litbook

Культура


Нечаянно-негаданно. Три объявления в одной газете0

Из вороха распавшихся страниц… Из полусгнивших кружев паутины - - разлуки, встречи, именины, родная речь и свадеб поезда... Булат Окуджава Однажды – давным-давно, когда железный занавес смирно трепыхался – нет, скорее подрагивал на ветру нашей весьма пестрой эмиграции, в небезызвестной нью-йоркской газете (ныне почившей в бозе) - Новое Русское Слово - появилось объявление: – Художник продает русские новогодние и рождественские открытки. Ну, думаю – надо порадовать московских друзей иностранными открытками на русском языке. Звоню по означенному телефонному номеру. Подходит ребенок. - Мальчик, - говорю – позови, пожалуйста, папу к телефону. - Я не мальчик, я очень пожилая женщина. – Художница? – Да. – Я по поводу открыток. – Пожалуйста, приходите, запишите адрес. Мы с Джоном приходим – тут как тут. Приличная квартира в Манхэттене – на западном берегу. Худенькая пожилая женщина за столом. Оглядываюсь по сторонам. На стенах картины – мягко говоря, довольно дилетантские. Впрочем, значения это не имеет – открытки могут быть прелестными. Ужас – какие-то кривые голубки на ватманской бумаге. Она мгновенно поняла – если не нравится – покупать не обязательно. Умираю от неловкости и, не моргнув глазом, покупаю полдюжины. Никому их, конечно, не посылаю – стесняюсь. Между тем разговорились. Милая женщина. Я прямо физически ощутила, что она видит меня исчадием советского ада. А я дивлюсь ограниченности ее эстетических интересов и лексикона. И нашей с ней несовместимости. Разумеется, она дворянского происхождения, ребенком попала в Прагу, где получила художественное образование. Потом Париж, война, Нью-Йорк. Маленькие, легкие и очень немолодые руки. Морщины на лице, вряд ли бывшем когда-нибудь очень красивым или хотя бы ухоженным, хотя кто знает. Говорим все вокруг, да около, слова застревают – обе стыдимся своей явной чужеродности. Так и разошлись – абсолютно не сойдясь. Проходят года – 1991-й. Опять объявление в Новом Русском Слове: - Продаю русские иконы. Более чем респектабельный Манхэттенский адрес. Умираю от любопытства и, подхватив Джона, – по адресу. Квартира уходит в глубину. Очень красивый породистый старик – англичанин? – британский акцент, манеры, стать – Кторов в роли английского лорда (другого не знала – не видела). На пустеющих стенах иконы – ни одной интересной – даже на мой простецкий взгляд. Но хозяин куда интереснее интерьера. Жена недавно умерла – это ее коллекция икон. Удивляет какая-то бесцеремонная торопливость продажи. Русский Николай-угодник – неуклюжая современная копия, но рама хороша, и вообще почему-то – хочется у него хоть что-нибудь купить – на память – о ком – о чем? – самой непонятно. Входит женщина – крепко сбитая азиатка, по виду домработница самого простецкого склада – три шара, поставленные друг на друга, раскосые глаза, на фоне барски подчеркнуто подтянутого хозяина – явно неприбранная, какое-то ситцевое платье в цветочек, не скрывающее прорывающуюся не очень молодую плоть. Но уверенная в себе, и ведет себя хозяйкой, и не просто присутствует, а принимает заинтересованное участие в продаже. Уговорила купить эфиопскую иконку-складень за три доллара. Абсолютно загипнотизированная загадочностью ситуации, покупаю Николая-угодника, греческую почти современную икону и эфиопов. Николай-угодник грубой работы на продажу иностранцам, но старинная рамка (не оклад, а именно рама) очаровательна. Старик разговорчив – рассказывает о том, как и где покупались иконы – Никола-угодник в Новгороде. Похоже, никакой связи с христианством – просто коллекция жанровой живописи – не лучшего качества. Все-то мне кажется, что смерть жены (еврейки?) принесла облегчение. Почему-то разговор заходит о предвоенной инфляции в Германии – для нас с Джоном – это вычитанная из книг история – для него оживающие воспоминания – Берлин, голод, измученный мужчина на улице, торгующий двумя яблоками за баснословную сумму не имеющих цены денег. Женщина довольно бесцеремонно врывается в разговор – она добродушна – все время гостеприимно улыбается. Ее наружность плохо вяжется с обстановкой – ничего не понятно – ведет себя по-хозяйски, а манеры и вид – скромно-развязной прислуги. Спрашиваем хозяина, чем он занимается (занимался?). – Издательским делом. Так ничего и не поняв, – домой. На прощание хозяин дома сердечно, не без стариковской милой учтивости, попрощался с нами, а азиатская женщина с плебейской бесцеремонной простодушностью сунула нам негнущуюся ладошку боком. По дороге я, Джону: – Спорим, что он женится или уже женился на ней. – Да ты с ума сошла, в лучшем случае она сиделка. А скорее всего, просто уборщица. – А я говорю, женится, если еще не женился. Только почти через двадцать лет, совершенно неожиданно, из рассказа приятельницы я поняла, что мы с Джоном купили тогда иконы у Алекса Либермана – мужа (вдовца) Татьяны Яковлевой – парижской любви Маяковского. Это была ее торопливо распродававшаяся коллекция икон, и она разумеется еврейкой не была, а британский старик с аристократическими повадками – именно он оказался евреем родом из Киева с биографией необыкновенной - сказочно-пестрой и более чем примечательной. Моя приятельница говорила о книге Франсин Дю Плесси Грей – Them (Они) - мемуары о матери и отчиме. Я немедленно купила книгу и, прочитав, окончательно поняла – да, это был Либерман – крестный отец глянцевых иллюстрированных журналов, бессменный главный редактор крупнейшего издательского конгломерата Condé Nast Publications (1962-1994). Пара Яковлева-Либерман вскользь, но точно описана еще, к примеру, Лимоновым – когда-то я про них у него читала, да не приметила и позабыла, а сейчас выплыло. Между тем и Бродский написал текст-эссе к альбому фотографий Александра Либермана Campidoglio: Michelangelo's Roman Capital. Оба автора стоят в титуле книги, посвященной – кто бы мог подумать! – Мелинде, жене моей. Да, как я угадала, немолодая и некрасивая филиппинка Мелинда, служившая в их доме, стала его третьей женой – наследницей Татьяны Яковлевой. А обе книги - мемуары дочки-падчерицы и фотоальбом в титульном соавторстве Либермана с Бродским – кстати, уже нобелевским лауреатом, соседствуют у меня на полке - хранятся в память о странной казалось бы потусторонней встрече. И опять в Новом Русском слове объявление: – Продаю предметы русского искусства – это в конце девяностых. Звоню – мужской голос с чуть жестковатым акцентом, но не русским – попросил перезвонить позже, что я и сделала – и приятный женский голос - на этот раз с тяжелым узнаваемо русским акцентом и промахами в грамматике - пригласил подъехать, посмотреть. Когда я перешла для облегчения на русский, промахи в грамматике и произношении продолжались – уже на русском языке. Приехали – путь неблизкий - в Квинс. Домик с прелестно заросшим теневым участком. Немолодая симпатично-глазастая женщина – заметно усталая, из Москвы, уехала в 73-м году – кто бы мог подумать, по-русски хотя и свободно, зато неграмотно и с усилиями, но все-таки куда лучше, чем по-английски. Языки непринужденно мешаются – салатом -винегретом, иногда мне даже трудно ее понять. Высокий с тонким лицом, красивый и седой - совсем уж немолодой муж, как выяснилось, пуэрториканского происхождения. Экзотически зовут Джон Ривера - пенсионер, некогда инженер, в свое время работавший аккурат напротив дома, где мы с Джоном живем – в Транспортном управлении города Нью-Йорка. А она – Людмила Пруссакова, бывшая жена бывшего советского диссидента Валентина Пруссакова. Людмила – для меня теперь она Люся - преподает в квинсском отделении Сити колледжа – по-моему, изобразительное искусство, а когда-то закончила Московский текстильный институт и училась в студии Белютина. В подтверждение в спальне висит большой автопортрет, типичный для белютинской школы – лицо полностью закрыто широкополой шляпой – научить портретному сходству Элий Михайлович не умел да и не пытался. В доме дополна изобразительного искусства – и продают все, вплоть до разрозненных иллюстрированных журналов, но за исключением пары гравюр Эрнста Неизвестного ничего, способного меня с Джоном хоть мало-мальски заинтересовать. А люди очень приятные, особенно хозяйка дома, хоть и хромающая на оба языка. Мы подружились, перезваниваемся до сих пор, но сейчас почти не видимся – они переехали на Лонг Айленд - для нас это дальняя дорога – без машины не меньше двух утомительных часов. Зато две гравюры Неизвестного с дарственной надписью автора напоминают о нечаянной и приятной встрече. Напечатано в журнале «Семь искусств» #11(57)ноябрь2014 7iskusstv.com/nomer.php?srce=57 Адрес оригинальной публикации — 7iskusstv.com/2014/Nomer11/Lapidus1.php

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1015 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru