал я, – целый табор цыган. 

− Дальше, – сказал он. 

− Пусть цыгане ловят кошку, весь фильм, – сказал я. – И поймают, в конце концов. И пусть кто–то из них любит кошку.

− И? – спросил он. 

− А та — коня, – сказал я. 

− И пусть все это время на них падают лепестки подсолнухов, – сказал я. 

− Уже было, в «Красоте по–американски», – сказал он. – Только с розами. 

− Пофигу, – сказал я, – я только и делаю, что занимаюсь художественным цитированием. 

− Воруешь, попросту говоря, – сказал он. 

− Зато, как видишь, не исписался, как некоторые, – сказал я. 

Он посмотрел на меня мрачно и попросил еще выпить. 

− Ты в курсе, что я застрелил на дуэли одного сербского урода? – спросил он.

− Да мне глубоко пофигу, – сказал я, – что там у вас в Средней Азии случилось сто лет назад.

− Дурак, – сказал он, – мы, югославы, живем в Европе.

− Сам–то себе веришь? – спросил я. 

− Ладно, – сказал он. – Кошка любит  коня, а сверху листья подсолнечника. И? 

− Ну, и пусть в это время играет музыка Бреговича, – сказал я. 

− Он тут очень популярен, – пояснил я, – а если что популярно, то лучше это задействовать. 

− Например, – пояснил я для сравнения, – я в каждом рассказе пишу словосочетание «уроды долбанные», а так как в Молдавии такой — каждый второй, то мои тексты пользуются определенным общественным резонансом. 

− Брегович не пойдет, – сказал он. 

− Почему? – удивился я. 

− С Бреговичем я давно поссорился, – мрачно сказал Кустурица. 

− А я и не знал, – удивился я. 

− Молдаване, – встрял Корнел. – Носят шмотки по моде двухтысячного и не знают, что Кустурица поссорился с Бреговичем. Поле непаханое. 

− Мне жаль, мэтр, – сказал я. 

− Ничего, – сказал Кустурица. – Кстати, правда, что москвичи сняли тут кино про цыган? 

− Ага, – сказал я, и стал пить самогон, какая разница, если с утра не задалось поработать, весь день не получится. 

− И как? – спросил он. 

− Плохо, – сказал я. 

− Думаешь, у меня получится лучше? – спросил он. 

− Нет, – сказал я. 

− Почему у них не получилось, как думаешь? – спросил он. 

− Температура крови у них не та, – подумав, ответил я.

− А какая у тебя температура крови? – спросил он. 

− Сейчас узнаем, – сказал я. 

Взял вилку со скатерти и распорол кожу на руке. Наплыла кровь. Кто–то охнул. Какая–то дура с государственного канала. 

− Уберите всех отсюда, – сказал Корнел охране.

− Ты правда хороший писатель? – спросил Кустурица.

− Я не знаю, – сказал я устало. – Я работаю...

Мы начали завтракать. 

 

***

 


− Вот так я это сделал, – сказал он.

И показал, как пристрелил на дуэли того серба. Или хорвата. Я уже и не помню, у них, югославов, подвидов больше, чем у какого–нибудь популярного вида мха. Выглядело впечатляюще. Кустурица — большой, мрачный, – стоял метрах в двадцати от памятника Штефану Великому, и на господаре показывал, как пристрелил соперника. В руке у режиссера был пистолет. Незаряженный, как он сказал. 

− Пиф–паф, – сказал он.

– Черт, – сказал Корнел. 

− Бум, – сказал Кустурица. 

И, почему–то, выстрелил. Кусочек от короны Штефана откололся и упал вниз. Слава Богу, в центре города всегда шумно, да и стемнело уже. 

− Уходим, – сказал я.

− Куда? – спросил он. 

− Пошли на крышу парламента залезем, – сказал я. 

− У вас что, – удивился он, – можно залезть на крышу парламента любому прохожему?

− С недавних пор да, – сказал я. 

− Какие–то дебилы сожгли недавно у нас здание парламента, – объяснил Корнел, позвякивая пакетом с бутылками. – И теперь здание стоит брошенное, броди не хочу... 

− У нас это где? – спросил Кустурица.

− У нас это в Молдавии, – сказал я, – азиат ты балканский. 

− Не дуйся, – сказал Кустурица, – ты правда гений, кошка любит коня... 

− А то, – сказал я. 

− Может, я заради этого и с Бреговичем помирюсь... – сказал он задумчиво. 

Мы подошли к пустому, разгромленному во время каких–то митингов зданию, и пошли наверх по лестнице. Вид с крыши открывался замечательный.

− Слушайте, – сказал Кустурица, отлив, – а чего его сожгли? Ну, парламент этот?

− Фиг знает, – сказал Корнел, снова закуривая, – я как раз был на Гоа. 

− Не знаю, – сказал я, – я как раз был на шашлыках. 

− Наверное, День Вина был очередной, – предположил Корнел, – это праздник у нас такой. 

− Все напиваются, рыгают, и громят все вокруг, – пояснил я. 

− Клевый праздник, – сказал Кустурица. 

− Приезжай, – сказали мы хором. 

Он снова вытащил пистолет и стал стрелять по голубям. Из десяти попал в десять. Пух и перья только и кружились. 

− Паф, паф, – говорил он, а голуби так и взрывались.

Я малость протрезвел и подумал, что зря с ним выпендривался.

 

***



Пили мы два дня, а потом Кустурица уехал. 

Кино сняли за три месяца, и даже устроили его торжественный показ в местном кинотеатре. 

Постелили длинный красный ковер. На показ собрались все сливки молдавского общества. 

Конечно, в майках от двухтысячного года. 

Кустурица, само собой, на премьере не был. Фильм длился сорок три минуты, снят был плохо, свет плясал, камера дрожала, монтаж был ужасный. Местные газеты, сошедшие с ума от самого факта появления здесь режиссера с мировым именем, написали, что это Шедевр. Государство выкупило этот мусор за полтора миллиона бюджетных евро, потому что в заставке три раза был показан портрет президента, и вообще было много болтовни про государственность, наследие, традиции и прочую чепуху.

Я получил кое–что за сценарий. Колин сразу же умотал куда–то в Турцию, на самый длинный пляж Европы, спать с австралийками, встречать рассвет у моря, и закидываться с испанцами. Отколовшийся зубец короны памятника Штефану так и не подлатали. На премьере я не был, ездил на шашлыки. Когда вернулся, и стоял, пахнущий дымом, в прихожей, раздался звонок.

 По определителю я увидел, что звонят из Югославии. 

− Привет, – он, конечно, был выпивши, 

− Привет, – сказал я, тоже, конечно, выпивши.

− Что делаешь? – спросил он. 

− На шашлыки вот ездил, – сказал я. 

− А вообще? – спросил он. 

− Рассказы всякие пишу, – сказал я. 

− А, литература, – сказал он. 

− Нет, времяпровождение, – сказал я. 

− Знаешь, прочитал я твою книжку, и вот что скажу, – сказал он. 

− Сам ты исписался, – сказал я. 

− Не, наоборот, – сказал он, – мне очень понравилось, еще пиши. 

− Хорошо, что я тебя не пристрелил тогда, – сказал он.

− Как? – спросил я. 

− На дуэли, – сказал он. 

− Молдаванин на дуэли? – сказал я. 

– Ха–ха, – сказал я. 

− Не смеши меня, – сказал я. 

Мы еще немножко о чем–то поговорили, а потом я повесил трубку. 

Снял одежду и пошел в ванную.    

КОНЕЦ

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1015 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru