litbook

Проза


Портрет человека в капроновой шляпе0

Не сотвори себе кумира.

Библейская заповедь

 

Вот не покидает меня ощущение, что я когда-то видела Калиновку с её «горюхинцами» и энергетическими аномалиями, повлиявшими не только на их сознание, но и на ход Большой истории. Так и стоит у меня перед глазами деревня, утопающая в безбрежном море колыхающихся с серебристой рябью цветов, и как будто вижу дома – для меня по-бредберевски ярко-зелёные и ярко-синие, утопающие в немыслимо ярких полевых цветах, сохранившихся только здесь со времен Екатерины Великой. Но, увы, правда жизни выпорхнула на волю подражанием вымыслу, который почему-то радует сочинителей больше, чем обратный процесс.

В деревне Калиновка прошлым летом произошёл бунт, тот самый – бессмысленный и беспощадный.

Я постараюсь придерживаться хронологии эпизодов, чтобы они выстроилось в событийную связь, но вынуждена отступить в прошлое, поскольку нет другого пути.

Я впервые услышала о деревне, пограничной с Украиной – всего десять километров их разделяет – лет пятнадцать тому назад от берлинской моей приятельницы Ольги Л.

Ольга – дальняя родственница Никиты Сергеевича Хрущёва. Настолько дальняя, что не существует для такого родства генеалогического термина. Тем не менее, она на удивление похожа на Хрущёва. К тому же, и родилась она в той же деревне, что и Хрущёв – мать приехала в Калиновку на две недели в гости и там её родила.

Деревня Калиновка Хомутовского района Курской области  расположена в зоне Курской магнитной аномалии. В небесах над Калиновкой, как в Бермудском треугольнике, отказывали приборы на борту первых советских самолётов. Ольга полагает, что эта аномалия отразилась на жителях деревни, пронизанных какой-то особенной магнетической энергией. Калиновцы, точно братья и сёстры, похожи друг на друга и все вместе взятые – на Хрущёва. А, кроме того, они сильно смахивают на жителей села Горюхина: росту среднего, сложения крепкого и мужественного, глаза их серы <…>. Женщины отличаются носами, поднятыми несколько вверх, выпуклыми скулами и дородностью.

У калиновцев одинаковое выражение глаз, как будто бы и весёлое и даже хитрецой, но всё же… не совсем нормальное, наверное, из-за неугасающей улыбки на устах. Рассказы Ольги о родной деревне вызывали в памяти романтика Э. Т. А. Гофмана с его пристрастием к «животному магнетизму», теории, созданной австрийским врачом Францем Месмером об особой энергии живого, способной гипнотически влиять на психику.

Некалиновские родственники Ольги любили подчеркнуть, что она, мол, родилась в Калиновке, а стало быть – «другая». Например, Ольга не может носить электронных часов, электронные будильники останавливаются при её появлении, а компьютеры, разумеется, тоже замирают.

Весной 1997 года наш берлинский друг писатель Ф.Г. познакомился с Ольгой и, выслушав странные рассказы о Калиновке, назначил Ольгу, несмотря на её протесты, внучатой племянницей бывшего генерального секретаря, и, таким образом, сама того не подозревая, она оказалась втянутой в очередную литературную игру писателя, поскольку Хрущёв – персонаж главного его романа, детища его. Сам глава государства на страницах романа ни разу не появляется, а остается за кулисами, или смотрит весело из портретной рамы. В домах реабилитированных жертв сталинизма красуются его портреты – «в капроновой шляпе и рубашке с широкой улыбкой на жирном крестьянском лице любителя простой и обильной пищи». Личностью Хрущёва буквально пронизан преогромный роман, повсюду о нём говорят – на кухоньках, на вокзалах, в поездах, троллейбусах и трамваях:

– А анекдот слышали? – сказала толстуха с янтарными бусами, и, ещё не успев рассказать анекдот, она затрясла жирным своим бюстом. – Хрущёва, значит, возле мавзолея поймали: с раскладушкой туда пробирался... А то ещё один: как найти шахту, где Хрущёв в молодости работал...

– Да какой он там шахтёр, – махнул рукой старичок, – помещик он... Из помещиков... Хотите коммунизм, говорит... Вот вам коммунизм... Вот вам голодуха...

Ольга не подозревала ещё, что в глазах Ф.Г. ей доведется нести личную ответственность за поступки и деяния давно ушедшего из жизни генерального секретаря. Время от времени в её берлинской квартире раздавался звонок – на проводе был наш писатель с очередными претензиями по поводу событий более чем тридцатилетней давности: говорил, например, что не простит перестроенного в эпоху «оттепели» Арбата. Узнав о том, что памятник работы Эрнста Неизвестного на могиле Хрущёва на Новодевичьем кладбище разрушается – на нём появилась трещина! – он потребовал, чтобы Ольга восстановила памятник: «Стыдно жалеть каких-нибудь пару тысяч марок, когда разрушаются памятники!»

Рассказы Ольги о Калиновке органично вписывались в созданный писателем противоречивый образ «Любушки-России». Быть может, и в самом деле магнитная аномалия виновна в скудости и убожестве Калиновки? Или же магнитная аномалия – метафора, не поддающаяся объяснению?

В одной повести Ф.Г. в приволжском городке герой случайно заходит в столовую под названием «Блинная». Грязная и прокуренная, она напомнила ему записки некоего серба-путешественника, потрясённого когда-то атмосферой русского трактира, «где из века в век сидят люди мелкого счастья, лакомы на питьё, где место и посуда свинского гнуснее». Однако рассказчика обескураживает не пошлость заведения, а отсутствие логики, аномалия происходящего. В таком притоне должно отталкивать абсолютно всё, в том числе и качество блюд. Однако фирменное блюдо «Блинной» превзошло всякие ожидания. В лучших ресторанах не ел герой таких обжариваемых до румяной корочки блинчиков с тающими во рту фаршем из рубленных варёных яиц, риса и мяса. Рассказчик вопрошает: «Зачем жарили здесь эти блинчики? Зачем их подавали на заплёванные столы или на смрадные вонючие скатёрки. А если и подавали, то отчего не вымыли помещение, не постелили хрустящие белоснежные скатерти, на которых таким блинчикам место? В этих чудесных блинчиках на грязных скатертях была какая-то достоевщина, какой-то гоголевский шарж, какая-то тютчевская невозможность понять Россию».

Здесь явно напрашивается сравнение с противоречивой Калиновкой. С незапамятных времён Горюхино… оговорилась – Калиновка! – славилась своим плодородием и благодарственным климатом. Вот, например, Курский чернозём! Он - самый плодородный в мире. Однако это обстоятельство, долженствующее как будто бы и содействовать процветанию и благоденствию, повлияло на калиновцев гораздо меньше, чем магнитная аномалия, сказавшаяся не только на их сознании, но и на ходе истории (стук ботинком во время выступления в ООН, Карибский кризис – курско-бермудский треугольник). Стоят скособоченные деревянные избы, окрашенные в давно выцветшие голубой и зелёный цвета.

А рядом, совсем рядом торжествует неземной красой заповедная Стрелецкая степь, островок первозданности, которая не запахивалась со времен Екатерины II. Миллионы трав уничтожил человек, а Стрелецкая степь осталась. И до синего горизонта в середине лета рассыпаны крупные, намагниченные полевые цветы всех цветов радуги. И особенно здесь много ромашек, маков, солнечных володушек и волчеягодника лилового цвета. И растут цветы у дорог, проникают и в Калиновку (а маки алые – так целыми оазисами!), их там видимо-невидимо у заборов, во дворах, у курятников и свинарников, и куда ни кинь взор, рвется с фантастической энергией из земли ликующая красота.

И можете себе представить такое положение? Рядом с красотой – примитивный быт Калиновки, следствие, на мой взгляд, всё же в первую очередь магнитной аномалии, повлиявшей на исторические процессы. А вот, кстати, ещё одно противоречие, напоминающее о чудесных блинчиках на грязных скатертях в повести нашего писателя: хотя и льётся самогон рекой, а в избах царит нищета, здесь еженедельно, всей деревней направлялись в баню. Личная гигиена соблюдалась и соблюдается неукоснительно.

И свято в нашей деревне оберегалась чистота традиции: мебель и другие предметы в жилищах десятилетия не сдвигались и не снимались со своих мест, на стенах висели фотографии из давно ушедшей, другой жизни и открытки из прошлых времён, а в углу – икона, которая почему-то не убиралась не только в сталинские, но и в Хрущёвские антиклерикальные времена, прославившиеся невиданных масштабов погромами церквей, а на стене - портрет Хрущёва, благодетеля и гордости деревни, посетившего её однажды, что и было запечатлено на обложке журнала «Огонёк»: на центральной площади девочка вручала ему цветы. (Кстати, именно это хорошенькая девочка станет впоследствии главарём – сказывалась порода! – деревенского бунта). И номер засиженного мухами «Огонька» – на обложке Хрущёв, окружённый радостной толпой односельчан, принимающий букет от девочки,– приколотый гвоздём, висел в каждом доме между портретом Хрущёва и семейными фотографиями.

А мы для надвигающегося неизбежного конфликта должны представить себе (выдвинуть на передний план своего сознания) два главных предмета декорации обиталищ: икону и портрет погромщика икон. Стало быть, в углу у нас икона, в центре – портрет. В капроновой шляпе. Вы конечно же помните эпохальный лозунг человека на портрете – «коммунизм – это химизация всей страны?» Отсюда и шляпа.

Нашего писателя уже двенадцать лет не было в живых, когда Ольга вдруг позвонила мне и гневно сообщила, что летом четырнадцатого года в Калиновке произошёл русский бунт против Хрущёва за отдачу в пятьдесят четвёртом году Крымской области Украине. Претензий к девяносто первому, когда Крым уже совсем отъехал, у калиновцев не было, поскольку с девяносто первым пускай себе разбираются жители Буткинского района Уральской области деревни Бутка – гнезда, из которого выпорхнул другой птенец, ставший впоследствии бесшабашным, и тоже, кстати, на удивление весёлым, первым российским президентом. Ольга требовала, чтобы я о деревенском позоре написала. Я отнекивалась, говорила, что достаточно написала (целую главу!) о ней и её деревне в книге о писателе Ф.Г., но Ольга, политически накалённая, как и вся её деревня, породившая некогда вождя-феномена, требовала, чтобы я переписала текст, ибо это – мой долг и моя честь. Как верно заметил один мыслитель, никто не знает целого, «всякая версия состоит из оторванного клочка». Утрата единства мстит, злорадствуя в каждой частности. Полагаю, что мне, частному человеку, не следует расслаблять себя такими фатальными понятиями как «логика истории» и её «закономерности», или же другими утешениями, которые предлагают нам философы истории. Я решила переписать главу о Калиновке, предложить мою версию «оторванного клочка» насколько возможно искренне и даже исповедально. К тому же, я и в самом деле была захвачена историзмом момента, а, кроме того, поскольку я после смерти писателя уделила в книге о нём Калиновке почтительное внимание, то как бы установила с ней метафизическую связь.

Вот как совершился бунт живых людей с изображением их идола, портретом человека, которого давно уже не было в живых. Калиновцы, охваченные патриотизмом нового времени, всей неделимой этнографической группой дружно сняли со своих обветшалых стен старые портреты Хрущёва, те самые – в шляпе из капрона – и толпой, достаточно большой, подчиняющейся уже не законам личности, а законам массы, когда любое слово и движение носило уже не самостоятельный, а публичный смысл, торжественно вынесли эти портреты на площадь, и там предали публичной казни. Калиновцы «с детской резвостью» топтали бывшего односельчанина ногами и костылями, которых немало обнаружилось в деревне. Такие вот дела…

А и в самом деле: отчего бы не ударить, не поставить на колени, не превратить в посмешище, если за это не последует наказания?

Позвольте-с! – ответил мне Салтыков-Щедрин. – Что мы не можем бунтовать иначе, как показывая кукиш в кармане, – это так. Но это печальное требование времени – и ничего больше. Это скудная форма современного [русского] бунта, которая, однако ж, отнюдь не предрешает вопроса о форме и содержании бунтов в будущем

Да, Михаил Евграфович, финал в этой истории обречён на вечную циклическуюповторяемость, поскольку всего лишь на время была убрана заповедь «не сотвори себе кумира» до появления нового кумира (или новый кумир на горизонте уже обозначился?)

После такого рода протестных выступлений, независимо от того носят ли они в себе элемент массовости и народности, или же они – результат действия кучки злоумышленников, могут возникнуть даже и всеобщие беспорядки, могут запылать даже и пожары, может быть разгромлен магазин, или винно-водочный склад, но мне про такое развитие бунта ничего не известно. А известно только, что затихла - замерла деревня.

И пустынная площадь, заваленная грязными стеклянными осколками, обломками рамок, обрывками бумаг иной раз и с разорванной вдвое-вчетверо улыбкой Никиты Сергеевича, разносимой ветром, производила опасное и напряженное впечатление.

Sic transit gloria mundi? Так проходит мирская слава? Жалко и горестно было мне видеть этого некогда воистину эпохально значимого человека, разорванного в клочья на собственной родине.

 Ульм 30.08.2015

 

Напечатано:: в журнале "Семь искусств" № 9(66) сентябрь 20215

Адрес оригинльной пуюликации: http://7iskusstv.com/2015/Nomer9/MPoljanskaja1.php

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1014 автора
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru