litbook

Поэзия


Человек у зеркала в прихожей+3

Снежинка

I

Как будто это было не со мной

(и было ль вообще на самом деле),

но армия мне снится до сих пор.

Забор кирпичный, царские казармы,

под крышей надпись – тыща девятьсот

шестой. А на дворе двадцатый век

последние донашивал шинели.

Огромный плац и сотни человек.

И первый снег идёт, как новобранец,

не в ногу, но ему никто не крикнет:

– А ну-ка там, салага, шире шаг!

 

Мы на плацу стоим и замерзаем –

солдатики, онижеещёдети.

Передо мной дрожит какой-то мальчик:

смешной затылок, девичья фигура.

Я вижу эти маленькие плечи.

Я помню, как ему одна снежинка

упала прямо в дуло автомата.

Зачем-то я запомнил этот день.

 

 

II

Я помню старшину. Сто раз на дню

он вспоминал фамилию мою,

орал, как сука, вечно надрывался,

что для меня давным-давно она –

пустое слово, бывшая жена.

Я б на неё теперь не отозвался.

 

Простой сюжет. А дальше – настежь дверь,

на стол положат, кто-нибудь да всхлипнет.

Смеяться будешь – прапорщица-смерть

нас так же по фамилии окрикнет.

 

 

III

Я помню – старшина по воскресеньям

водил нас в баню, как на водопой.

Вот зрелище. Я про него сказал бы,

что это тот ещё соцреализм.

И мне казалось – в общей наготе

беспомощность была и обречённость.

Наверное, в чистилище теперь

такой же пар, такие же отсеки,

такой же невозможный синий кафель.

 

Я помню – доставали из петли

мы в этой бане год спустя мальчишку,

солдатика с той самою снежинкой.

Как он лежал на каменном полу

и принимал мужские очертанья,

и кто-то слишком мрачно пошутил,

что парень неудачно дембельнулся.

Его я помню очень хорошо,

хотя его лица совсем не помню.

Смешной затылок, девичья фигура.

Совсем ещё ребёнок, бедный мальчик,

а за спиною чёрный автомат

и маленькая белая снежинка.

Грибник

Вещмешок за плечом, под ногами пустая корзина.

Необъятных размеров кондукторша – нате билет!

Так подпрыгивал пазик и пахло в салоне бензином,

и водитель курил, и зевал бесконечно сосед.

 

От конечной – направо, вдоль дач и огромных заборов,

а потом – напрямки через поле ещё полчаса,

где у каждой травинки

свой собственный крошечный норов,

где из каждой норы неземные слышны голоса.

 

Где развалины храма, а рядом – останки колхоза,

как развал и схождение этой земли и небес.

Остановишься здесь на минутку, чтоб выломать посох,

и войдёшь в заколдованный лес.

* * *

Казалось, что не будет сносу,

но время тикает без спросу

и прибирает всё к рукам.

Ещё вчера – мальчишка босый,

и вот – угрюмый старикан.

 

Как облака плывут по небу,

что глубже хочется вдохнуть.

И переполненный троллейбус

плетётся рысью как-нибудь.

 

Ворона – склочная особа –

как потерпевшая орёт.

У всех – от Бога до микроба –

полным-полно своих забот.

 

Всё то, что щурится от света –

зелёный лист и первый снег.

Но, разминая сигарету,

приходит в ужас человек.

 

Он с ними заодно со всеми –

с вороной, с солнечным лучом…

– О чём ты думаешь всё время?

– Да так, – ответит, – ни о чём.

* * *

На себя не сильно и похожий,

кое-как подстрижен и одет,

человек у зеркала в прихожей,

человеку слишком много лет.

Он из тех, кто курит «Нашу марку»,

выпивая, плачет от тоски.

Он из тех, кто делает подарки

сам себе и штопает носки.

 

Будто по условленному знаку,

только утром схлынет темнота,

он идёт выгуливать собаку.

Лучше бы завёл себе кота.

 

Но из летаргического плена

вырвется и он когда-нибудь.

И, шатаясь, выйдет из пельменной,

широко свою расправив грудь.

 

Он поймает тачку у шалмана,

на сидушку плюхнется, икнёт.

Крикнет – трогай! мать твою!.. к цыганам!

И уже до смерти не заснёт.

* * *

Покосился дом, прохудился бак,

да и ты со временем дал усадку.

Это всё сказал уже Пастернак

и, как Фет, в траву обронил перчатку.

 

То ли детский плач, то ли женский смех.

А за домом – лес и вода в траншее.

И худой подсолнух, как человек,

головою вертит на длинной шее.

 

Но короче дня оказался век,

чтобы нам на землю успеть спуститься –

там уже давно не трава, а снег

и перчатка, будто бы рукавица.

* * *

Ведь жил неброско и немарко

и был вчера ещё любим…

Ну а сегодня санитарка

протёрла начисто за ним.

 

Прости! Какие нынче песни…

Ему теперь с другими жить.

Быть в оппозиции к небесным

властям и с бесами дружить.

 

А может в белом экипаже

на всё поглядывать с небес.

А доктор что?

А доктор скажет –

был человек, да вышел весь.

 

Его жене не хватит силы

в такой поверить поворот.

Она забудет снять бахилы

и в них по улице пойдёт.

 

Рейтинг:

+3
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1013 автора
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru