litbook

Поэзия


Кровавая Куча.0

К переводу на русский язык поэмы

Переца Маркиша "Куча".

В начале 20-х годов прошлого века два еврейских поэта, участники молодёжной группы поэтов-авангардистов «Халястрэ», оказались в Польше на положении изгоев. Одним из них был Ури Цви Гринберг: проблемы с властями возникли у него из-за поэмы «В Царстве Креста». Другим был Перец Маркиш. А произошло всё потому, что в 1922 году в Варшаве была издана поэма, сделавшая молодого поэта знаменитым: поэма «Куча». Это сумрачное произведение, полное натурализма, сарказма, горечи и чёрной тоски, где всё действие вращается вокруг «Кучи» – сотен евреев, погибших в результате набега дикой украинской банды на местечко Городище на Днепре осенью 1920 года, сразу же выдвинуло Переца Маркиша в лидеры молодой еврейской поэзии. А звучавшие в поэме антихристианские мотивы дали повод польским властям обратить на сомнительного иностранца-еврея серьёзное внимание:

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад? 

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки – 
весь городок! Царапают их руки,
шевелятся… Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – зловонное тряпьё!

Бери, что хочешь, вихрь, на память из неё!

А монастырь сидит, как хорь над кровью птичьей…

 

Эй, жирный небосвод! Возьми себе обычай

их белый китл носить – и будешь свят и скромен!

Омен!

 

Достаточно было бы монастыря, сидящего, как хорь над кровью, чтобы заставить цензоров нахмурить брови, но в «Куче» оказались места посерьёзнее:

 

Сельчане, эй! Нисходит благодать!

На площади с пустым базаром рядом

распутная, святая ваша мать

младенца держит бледного над смрадом!

 

Где в Куче перемешаны, коптя

морозный воздух, головы и спины,

стоит она, незрячее дитя

баюкая над грудой мертвечины…

 

Это уже прямое оскорбление святейших для христиан символов, а кроме того:

 

Над праздником, над пёстрой мишурой,

в кровавом нимбе образ Саваофа;

о, Куча, ты, как новая Голгофа,

облезлой подымаешься горой…

 

За много вёрст со всех сторон видна,

в местечке, где убито всё живое,

где только тощий пёс остался, воя,

среди майдана ты пригвождена.

 

Подсвечников и кубков серебром

торгуют монастырские святые,

и побрякушки копят золотые,

и, как старьёвщики, всю рухлядь тащат в дом.

 

Бурдюк дырявый, грязный тюк белья,

подброшен ты к порогу богомольни!

За кровь твою уже вбиваю я

свой гвоздь железный в крышу колокольни!

 

Раскроет небо опалённый рот,

и Магдалина будет бледной тенью

над трупами молиться на восход

и каяться, взывая к Искупленью!..

 

Понятно, что, как и в случае с Гринбергом, поляки не намерены были терпеть такое богохульство, но если поэма Гринберга «В Царстве Креста», начиная с названия, имела чётко очерченную антихристианскую направленность, то о поэме Маркиша этого сказать нельзя. Его сарказм не щадит и веру отцов. Зачем нужны заповеди и никчемные молитвы, когда среди майдана высится новый храм – Куча? И это была позиция не только Переца Маркиша. Это была позиция всего поколения молодых, горячих, революционно настроенных евреев:

 

Ковш с молоком луна разбила невзначай.

Не бойся, чёрный кот, шаг услыхав могучий –

я возвестить пришёл указ царицы Кучи:

«Верните заповеди богу на Синай!..»

 

Ты хочешь закурить? – Зловонный пар вдыхай!

Не от вина пьяней – пьяней от чёрной крови!

Так Куча говорит в своём последнем слове:

«Верните заповеди богу на Синай!..»

 

А с неба заклинает птичий крик,

как свиток огненный становится язык,

и звёздная блестит на голове корона…

 

На блюде неба – толстая ворона.

Молиться, Куча, в полночь начинай,

И сплюнь кровавой пеной на Синай!..

 Несмотря на отдельные выпады против христианства, поэма «Куча» о другом.

Гражданская война на Украине сопровождалась кровавой пляской на еврейских костях. Пали десятки, быть может, даже сотни тысяч евреев. Это была полномасштабная репетиция Холокоста, это был вопль отчаяния от еврейской беззащитности. Поэма Маркиша и есть этот вопль. Поэт полон горя, он оплакивает своих евреев, но совсем не так, как принято в многовековой еврейской традиции:

 

Эй, жалкий плакальщик! Ты высох, как скелет!

А руки ластиться, подобно псам, готовы,

и воспалённых ран гнойник чесать багровый!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!.

 

Среди майдана ты стоишь, как новый храм,

стоишь, как жертвенник, и запах смерти чуя,

летит к тебе и вьётся там, пируя,

столетний ворон – царь помойных ям…

 

Издай же, сердце, вопль – тоску двух тысяч лет –

под жалкий скрип разбитой колесницы,

под крики воронья, клюющего глазницы!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

Ставь вечером шатры, а утром вновь ступай

тропою Каина, отверженное племя!

И шапку Авеля напяль себе на темя,

и кровь свою в бокал субботний наливай!..

 

Повозка чёрная с возницей сонным в ней,

колёсами увязла в мерзкой жиже…

Вон там они лежат, в лохмотьях, и бесстыже

сверкают наготой раздробленных костей.

 

Поток смолы застыл в глазах моих,

и как ни выжимай – он не течёт слезами.

Повозка чёрная увязла в грязной яме –

там кто-то возит, кто-то возит их…

 

Перекрестись, возница, на рассвет!

Считай их, каждого, по голове пробитой!

И сбрасывай тела под конское копыто!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!...

 

Со времён «Сказания о погроме» Бялика тема отсутствия у евреев воли к сопротивлению была на еврейской улице острой темой, особенно у молодых революционеров и сионистов. В этом вопросе и Бунд, и Поалей Цион были едины. И лирический герой поэмы Маркиша, стоящий, как сторож, у Кучи, настолько ошеломлён тем, что несколько сотен евреев вырезали, как скот, что у него и слёз-то нет. Одна только горечь:

 

Полночный ветер плачет и визжит,

и знает: из живых ни одного не встретит.

Ошмётки мёртвых тел кровавые кружит,

и красным сургучом свою дорогу метит.

 

И копоть испускает чёрным ртом,

как старый паровоз захлёбываясь в гуде,

а саблями отрубленные груди

на тонкой кожице висят над животом…

 

Я возведу вокруг тебя забор,

царица Куча, шкур дырявых груда!

И будет твой, до самых звёзд, шатёр

под чёрным стягом виден отовсюду.

 

Пусть каждый это место обойдёт,

как свалку, полную миазмов, как заразу,

и пусть назад бежит, тебя увидев, сразу –

таков наказ – для всех, из рода в род.

 

Гуляйте, ветры, в колокол звоня!

Потешься, мир, сивуху отрыгая,

кровавым солнцем на исходе дня,

и пусть клюёт глаза воронья стая!

 

А я один уйду. Как копоть фонаря,

в пространстве растворюсь, сливаясь с тьмой липучей.

Проснитесь, мёртвые, придавленные Кучей!

Молиться вас зовёт безмолвная заря!...

 

Маркиша упрекали в излишнем натурализме, в отсутствии уважения к памяти жертв, в кощунстве. Его произведение – чёрная поэма, она не для слабонервных, мистический ужас окутывает её. И всё-таки главное в произведении Маркиша не обличение, не упрёк, а горечь и боль. Крик, но не оглушительный, от которого содрогаются стены, а  хриплое, сдавленное проклятье:

 

Местечко будто спит. Всё тонет в тишине,

как груженый обоз в болоте незнакомом…

Не слышно голосов ничьих, и перед домом

ничья живая тень не промелькнёт в окне.

 

И только ветер здесь, как ястреб молодой,

в закатной мгле кружит и кровлю рвёт когтями…

Владыка всех миров, над нищими, над нами,

страницы звёздных книг, небесные, раскрой…

 

В молельне сумрачной никто меня не ждёт.

Гуляет здесь сквозняк, и только голос брани,

бессильный горький крик, родившийся в гортани,

проклятьем разомкнёт мой воспалённый рот…

 

Именно потому, что Маркиш рисует сюрреалистическую картину ничем не спровоцированной резни, убийства ради убийства, и всей силой своего дарования зовет не к скорби и жалости, а к гневу и мести, поэма «Куча» не нашла одобрения в консервативных кругах еврейской общественности, зато вызвала бурную реакцию в рядах еврейской молодёжи. Неизвестно, сколько молодых евреев примкнуло к сионизму после чтения «Кучи», но в том, что они были, сомневаться не приходится. Хотя сам Перец Маркиш сионистом не был. В его поэме нет лозунгов, нет призывов, он, как настоящий большой поэт, агитирует тем, что срывает покров, полностью обнажая тысячелетнюю еврейскую рану:

 

Летите, ветры-странники, спеша, 

на рыжий этот снег, покинув север хмурый!

На много лет вперёд, как у слона под шкурой,

найдёте мяса вы, гной Кучи вороша.

 

Изломанная кость, как дикий рог, торчит,

распоротый живот – как чёрный зев колодца.

Бездомный, над тобой тоска скитаний вьётся,

влечёт на дно болот и, как сова, кричит…

 

Макушка Кучи вверх, косматая, ползёт

лизать гниющим ртом небес кровавых блюдо –

Безумный кто-то здесь за возом воз везёт…

 

Эй, ветры-странники, за мною! Прочь отсюда!

Довольно вам отцовский талес рвать:

без савана лежит в зловонной Куче мать!…

 

И Маркишу не даёт покоя еврейская беззащитность. Он не говорит пророческим голосом, как Гринберг, но ужас, присутствующий в «Куче» от начала до конца, и отсутствие оптимистического финала должны подвести читателя к мысли, что и в будущем ничего не изменится. Если бы поэт видел другое, он вряд ли бы закончил поэму теми же словами, которыми начал:

 

Нет! Не касайся, туча, их бород!

Не слизывай с их губ смердящий чёрный дёготь!

А... Тесто хочешь ты кровавое потрогать?!

Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт!

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки –

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся... Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – мешок с гнилым тряпьём!

Хватило места всем, все уместились в нём,

все, чей оборван вопль на полуслове!..

 

А монастырь сидит, как хорь, напившись крови,

и свод небесный млеет, сыт и тёмен…

Омен!

 

Но поэтическая сила Переца Маркиша, безжалостно вскрывая гнойники и не щадя свежих ран, в то же время создаёт новый настрой, зовёт переосмыслить существующее трагическое и жалкое положение: 

 

Идите, усталые, с воплем и болью,

с краюхою хлеба, посыпанной солью,

как шли поколенья две тысячи лет –

и будут вороны вам каркать вослед.

И будут считать они ваши гроши

у дома молитвы, где нет ни души.

И солнце, как прежде, в красе и гордыне,

от края небес поползёт к середине,

и вновь пировать будет в мире убогом,

и шарить по грязным дворам и порогам.

А сонм привидений – он ночью пустынной

нахлынет на вас и, скребя свою спину,

завоет, глумясь и святое скверня:

«Ой, братья и сёстры, смердит от меня!..»

Разбитые стёкла и копоть, и чад…

Остовы домов, как утёсы, торчат!

Один уцелевший – рыдай, безутешен:

кровавым туманом лик дня занавешен!

Над ним башня падали – мерзкая Куча

нависла, как тёмная, грязная туча.

И нет никого, кто омоет её –

лишь вьётся над ней целый день вороньё.

Сюда ли доставит несчастных калек

блуждающий в море потопа ковчег?..

Дубит мою кожу ночной суховей –

прикован я, словно к скале Прометей!

Ко мне и ковчег по волнам не плывёт,

и степь не напоит – горяч её рот.

Эй, нищий, тащи своё тело в крови –

в крови своей, плакальщик вечный, живи!..

 

Кто сдаст мне, бездомному, угол внаём –

бродяге, тропою идущему зыбкой?

С тоской местечковой, со сломанной скрипкой

с котомкой проклятий входящему в дом.

 

О, вырвать бы Кучу из мёрзлой земли!

Одеть её в саван – и с богом! На плечи

взвалить и бежать вместе с нею далече,

бежать и бежать, спотыкаясь в пыли!

 

Бежать без оглядки, покинув Содом,

на землю излить свою горечь, как семя,

и выть по-шакальи, и клясть своё племя,

смеясь, как безумный, оскаленным ртом!

Глазами упавшего в мыле коня

водить во все стороны, брызгать слюною:

«Расправьтесь со мною, расправьтесь со мною!

Камнями, камнями побейте меня!..»

 

Ночами я вижу во сне звездопады –

и тысячи звёздочек в клювах у птиц.

Кто их украдёт, как бесценные клады,

кто спрячет на дне потаённых криниц?

 

Звезда, ты по небу летишь, пламенея,

на талом снегу свой печатаешь знак!

Гори на раскрытой груди, как камея,

пылай, словно кровью окрашенный флаг!...

 

Памятник еврейскому горю, роковому еврейскому бессилию. Памятник кровавой Царице-Куче:

 

Тьма – чёрный сор из полуночных стран…

За вылинявшим солнцем предвечерья

багровый поднимается туман,

и снежные вокруг летают перья…

 

А нищие бормочут: «Свят, свят, свят

наш поводырь от века и доныне» –

И молятся сиянию заплат

на необъятной скомканной штанине.

 

И копошатся полчища червей:

от основанья Кучи к изголовью

ползут меж припорошенных бровей –

и к богу верному: в закат, умытый кровью!..

Давая псам кромсать свои колени,

на площади, в скрещении дорог,

ты высишься, скопленье грязных ног,

Царица смерти, знак для поколений!

 

Гора костей! Твой силуэт огромен!

И он растёт у мира на виду.

Тебе на веки черепки кладу…

Молитесь, нищие, и говорите: «Омен!..»

 

Я к вам приду, как сумрак дальних стран,

где прячет смерть костистый лик кровавый.

Я приплыву, как утренний туман,

что стелется над шляхом и дубравой…

 

И два тысячелетия клеймом

я врежу в мясо Кучи оголённой!

Молитесь, нищие, и кайтесь у амвона!

Стучитесь понапрасну в каждый дом!...

 

В мою задачу не входит анализ творчества Переца Маркиша. Об этом много писали, и ещё напишут. И я не стану говорить судьбе казнённого Сталиным поэта, сравнивая её с судьбой Гринберга, увенчанного славой национального поэта, дожившего до преклонных лет. Это нам легко рассуждать, а они жили в очень сложное время. Перец Маркиш хотел писать на идиш. Он был плоть от плоти говоривших на этом языке евреев, выходцем из той среды, которую его сын, писатель Давид Маркиш, образно и точно назвал «Идишландия». И он уехал, а точнее вернулся, в единственную страну, где государство в то время поддерживало идиш – в Советский Союз. Ибо распознать коварство «красного фараона» в тот момент мог далеко не каждый.

 Поскольку перевод на русский язык забытой поэмы совпал со 120-летием со дня рождения Переца Маркиша, я хотел, чтобы этот перевод стал своеобразным подарком русскоязычному читателю к знаменательной дате.

Сказано у наших мудрецов: «В каждом поколении поднимаются против нас народы, но Всесильный, благословен Он, спасает нас от их руки». И сейчас, на наших глазах, происходит новый «поход народов на Иерусалим». Следовало бы им всем вспомнить, чем заканчивались предыдущие походы, когда даже временный успех таил в себе грядущую расплату, потому что Вечный народ уничтожить нельзя. Но если у них короткая память, то мы должны помнить всё. Поэтому сегодня, так же, как почти столетие тому назад, всё ещё актуальна и будет актуальна поэма  великого поэта Переца Маркиша «Куча».

«Помни, что сделал тебе Амалек!»

Ханох Дашевский.

Перец Маркиш (1895-1952). 

Куча

 (перевод с идиш Ханоха Дашевского)

 

Вам, жертвы Украины, чья земля насыщена

вашими останками, и вам, сваленным в кучу

в местечке Городище на Днепре,

Кадиш!..

*  *  *

 Нет! Не лижи их плоть, оплывший небосвод!
  Не слизывай с их ртов смердящий чёрный дёготь!
  А… тесто хочешь ты кровавое потрогать?! 
  Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт.

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки –

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся… Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – зловонное тряпьё!

Бери, что хочешь, вихрь, на память из неё!

А монастырь сидит, как хорь над кровью птичьей…

 

Эй, жирный небосвод! Возьми себе обычай

их белый китл* носить – и будешь свят и скромен!

Омен!

*белый праздничный халат, одежда религиозных евреев в день поста Йом Кипур.

 

*  *  *

К мёртвым я приду однажды,

в пору крови, в пору мёда;

созерцатель мёртвых, сам я

голубей ищу из детства,

голубей в зловонной Куче.

 

Это жребий мой подвешен

на луне подслеповатой:

свет неясный над пустыми

вспоротыми животами,

над предутренним затишьем.

 

А во мне местечко дремлет,

и мерцает в сердце детство

с угловатыми плечами…

Вот и козочка белеет

на рассвете у порога…

О, мои слепые предки!

Сколько мне ещё скитаться

по неверным вашим тропам,

и терзаться вечным страхом

под ногой увидеть бездну?!.

 

Расступитесь шире, дали,

на пути к Днепру от Нила!

Ты, чьи выколоты очи,

боевым наполнись жаром,

и ярмо сломай на шее!

 

Богатырь, Самсон незрячий,

отрасти же снова кудри!

Дрожь уйми в руках окрепших,

и, как древние колонны,

рушь опоры мирозданья!..

 

*   *  *

Местечко будто спит. Всё тонет в тишине,

как груженый обоз в болоте незнакомом…

Не слышно голосов ничьих, и перед домом

ничья живая тень не промелькнёт в окне.

 

И только ветер здесь, как ястреб молодой,

в закатной мгле кружит и кровлю рвёт когтями…

Владыка всех миров, над нищими, над нами,

страницы звёздных книг, небесные, раскрой…

 

В молельне сумрачной никто меня не ждёт.

Гуляет здесь сквозняк, и только голос брани,

бессильный горький крик, родившийся в гортани,

проклятьем разомкнёт мой воспалённый рот.

 

Эй, жалкий плакальщик! Ты высох, как скелет!

А руки ластиться, подобно псам, готовы,

и воспалённых ран гнойник чесать багровый.

 О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

Среди майдана ты стоишь, как новый храм,

стоишь, как жертвенник, и запах смерти чуя,

летит к тебе и вьётся там, пируя,

столетний ворон – царь помойных ям…

 

Издай же, сердце, вопль – тоску двух тысяч лет –

под жалкий скрип разбитой колесницы,

под крики воронья, клюющего глазницы!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

*  *  *

Ставь вечером шатры, а утром вновь ступай

тропою Каина, отверженное племя!

И шапку Авеля напяль себе на темя,

и кровь свою в бокал субботний наливай!..

 

Повозка чёрная с возницей сонным в ней,

колёсами увязла в мерзкой жиже…

Вон там они лежат, в лохмотьях, и бесстыже

сверкают наготой раздробленных костей.

 

Поток смолы застыл в глазах моих,

и как ни выжимай – он не течёт слезами.

Повозка чёрная увязла в грязной яме –

там кто-то возит, кто-то возит их…

 

Перекрестись, возница, на рассвет!

Считай их, каждого, по голове пробитой!

И сбрасывай тела под конское копыто!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!

 

*  *  *

Эй, плакальщики с вавилонских рек!

От ваших врат с мозаикой старинной

сюда, на Днепр, ведите хор калек,

оплакивайте новые руины!

 

Эй, клейзмеры, снимайте арфы с ив!

Настраивайте старые цимбалы!

Вливайте скрипок траурный мотив

с вином субботним в кубки и бокалы!

 

И горький пережёвывайте ком!

И возле чёрной Кучи беспрестанно

костлявым бейте в сердце кулаком,

шепча слова молитвы покаянной!

 

И о рабах, что клали кирпичи

на извести из молока грудного,

забудь, длиннобородый, замолчи!

О городке кричи, где нет живого!

 

Узлы старинных сказок завяжи! –

О Куче всем рассказывай отныне!

Разбитые надгробья покажи

и косточки детей в кровавой глине!..

 

Сельчане, эй! Нисходит благодать!

На площади с пустым базаром рядом

распутная, святая ваша мать

младенца держит бледного над смрадом!

 

Где в Куче перемешаны, коптя

морозный воздух, головы и спины,

стоит она, незрячее дитя

баюкая над грудой мертвечины…

 

Эй, плакальщики с вавилонских рек,

гремят, гремят заклятые цимбалы!

Под скрипок плач, под струй кровавых бег

со звоном разбиваются бокалы!

 

Как фига из Бейт-Лехема, растёт

макушка Кучи – станет выше вдвое

и продырявит жалкий небосвод!…

Благословен создавший всё живое!

 

*  *  *

Летите, ветры-странники, спеша, 

на рыжий этот снег, покинув север хмурый!

На много лет вперёд, как у слона под шкурой,

найдёте мяса вы, гной Кучи вороша.

 

Изломанная кость, как дикий рог, торчит,

распоротый живот – как чёрный зев колодца.

Бездомный, над тобой тоска скитаний вьётся,

влечёт на дно болот и, как сова, кричит…

 

Макушка Кучи вверх, косматая, ползёт

лизать гниющим ртом небес кровавых блюдо –

Безумный кто-то здесь за возом воз везёт…

 

Эй, ветры-странники, за мною! Прочь отсюда!

Довольно вам отцовский талес рвать:

без савана лежит в зловонной Куче мать!…

 

*  *  *

Кривым переломанным клювом пугая,

летит мимо Кучи ворона седая.

 

Куда ты, ворона, ведь сумерки скоро? –

Всю стаю родную, всю чёрную свору

 

из края, где голод нас ждёт неминучий,

сюда приведу я – кормиться при Куче.

 

И вот прилетает вся стая. Ворона,

забравшись на Кучу, вещает, как с трона:

«Ой, зимнее поле, ой, холод колючий –

как сладко в морозы погреться у Кучи.

 

Давайте же, детки, клевать и проказить,

и каркать от сытости (чтобы не сглазить!).

 

Вокруг этой Кучи, на вольном майдане,

поселимся табором, словно цыгане.

 

Плодись, размножайся, наш род чернокрылый!

Дай, бог, тебе счастья, спаси и помилуй!..»

 

*  *  *

Утешь меня, ястреб, над мусором бьющий крылами,

над смрадным, кровавым, засыпанным снегом тряпьём;

я призван служить тебе, Куча, с тобой оставаться вдвоём,

как жрец с потаённым, невидимым, в сумрачном храме.

 

Сюда, пилигримы, к соблазну, в заветное тёплое лоно!

Сюда, в дом Ваала, к разврату в компании пьяных повес!

Сюда пробирайтесь по тропам, сюда опускайтесь с небес –

здесь Кучу венчает, царицу, из кож и скелетов корона!..

 

Кружитесь всю ночь в хороводе чертовском над скверной,

гнилым своим семенем брызнуть спешите, бродяги, скорей,

как жирный восточный бездельник, как старый султан-богатей.

 

...Утешь меня, ястреб, летай надо мною, мой верный!

От крови тяжёлые, бьются могучие крылья ветров –

жрецом твоим, мёрзлая Куча, и сторожем быть я готов…

 

*  *  *

Полночный ветер плачет и визжит,

и знает: из живых ни одного не встретит.

Ошмётки мёртвых тел кровавые кружит,

и красным сургучом свою дорогу метит.

 

И копоть испускает чёрным ртом,

как старый паровоз захлёбываясь в гуде…

А саблями отрубленные груди

на тонкой кожице висят над животом…

 

Я возведу вокруг тебя забор,

царица Куча, шкур дырявых груда!

И будет твой, до самых звёзд, шатёр

под чёрным стягом виден отовсюду.

 

Пусть каждый это место обойдёт,

как свалку, полную миазмов, как заразу,

и пусть назад бежит, тебя увидев, сразу –

таков наказ – для всех, из рода в род.

 

Гуляйте, ветры, в колокол звоня!

Потешься, мир, сивуху отрыгая,

кровавым солнцем на исходе дня,

и пусть клюёт глаза воронья стая!

 

А я один уйду. Как копоть фонаря,

В пространстве растворюсь, сливаясь с тьмой липучей:

Проснитесь, мёртвые, придавленные Кучей!

Молиться вас зовёт безмолвная заря!

 

*  *  *

Эй, ярмарка, кипи! Эй, веселись, базар!

Вот бусы, панночка! С обновой вас, с обновой!

А пуговицы – разве не товар?

А шаль цветная, пан, для чернобровой?

 

Кружись во фрейлехсе, базарный ловкий люд!

Торговец, суетись, усталый, как от бега!

Старьёвщик с хламом тоже тут как тут,

и рядом до небес нагружена телега.

 

Её хозяин горсти серебра

в карман ссыпает свой движеньем длинным…

А скряги молятся с утра и до утра,

и Тору меряют замызганным аршином.

 

Легли платки и ленты на траву,

под ливнями гниют цветов охапки,

и десять заповедей глупый хряк в хлеву

мусолит, как кусок потёртой старой тряпки…

 

*  *  *

Тьма – чёрный сор из полуночных стран…

За вылинявшим солнцем предвечерья

багровый поднимается туман,

и снежные вокруг летают перья…

 

А нищие бормочут: «Свят, свят, свят

наш поводырь от века и доныне» –

И молятся сиянию заплат

на необъятной скомканной штанине.

 

И копошатся полчища червей:

от основанья Кучи к изголовью

ползут меж припорошенных бровей –

и к богу верному: в закат, умытый кровью!..

Давая псам кромсать свои колени,

на площади, в скрещении дорог,

ты высишься, скопленье грязных ног,

Царица смерти, знак для поколений!

 

Гора костей! Твой силуэт огромен!

И он растёт у мира на виду.

Тебе на веки черепки кладу…*

Молитесь, нищие, и говорите: «Омен!..»

 

Я к вам приду, как сумрак дальних стран,

где прячет смерть костистый лик кровавый.

Я приплыву, как утренний туман,

что стелется над шляхом и дубравой…

 

И два тысячелетия клеймом

я врежу в мясо Кучи оголённой!

Молитесь, нищие, и кайтесь у амвона!

Стучитесь понапрасну в каждый дом!

погребальный обычай *.

 

*  *  *

Эй, лавочник, проснись! Вставай, народ базарный!

Богач – и мелочью торгующий вразнос!

Могильщики, есть на тахри́хим спрос!

Вставайте и рассвет встречайте лучезарный!

 

Обугленный сюда несите свиток Торы

у кучи смрадных тел молиться и стонать,

сестёр и братьев ваших в саван пеленать,

и класть под камень их, под семь огней меноры

 

От мёртвых свет серебряный исходит:

здесь каждый – царь в короне, полной вшей.

Тахри́хим чёрный шей, ночной могильщик, шей!..

Полночный ветер здесь, в грязи кровавой, бродит.

 

Он треплет их тела, засохшие, в коросте,

он будоражит их, щекочет их во сне;

безумный, только он здесь воет в тишине

и молится за них, и ворошит их кости.

 

Назад, скорей назад! Скорее прочь отсюда!

Неся по пустырям золы и крови смесь,

«Эл моле рахмим» – ветер стонет здесь…

Покойся, тюк тряпья, покойся, мяса груда!

 

*  *  *

Тебя стеречь сюда назначен я

от псов голодных и от воронья; 

распятых и разрубленных хранить

и хоронить...

 

Мне никуда отсюда не уйти –

горой ты встала на моём пути

с их животами, полными червей…

Вей, ветер, вей!..

 

Я для того, чтоб стан, Царица, твой,

ощупывать трясущейся рукой

там, где тебя, майдана поперёк,

поставил бог…

 

И лестница в оплывший небосвод

от грязного подножия ведёт,

и провожает всех распятых в рай

вороний грай…

 

*  *  *

Лишь день, словно голубь, появится с первым лучом,

на скопище мёртвых, разорванных в клочья штыками,

не кинет он взгляд, только сплюнет – ему нипочём –

и бросится прочь, прикрывая свой лик облаками…

 

Подхватывай, ветер, здесь всё, что захочешь! Кружи!

Тащи за собою по вымершим улицам мрака

их гнойную плоть! Волоки от межи до межи!..

Бродячая воет в пустынном местечке собака.

 

От слипшихся трупов густой поднимается смрад,

придвинулась темень, теснит необъятною грудью…

Эй, плакальщик вечный! От мусорной кучи назад,

как эта собака, ползи по ночному безлюдью.

 

*  *  *

Откройте засовы! Вставай, проходи сюда, каждый!

Входите, заблудшие, в старый отцовский чертог!

Под крышею этой один здесь хозяин – ваш бог:

спасёт он от голода вас и избавит от жажды.

 

Входите, распухшие! Стол здесь накрыт перед вами.

Вы знатного пира такого не знали две тысячи лет.

Здесь лучшие яства для вас, и подобных им нет.

Молитесь, молитесь – и шамкайте синими ртами!..

Входите сюда, попрошайки, в роскошные залы,

где ждут вас, убогих, сокровища ваших отцов!

Кафтаны наденьте, сорвите тряпьё мертвецов!

Лехаим! Налейте вино в золотые бокалы!..

 

Вставай же из мерзости, нищий, оборванный сброд,

из мусорной кучи, где в общем – с воронами – стане

валяются трупы напротив церковных ворот!

 

А я подаяние буду для нищих просить на майдане:

«Подайте калекам! Подай им, любой, кто пройдёт!

Наполни кровавую шапку, небесный жиреющий свод!..»

 

*  *  *

Ой вы, ноги с башмаками без гвоздей,

я загнал вас, как ретивых лошадей!

 

Сколько вёрст ещё идти мне и идти,

чтобы мёртвые пороги обойти?

 

В этих домиках уютных – посмотри! –

нет живого ни снаружи, ни внутри.

 

Лишь тоска моя у сломанных ворот

дремлет, как бездомный старый кот.

 

На закате, сквозь раскрытый створ окна,

словно жёлтый тигр, крадётся тишина…

 

Ой вы, ноги с башмаками без гвоздей,

я загнал вас, как ретивых лошадей!..

 

*  *  *

Вставайте! Спешите на трапезу бога! –

Там сладкие речи вас ждут у порога.

 

«Сюда, мои дети! Кто трезв – будет пьян!

Все вместе паситесь – и бык, и баран.

 

Земля молоком истекает и мёдом!

Здесь нива обильна и стадо с приплодом.

 

И мяса тут вдоволь для вас, а зерно

не могут вместить ни амбар, ни гумно.

 

Напихано так, словно чей-то живот

набит до отказа и лопнет вот-вот.

 

Кувшины вина дорогого полны!» –

Где трапеза божья – там речь сатаны…

 

А белая козочка блеет в сторонке –

на шею бубенчик подвесили звонкий.

Болтается он и звенит, и звенит.

Над церковью крест устремился в зенит.

 

Он в чёрное небо холодное врос.

Лехаим, Йегова, лехаим, Христос!..

 

На шее козы колокольчик дрожит.

Кровавая Куча червями кишит…

 

*  *  *

Ночь раскрывает снова чёрный рот,

а звёзды словно зубы золотые.

Луна в ладье серебряной плывёт –

Наверно, навестить миры иные.

 

Оставь постель, в которой видел сны:

твои ещё не кончены скитанья; 

садись в корабль блуждающей луны,

измерь на нём просторы мирозданья.

 

Всё дремлет здесь. Всё тонет в забытье.

Одни лишь роют гниль вороньи рати.

Луна стоит в серебряной ладье

над Кучей, как Ковчег на Арарате.

 

Раскрой ворота нового жилья!

Лежит закат зарезанным бараном.

Нет, не хочу в ладью садиться я,

не стану плыть по звёздным океанам.

 

Спускайся вниз, луна, и вечно тут

нагая стой над царственною Кучей!

Взамен тебя вороны поплывут

в твоей ладье мохнатой чёрной тучей!...

 

*  *  *

Олени рассвета в небесных долинах

рогами пронзают тень ночи косматой,

и солнце ползёт от восхода к закату,

и тучи ворон – вместо стай журавлиных…

 

И словно монахи в коричневых рясах,

верблюды бредут в предрассветных туманах;

под жалобный скрежет колёс деревянных

везут мертвечины багровое мясо.

 

На Днепр тяжёлые тащат подводы

с отрепьями грязными, полными гноя,

а он их встречает свирепой волною

и катит на юг покрасневшие воды…

 

К реке для чего вам тащиться, верблюдам?

Неужто крестить на подводах везёте

кровавые части изрубленной плоти,

И будут реке они лакомым блюдом?…

 

Пускай себя мёртвые сами омоют,

пускай на телеги кладут себя сами,

и пусть волокут их верблюды степями

и в чёрное небо беззвёздное воют…

 

*  *  *

Вставайте, купцы! Просыпайтесь, базары!

Отменные нынче везут вам товары:

 

И талесов рваных, и рваных бород,

и пейсов разодранных – невпроворот.

 

Осколки костей и пасхальной посуды...

Плетутся к базарам худые верблюды. 

 

Погонщик их – ветер, а дождь – его кнут,

здесь смерть засевает, здесь вороны жнут.

 

Как хмурая туча, глядящая вниз,

кровавый курган над рекою навис.

 

И тени ночные неся на рогах,

олени рассвета бегут в облаках…

 

Эй, солнечный шар выползающий! Эй!

Не видишь ли в небе косяк журавлей?...

 

*  *  *

О, днепровские просторы,

золотые ваши зори

на приданое копите

славным девам Украины!..

 

Я приду сюда под вечер

отпевать моих убитых,

за моих святых молиться,

о, днепровские просторы!..

 

Днепр – лохань для омовенья!

Ты моих несчастных братьев

волочишь по перекатам,

как рассыпанные брёвна!

 

Как плоты, что развалились

из-за бечевы прогнившей –

так плывут тела их ночью

по днепровскому теченью.

 

Ой вы, девы Украины!

Даст в приданое вам Днепр

много грязных шкур намокших

вашим женихам на радость!

 

*  *  *

Сколько вас? В гною и ранах –

поколенья, поколенья!

Вереницы нищих, званых

на великий праздник тленья.

 

Каждый будет сыт, доволен,

и увидит, как мелькают

в небе шпили колоколен:

мёртвый воздух рассекают!

 

И опять пугливым взором

новых два тысячелетья

на кресты, что над собором,

буду снизу вверх глазеть я?

 

Сплюнь же, сплюнь на позолоту!

Клей мезузу на литые

монастырские ворота!

Богохульствуйте, святые!...

 

*  *  *

Свод неба к пашне тянется худой,

лоснящийся и тучный беспрестанно;

хоть напоил бы влагой из тумана, –

но лишь блестит, как чайник жестяной.

 

Эй, небосвод, как щёк не надувай,

ни капли влаги нет в твоей пустыне!

И аистов слепит простор твой синий…

Сухим и чёрствым будет каравай!

 

Ленивый ветер не уносит смрад,

и топчет засыхающие травы,

как косточки детей, пятой кровавой

багровый полыхающий закат!..

 

*  *  *

Идите, усталые, с воплем и болью,

с краюхою хлеба, посыпанной солью,

как шли поколенья две тысячи лет –

и будут вороны вам каркать вослед.

И будут считать они ваши гроши

у дома молитвы, где нет ни души.

И солнце, как прежде, в красе и гордыне,

от края небес поползёт к середине,

и вновь пировать будет в мире убогом,

и шарить по грязным дворам и порогам.

А сонм привидений – он ночью пустынной

нахлынет на вас и, скребя свою спину,

завоет, глумясь и святое скверня:

«Ой, братья и сёстры, смердит от меня!..»

Разбитые стёкла и копоть, и чад…

Остовы домов, как утёсы, торчат!

Один уцелевший – рыдай, безутешен:

кровавым туманом лик дня занавешен!

Над ним башня падали – мерзкая Куча

нависла, как тёмная, грязная туча.

И нет никого, кто омоет её –

лишь вьётся над ней целый день вороньё.

Сюда ли доставит несчастных калек

блуждающий в море потопа ковчег?..

Дубит мою кожу ночной суховей –

прикован я, словно к скале Прометей!

Ко мне и ковчег по волнам не плывёт,

и степь не напоит – горяч её рот.

Эй, нищий, тащи своё тело в крови –

в крови своей, плакальщик вечный, живи!...

 

*  *  *

Кто сдаст мне, бездомному, угол внаём –

бродяге, тропою идущему зыбкой?

С тоской местечковой, со сломанной скрипкой

с котомкой проклятий входящему в дом.

 

О, вырвать бы Кучу из мёрзлой земли!

Одеть её в саван – и с богом! На плечи

взвалить и бежать вместе с нею далече,

бежать и бежать, спотыкаясь в пыли!

 

Бежать без оглядки, покинув Содом,

на землю излить свою горечь, как семя,

и выть по-шакальи, и клясть своё племя,

смеясь, как безумный, оскаленным ртом!

Глазами упавшего в мыле коня

водить во все стороны, брызгать слюною:

«Расправьтесь со мною, расправьтесь со мною!

Камнями, камнями побейте меня!..»

 

Ночами я вижу во сне звездопады,

и тысячи звёздочек в клювах у птиц.

Кто их украдёт, как бесценные клады,

кто спрячет на дне потаённых криниц?

 

Звезда, ты по небу летишь, пламенея,

на талом снегу свой печатаешь знак!

Гори на раскрытой груди, как камея,

пылай, словно кровью окрашенный флаг!

 

*  *  *

Ковш с молоком луна разбила невзначай.

Не бойся, чёрный кот, шаг услыхав могучий –

я возвестить пришёл указ царицы Кучи:

«Верните заповеди богу на Синай!..»

 

Ты хочешь закурить? – Зловонный пар вдыхай!

Не от вина пьяней – пьяней от чёрной крови!

Так Куча говорит в своём последнем слове:

«Верните заповеди богу на Синай!»

 

А с неба заклинает птичий крик,

как свиток огненный становится язык,

и звёздная блестит на голове корона…

 

На блюде неба – толстая ворона.

Молиться, Куча, в полночь начинай,

И сплюнь кровавой пеной на Синай!...

 

*  *  *

Над праздником, над пёстрой мишурой,

в кровавом нимбе образ Саваофа;

о, Куча, ты, как новая Голгофа,

облезлой подымаешься горой…

 

За много вёрст со всех сторон видна,

в местечке, где убито всё живое,

где только тощий пёс остался, воя,

среди майдана ты пригвождена.

 

Подсвечников и кубков серебром

торгуют монастырские святые,

и побрякушки копят золотые,

и, как старьёвщики, всю рухлядь тащат в дом.

 

Бурдюк дырявый, грязный тюк белья,

подброшен ты к порогу богомольни!

За кровь твою уже вбиваю я

свой гвоздь железный в крышу колокольни!

 

Раскроет небо опалённый рот,

и Магдалина будет бледной тенью

над трупами молиться на восход

и каяться, взывая к Искупленью!...

 

*  *  *

Нет! Не касайся, туча, их бород!

Не слизывай с их губ смердящий чёрный дёготь!

А... Тесто хочешь ты кровавое потрогать?!

Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт!

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки –

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся... Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – мешок с гнилым тряпьём!

Хватило места всем, все уместились в нём,

все, чей оборван вопль на полуслове!...

 

А монастырь сидит, как хорь, напившись крови,

и свод небесный млеет, сыт и тёмен…

Омен!

1920

 

Напечатано: в журнале "Заметки по еврейской истории" № 4(191) апрель 2016

Адрес оригинальной публикции: 

К переводу на русский язык поэмы Переца Маркиша "Куча"

В начале 20-х годов прошлого века два еврейских поэта, участники молодёжной группы поэтов-авангардистов «Халястрэ», оказались в Польше на положении изгоев. Одним из них был Ури Цви Гринберг: проблемы с властями возникли у него из-за поэмы «В Царстве Креста». Другим был Перец Маркиш. А произошло всё потому, что в 1922 году в Варшаве была издана поэма, сделавшая молодого поэта знаменитым: поэма «Куча». Это сумрачное произведение, полное натурализма, сарказма, горечи и чёрной тоски, где всё действие вращается вокруг «Кучи» – сотен евреев, погибших в результате набега дикой украинской банды на местечко Городище на Днепре осенью 1920 года, сразу же выдвинуло Переца Маркиша в лидеры молодой еврейской поэзии. А звучавшие в поэме антихристианские мотивы дали повод польским властям обратить на сомнительного иностранца-еврея серьёзное внимание:

 

 Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад? 
       Отцы и братья здесь, и дочери и внуки – 
       весь городок! Царапают их руки,
       шевелятся… Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – зловонное тряпьё!

Бери, что хочешь, вихрь, на память из неё!

А монастырь сидит, как хорь над кровью птичьей…

 

Эй, жирный небосвод! Возьми себе обычай

их белый китл носить – и будешь свят и скромен!

Омен!

 

Достаточно было бы монастыря, сидящего, как хорь над кровью, чтобы заставить цензоров нахмурить брови, но в «Куче» оказались места посерьёзнее:

 

Сельчане, эй! Нисходит благодать!

На площади с пустым базаром рядом

распутная, святая ваша мать

младенца держит бледного над смрадом!

 

Где в Куче перемешаны, коптя

морозный воздух, головы и спины,

стоит она, незрячее дитя

баюкая над грудой мертвечины…

 

Это уже прямое оскорбление святейших для христиан символов, а кроме того:

 

Над праздником, над пёстрой мишурой,

в кровавом нимбе образ Саваофа;

о, Куча, ты, как новая Голгофа,

облезлой подымаешься горой…

 

За много вёрст со всех сторон видна,

в местечке, где убито всё живое,

где только тощий пёс остался, воя,

среди майдана ты пригвождена.

 

Подсвечников и кубков серебром

торгуют монастырские святые,

и побрякушки копят золотые,

и, как старьёвщики, всю рухлядь тащат в дом.

 

Бурдюк дырявый, грязный тюк белья,

подброшен ты к порогу богомольни!

За кровь твою уже вбиваю я

свой гвоздь железный в крышу колокольни!

 

Раскроет небо опалённый рот,

и Магдалина будет бледной тенью

над трупами молиться на восход

и каяться, взывая к Искупленью!..

 

Понятно, что, как и в случае с Гринбергом, поляки не намерены были терпеть такое богохульство, но если поэма Гринберга «В Царстве Креста», начиная с названия, имела чётко очерченную антихристианскую направленность, то о поэме Маркиша этого сказать нельзя. Его сарказм не щадит и веру отцов. Зачем нужны заповеди и никчемные молитвы, когда среди майдана высится новый храм – Куча? И это была позиция не только Переца Маркиша. Это была позиция всего поколения молодых, горячих, революционно настроенных евреев:

 

Ковш с молоком луна разбила невзначай.

Не бойся, чёрный кот, шаг услыхав могучий –

я возвестить пришёл указ царицы Кучи:

«Верните заповеди богу на Синай!..»

 

Ты хочешь закурить? – Зловонный пар вдыхай!

Не от вина пьяней – пьяней от чёрной крови!

Так Куча говорит в своём последнем слове:

«Верните заповеди богу на Синай!..»

 

А с неба заклинает птичий крик,

как свиток огненный становится язык,

и звёздная блестит на голове корона…

 

На блюде неба – толстая ворона.

Молиться, Куча, в полночь начинай,

И сплюнь кровавой пеной на Синай!..

 Несмотря на отдельные выпады против христианства, поэма «Куча» о другом.

Гражданская война на Украине сопровождалась кровавой пляской на еврейских костях. Пали десятки, быть может, даже сотни тысяч евреев. Это была полномасштабная репетиция Холокоста, это был вопль отчаяния от еврейской беззащитности. Поэма Маркиша и есть этот вопль. Поэт полон горя, он оплакивает своих евреев, но совсем не так, как принято в многовековой еврейской традиции:

 

Эй, жалкий плакальщик! Ты высох, как скелет!

А руки ластиться, подобно псам, готовы,

и воспалённых ран гнойник чесать багровый!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!.

 

Среди майдана ты стоишь, как новый храм,

стоишь, как жертвенник, и запах смерти чуя,

летит к тебе и вьётся там, пируя,

столетний ворон – царь помойных ям…

 

Издай же, сердце, вопль – тоску двух тысяч лет –

под жалкий скрип разбитой колесницы,

под крики воронья, клюющего глазницы!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

Ставь вечером шатры, а утром вновь ступай

тропою Каина, отверженное племя!

И шапку Авеля напяль себе на темя,

и кровь свою в бокал субботний наливай!..

 

Повозка чёрная с возницей сонным в ней,

колёсами увязла в мерзкой жиже…

Вон там они лежат, в лохмотьях, и бесстыже

сверкают наготой раздробленных костей.

 

Поток смолы застыл в глазах моих,

и как ни выжимай – он не течёт слезами.

Повозка чёрная увязла в грязной яме –

там кто-то возит, кто-то возит их…

 

Перекрестись, возница, на рассвет!

Считай их, каждого, по голове пробитой!

И сбрасывай тела под конское копыто!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!...

 

Со времён «Сказания о погроме» Бялика тема отсутствия у евреев воли к сопротивлению была на еврейской улице острой темой, особенно у молодых революционеров и сионистов. В этом вопросе и Бунд, и Поалей Цион были едины. И лирический герой поэмы Маркиша, стоящий, как сторож, у Кучи, настолько ошеломлён тем, что несколько сотен евреев вырезали, как скот, что у него и слёз-то нет. Одна только горечь:

 

Полночный ветер плачет и визжит,

и знает: из живых ни одного не встретит.

Ошмётки мёртвых тел кровавые кружит,

и красным сургучом свою дорогу метит.

 

И копоть испускает чёрным ртом,

как старый паровоз захлёбываясь в гуде,

а саблями отрубленные груди

на тонкой кожице висят над животом…

 

Я возведу вокруг тебя забор,

царица Куча, шкур дырявых груда!

И будет твой, до самых звёзд, шатёр

под чёрным стягом виден отовсюду.

 

Пусть каждый это место обойдёт,

как свалку, полную миазмов, как заразу,

и пусть назад бежит, тебя увидев, сразу –

таков наказ – для всех, из рода в род.

 

Гуляйте, ветры, в колокол звоня!

Потешься, мир, сивуху отрыгая,

кровавым солнцем на исходе дня,

и пусть клюёт глаза воронья стая!

 

А я один уйду. Как копоть фонаря,

в пространстве растворюсь, сливаясь с тьмой липучей.

Проснитесь, мёртвые, придавленные Кучей!

Молиться вас зовёт безмолвная заря!...

 

Маркиша упрекали в излишнем натурализме, в отсутствии уважения к памяти жертв, в кощунстве. Его произведение – чёрная поэма, она не для слабонервных, мистический ужас окутывает её. И всё-таки главное в произведении Маркиша не обличение, не упрёк, а горечь и боль. Крик, но не оглушительный, от которого содрогаются стены, а  хриплое, сдавленное проклятье:

 

Местечко будто спит. Всё тонет в тишине,

как груженый обоз в болоте незнакомом…

Не слышно голосов ничьих, и перед домом

ничья живая тень не промелькнёт в окне.

 

И только ветер здесь, как ястреб молодой,

в закатной мгле кружит и кровлю рвёт когтями…

Владыка всех миров, над нищими, над нами,

страницы звёздных книг, небесные, раскрой…

 

В молельне сумрачной никто меня не ждёт.

Гуляет здесь сквозняк, и только голос брани,

бессильный горький крик, родившийся в гортани,

проклятьем разомкнёт мой воспалённый рот…

 

Именно потому, что Маркиш рисует сюрреалистическую картину ничем не спровоцированной резни, убийства ради убийства, и всей силой своего дарования зовет не к скорби и жалости, а к гневу и мести, поэма «Куча» не нашла одобрения в консервативных кругах еврейской общественности, зато вызвала бурную реакцию в рядах еврейской молодёжи. Неизвестно, сколько молодых евреев примкнуло к сионизму после чтения «Кучи», но в том, что они были, сомневаться не приходится. Хотя сам Перец Маркиш сионистом не был. В его поэме нет лозунгов, нет призывов, он, как настоящий большой поэт, агитирует тем, что срывает покров, полностью обнажая тысячелетнюю еврейскую рану:

 

Летите, ветры-странники, спеша, 

на рыжий этот снег, покинув север хмурый!

На много лет вперёд, как у слона под шкурой,

найдёте мяса вы, гной Кучи вороша.

 

Изломанная кость, как дикий рог, торчит,

распоротый живот – как чёрный зев колодца.

Бездомный, над тобой тоска скитаний вьётся,

влечёт на дно болот и, как сова, кричит…

 

Макушка Кучи вверх, косматая, ползёт

лизать гниющим ртом небес кровавых блюдо –

Безумный кто-то здесь за возом воз везёт…

 

Эй, ветры-странники, за мною! Прочь отсюда!

Довольно вам отцовский талес рвать:

без савана лежит в зловонной Куче мать!…

 

И Маркишу не даёт покоя еврейская беззащитность. Он не говорит пророческим голосом, как Гринберг, но ужас, присутствующий в «Куче» от начала до конца, и отсутствие оптимистического финала должны подвести читателя к мысли, что и в будущем ничего не изменится. Если бы поэт видел другое, он вряд ли бы закончил поэму теми же словами, которыми начал:

 

Нет! Не касайся, туча, их бород!

Не слизывай с их губ смердящий чёрный дёготь!

А... Тесто хочешь ты кровавое потрогать?!

Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт!

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки –

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся... Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – мешок с гнилым тряпьём!

Хватило места всем, все уместились в нём,

все, чей оборван вопль на полуслове!..

 

А монастырь сидит, как хорь, напившись крови,

и свод небесный млеет, сыт и тёмен…

Омен!

 

Но поэтическая сила Переца Маркиша, безжалостно вскрывая гнойники и не щадя свежих ран, в то же время создаёт новый настрой, зовёт переосмыслить существующее трагическое и жалкое положение: 

 

Идите, усталые, с воплем и болью,

с краюхою хлеба, посыпанной солью,

как шли поколенья две тысячи лет –

и будут вороны вам каркать вослед.

И будут считать они ваши гроши

у дома молитвы, где нет ни души.

И солнце, как прежде, в красе и гордыне,

от края небес поползёт к середине,

и вновь пировать будет в мире убогом,

и шарить по грязным дворам и порогам.

А сонм привидений – он ночью пустынной

нахлынет на вас и, скребя свою спину,

завоет, глумясь и святое скверня:

«Ой, братья и сёстры, смердит от меня!..»

Разбитые стёкла и копоть, и чад…

Остовы домов, как утёсы, торчат!

Один уцелевший – рыдай, безутешен:

кровавым туманом лик дня занавешен!

Над ним башня падали – мерзкая Куча

нависла, как тёмная, грязная туча.

И нет никого, кто омоет её –

лишь вьётся над ней целый день вороньё.

Сюда ли доставит несчастных калек

блуждающий в море потопа ковчег?..

Дубит мою кожу ночной суховей –

прикован я, словно к скале Прометей!

Ко мне и ковчег по волнам не плывёт,

и степь не напоит – горяч её рот.

Эй, нищий, тащи своё тело в крови –

в крови своей, плакальщик вечный, живи!..

 

Кто сдаст мне, бездомному, угол внаём –

бродяге, тропою идущему зыбкой?

С тоской местечковой, со сломанной скрипкой

с котомкой проклятий входящему в дом.

 

О, вырвать бы Кучу из мёрзлой земли!

Одеть её в саван – и с богом! На плечи

взвалить и бежать вместе с нею далече,

бежать и бежать, спотыкаясь в пыли!

 

Бежать без оглядки, покинув Содом,

на землю излить свою горечь, как семя,

и выть по-шакальи, и клясть своё племя,

смеясь, как безумный, оскаленным ртом!

Глазами упавшего в мыле коня

водить во все стороны, брызгать слюною:

«Расправьтесь со мною, расправьтесь со мною!

Камнями, камнями побейте меня!..»

 

Ночами я вижу во сне звездопады –

и тысячи звёздочек в клювах у птиц.

Кто их украдёт, как бесценные клады,

кто спрячет на дне потаённых криниц?

 

Звезда, ты по небу летишь, пламенея,

на талом снегу свой печатаешь знак!

Гори на раскрытой груди, как камея,

пылай, словно кровью окрашенный флаг!...

 

Памятник еврейскому горю, роковому еврейскому бессилию. Памятник кровавой Царице-Куче:

 

Тьма – чёрный сор из полуночных стран…

За вылинявшим солнцем предвечерья

багровый поднимается туман,

и снежные вокруг летают перья…

 

А нищие бормочут: «Свят, свят, свят

наш поводырь от века и доныне» –

И молятся сиянию заплат

на необъятной скомканной штанине.

 

И копошатся полчища червей:

от основанья Кучи к изголовью

ползут меж припорошенных бровей –

и к богу верному: в закат, умытый кровью!..

Давая псам кромсать свои колени,

на площади, в скрещении дорог,

ты высишься, скопленье грязных ног,

Царица смерти, знак для поколений!

 

Гора костей! Твой силуэт огромен!

И он растёт у мира на виду.

Тебе на веки черепки кладу…

Молитесь, нищие, и говорите: «Омен!..»

 

Я к вам приду, как сумрак дальних стран,

где прячет смерть костистый лик кровавый.

Я приплыву, как утренний туман,

что стелется над шляхом и дубравой…

 

И два тысячелетия клеймом

я врежу в мясо Кучи оголённой!

Молитесь, нищие, и кайтесь у амвона!

Стучитесь понапрасну в каждый дом!...

 

В мою задачу не входит анализ творчества Переца Маркиша. Об этом много писали, и ещё напишут. И я не стану говорить судьбе казнённого Сталиным поэта, сравнивая её с судьбой Гринберга, увенчанного славой национального поэта, дожившего до преклонных лет. Это нам легко рассуждать, а они жили в очень сложное время. Перец Маркиш хотел писать на идиш. Он был плоть от плоти говоривших на этом языке евреев, выходцем из той среды, которую его сын, писатель Давид Маркиш, образно и точно назвал «Идишландия». И он уехал, а точнее вернулся, в единственную страну, где государство в то время поддерживало идиш – в Советский Союз. Ибо распознать коварство «красного фараона» в тот момент мог далеко не каждый.

 Поскольку перевод на русский язык забытой поэмы совпал со 120-летием со дня рождения Переца Маркиша, я хотел, чтобы этот перевод стал своеобразным подарком русскоязычному читателю к знаменательной дате.

Сказано у наших мудрецов: «В каждом поколении поднимаются против нас народы, но Всесильный, благословен Он, спасает нас от их руки». И сейчас, на наших глазах, происходит новый «поход народов на Иерусалим». Следовало бы им всем вспомнить, чем заканчивались предыдущие походы, когда даже временный успех таил в себе грядущую расплату, потому что Вечный народ уничтожить нельзя. Но если у них короткая память, то мы должны помнить всё. Поэтому сегодня, так же, как почти столетие тому назад, всё ещё актуальна и будет актуальна поэма  великого поэта Переца Маркиша «Куча».

«Помни, что сделал тебе Амалек!»

Ханох Дашевский

 

Перец Маркиш (1895-1952) 

Куча

 перевод с идиш Ханоха Дашевского

 

Вам, жертвы Украины, чья земля насыщена

вашими останками, и вам, сваленным в кучу

в местечке Городище на Днепре,

Кадиш!..

*  *  *

 Нет! Не лижи их плоть, оплывший небосвод!
  Не слизывай с их ртов смердящий чёрный дёготь!
  А… тесто хочешь ты кровавое потрогать?! 
  Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт.

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки –

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся… Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – зловонное тряпьё!

Бери, что хочешь, вихрь, на память из неё!

А монастырь сидит, как хорь над кровью птичьей…

 

Эй, жирный небосвод! Возьми себе обычай

их белый китл* носить – и будешь свят и скромен!

Омен!

 

*белый праздничный халат, одежда религиозных евреев в день поста Йом Кипур

 

*  *  *

 

К мёртвым я приду однажды,

в пору крови, в пору мёда;

созерцатель мёртвых, сам я

голубей ищу из детства,

голубей в зловонной Куче.

 

Это жребий мой подвешен

на луне подслеповатой:

свет неясный над пустыми

вспоротыми животами,

над предутренним затишьем.

 

А во мне местечко дремлет,

и мерцает в сердце детство

с угловатыми плечами…

Вот и козочка белеет

на рассвете у порога…

О, мои слепые предки!

Сколько мне ещё скитаться

по неверным вашим тропам,

и терзаться вечным страхом

под ногой увидеть бездну?!.

 

Расступитесь шире, дали,

на пути к Днепру от Нила!

Ты, чьи выколоты очи,

боевым наполнись жаром,

и ярмо сломай на шее!

 

Богатырь, Самсон незрячий,

отрасти же снова кудри!

Дрожь уйми в руках окрепших,

и, как древние колонны,

рушь опоры мирозданья!..

 

*   *  *

 

Местечко будто спит. Всё тонет в тишине,

как груженый обоз в болоте незнакомом…

Не слышно голосов ничьих, и перед домом

ничья живая тень не промелькнёт в окне.

 

И только ветер здесь, как ястреб молодой,

в закатной мгле кружит и кровлю рвёт когтями…

Владыка всех миров, над нищими, над нами,

страницы звёздных книг, небесные, раскрой…

 

В молельне сумрачной никто меня не ждёт.

Гуляет здесь сквозняк, и только голос брани,

бессильный горький крик, родившийся в гортани,

проклятьем разомкнёт мой воспалённый рот.

 

Эй, жалкий плакальщик! Ты высох, как скелет!

А руки ластиться, подобно псам, готовы,

и воспалённых ран гнойник чесать багровый.

 О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

Среди майдана ты стоишь, как новый храм,

стоишь, как жертвенник, и запах смерти чуя,

летит к тебе и вьётся там, пируя,

столетний ворон – царь помойных ям…

 

Издай же, сердце, вопль – тоску двух тысяч лет –

под жалкий скрип разбитой колесницы,

под крики воронья, клюющего глазницы!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!..

 

*  *  *

 

Ставь вечером шатры, а утром вновь ступай

тропою Каина, отверженное племя!

И шапку Авеля напяль себе на темя,

и кровь свою в бокал субботний наливай!..

 

Повозка чёрная с возницей сонным в ней,

колёсами увязла в мерзкой жиже…

Вон там они лежат, в лохмотьях, и бесстыже

сверкают наготой раздробленных костей.

 

Поток смолы застыл в глазах моих,

и как ни выжимай – он не течёт слезами.

Повозка чёрная увязла в грязной яме –

там кто-то возит, кто-то возит их…

 

Перекрестись, возница, на рассвет!

Считай их, каждого, по голове пробитой!

И сбрасывай тела под конское копыто!

О, Куча чёрная! Кровавый мой завет!

 

*  *  *

 

Эй, плакальщики с вавилонских рек!

От ваших врат с мозаикой старинной

сюда, на Днепр, ведите хор калек,

оплакивайте новые руины!

 

Эй, клейзмеры, снимайте арфы с ив!

Настраивайте старые цимбалы!

Вливайте скрипок траурный мотив

с вином субботним в кубки и бокалы!

 

И горький пережёвывайте ком!

И возле чёрной Кучи беспрестанно

костлявым бейте в сердце кулаком,

шепча слова молитвы покаянной!

 

И о рабах, что клали кирпичи

на извести из молока грудного,

забудь, длиннобородый, замолчи!

О городке кричи, где нет живого!

 

Узлы старинных сказок завяжи! –

О Куче всем рассказывай отныне!

Разбитые надгробья покажи

и косточки детей в кровавой глине!..

 

Сельчане, эй! Нисходит благодать!

На площади с пустым базаром рядом

распутная, святая ваша мать

младенца держит бледного над смрадом!

 

Где в Куче перемешаны, коптя

морозный воздух, головы и спины,

стоит она, незрячее дитя

баюкая над грудой мертвечины…

 

Эй, плакальщики с вавилонских рек,

гремят, гремят заклятые цимбалы!

Под скрипок плач, под струй кровавых бег

со звоном разбиваются бокалы!

 

Как фига из Бейт-Лехема, растёт

макушка Кучи – станет выше вдвое

и продырявит жалкий небосвод!…

Благословен создавший всё живое!

 

 

*  *  *

 

Летите, ветры-странники, спеша, 

на рыжий этот снег, покинув север хмурый!

На много лет вперёд, как у слона под шкурой,

найдёте мяса вы, гной Кучи вороша.

 

Изломанная кость, как дикий рог, торчит,

распоротый живот – как чёрный зев колодца.

Бездомный, над тобой тоска скитаний вьётся,

влечёт на дно болот и, как сова, кричит…

 

Макушка Кучи вверх, косматая, ползёт

лизать гниющим ртом небес кровавых блюдо –

Безумный кто-то здесь за возом воз везёт…

 

Эй, ветры-странники, за мною! Прочь отсюда!

Довольно вам отцовский талес рвать:

без савана лежит в зловонной Куче мать!…

 

*  *  *

 

Кривым переломанным клювом пугая,

летит мимо Кучи ворона седая.

 

Куда ты, ворона, ведь сумерки скоро? –

Всю стаю родную, всю чёрную свору

 

из края, где голод нас ждёт неминучий,

сюда приведу я – кормиться при Куче.

 

И вот прилетает вся стая. Ворона,

забравшись на Кучу, вещает, как с трона:

«Ой, зимнее поле, ой, холод колючий –

как сладко в морозы погреться у Кучи.

 

Давайте же, детки, клевать и проказить,

и каркать от сытости (чтобы не сглазить!).

 

Вокруг этой Кучи, на вольном майдане,

поселимся табором, словно цыгане.

 

Плодись, размножайся, наш род чернокрылый!

Дай, бог, тебе счастья, спаси и помилуй!..»

 

*  *  *

 

Утешь меня, ястреб, над мусором бьющий крылами,

над смрадным, кровавым, засыпанным снегом тряпьём;

я призван служить тебе, Куча, с тобой оставаться вдвоём,

как жрец с потаённым, невидимым, в сумрачном храме.

 

Сюда, пилигримы, к соблазну, в заветное тёплое лоно!

Сюда, в дом Ваала, к разврату в компании пьяных повес!

Сюда пробирайтесь по тропам, сюда опускайтесь с небес –

здесь Кучу венчает, царицу, из кож и скелетов корона!..

 

Кружитесь всю ночь в хороводе чертовском над скверной,

гнилым своим семенем брызнуть спешите, бродяги, скорей,

как жирный восточный бездельник, как старый султан-богатей.

 

...Утешь меня, ястреб, летай надо мною, мой верный!

От крови тяжёлые, бьются могучие крылья ветров –

жрецом твоим, мёрзлая Куча, и сторожем быть я готов…

 

*  *  *

 

Полночный ветер плачет и визжит,

и знает: из живых ни одного не встретит.

Ошмётки мёртвых тел кровавые кружит,

и красным сургучом свою дорогу метит.

 

И копоть испускает чёрным ртом,

как старый паровоз захлёбываясь в гуде…

А саблями отрубленные груди

на тонкой кожице висят над животом…

 

Я возведу вокруг тебя забор,

царица Куча, шкур дырявых груда!

И будет твой, до самых звёзд, шатёр

под чёрным стягом виден отовсюду.

 

Пусть каждый это место обойдёт,

как свалку, полную миазмов, как заразу,

и пусть назад бежит, тебя увидев, сразу –

таков наказ – для всех, из рода в род.

 

Гуляйте, ветры, в колокол звоня!

Потешься, мир, сивуху отрыгая,

кровавым солнцем на исходе дня,

и пусть клюёт глаза воронья стая!

 

А я один уйду. Как копоть фонаря,

В пространстве растворюсь, сливаясь с тьмой липучей:

Проснитесь, мёртвые, придавленные Кучей!

Молиться вас зовёт безмолвная заря!

 

*  *  *

 

Эй, ярмарка, кипи! Эй, веселись, базар!

Вот бусы, панночка! С обновой вас, с обновой!

А пуговицы – разве не товар?

А шаль цветная, пан, для чернобровой?

 

Кружись во фрейлехсе, базарный ловкий люд!

Торговец, суетись, усталый, как от бега!

Старьёвщик с хламом тоже тут как тут,

и рядом до небес нагружена телега.

 

Её хозяин горсти серебра

в карман ссыпает свой движеньем длинным…

А скряги молятся с утра и до утра,

и Тору меряют замызганным аршином.

 

Легли платки и ленты на траву,

под ливнями гниют цветов охапки,

и десять заповедей глупый хряк в хлеву

мусолит, как кусок потёртой старой тряпки…

 

*  *  *

 

Тьма – чёрный сор из полуночных стран…

За вылинявшим солнцем предвечерья

багровый поднимается туман,

и снежные вокруг летают перья…

 

А нищие бормочут: «Свят, свят, свят

наш поводырь от века и доныне» –

И молятся сиянию заплат

на необъятной скомканной штанине.

 

И копошатся полчища червей:

от основанья Кучи к изголовью

ползут меж припорошенных бровей –

и к богу верному: в закат, умытый кровью!..

Давая псам кромсать свои колени,

на площади, в скрещении дорог,

ты высишься, скопленье грязных ног,

Царица смерти, знак для поколений!

 

Гора костей! Твой силуэт огромен!

И он растёт у мира на виду.

Тебе на веки черепки кладу…*

Молитесь, нищие, и говорите: «Омен!..»

 

Я к вам приду, как сумрак дальних стран,

где прячет смерть костистый лик кровавый.

Я приплыву, как утренний туман,

что стелется над шляхом и дубравой…

 

И два тысячелетия клеймом

я врежу в мясо Кучи оголённой!

Молитесь, нищие, и кайтесь у амвона!

Стучитесь понапрасну в каждый дом!

 

погребальный обычай *

 

*  *  *

 

Эй, лавочник, проснись! Вставай, народ базарный!

Богач – и мелочью торгующий вразнос!

Могильщики, есть на тахри́хим спрос!

Вставайте и рассвет встречайте лучезарный!

 

Обугленный сюда несите свиток Торы

у кучи смрадных тел молиться и стонать,

сестёр и братьев ваших в саван пеленать,

и класть под камень их, под семь огней меноры

 

От мёртвых свет серебряный исходит:

здесь каждый – царь в короне, полной вшей.

Тахри́хим чёрный шей, ночной могильщик, шей!..

Полночный ветер здесь, в грязи кровавой, бродит.

 

Он треплет их тела, засохшие, в коросте,

он будоражит их, щекочет их во сне;

безумный, только он здесь воет в тишине

и молится за них, и ворошит их кости.

 

Назад, скорей назад! Скорее прочь отсюда!

Неся по пустырям золы и крови смесь,

«Эл моле рахмим» – ветер стонет здесь…

Покойся, тюк тряпья, покойся, мяса груда!

 

 

*  *  *

 

Тебя стеречь сюда назначен я

от псов голодных и от воронья; 

распятых и разрубленных хранить

и хоронить...

 

Мне никуда отсюда не уйти –

горой ты встала на моём пути

с их животами, полными червей…

Вей, ветер, вей!..

 

Я для того, чтоб стан, Царица, твой,

ощупывать трясущейся рукой

там, где тебя, майдана поперёк,

поставил бог…

 

И лестница в оплывший небосвод

от грязного подножия ведёт,

и провожает всех распятых в рай

вороний грай…

 

*  *  *

 

Лишь день, словно голубь, появится с первым лучом,

на скопище мёртвых, разорванных в клочья штыками,

не кинет он взгляд, только сплюнет – ему нипочём –

и бросится прочь, прикрывая свой лик облаками…

 

Подхватывай, ветер, здесь всё, что захочешь! Кружи!

Тащи за собою по вымершим улицам мрака

их гнойную плоть! Волоки от межи до межи!..

Бродячая воет в пустынном местечке собака.

 

От слипшихся трупов густой поднимается смрад,

придвинулась темень, теснит необъятною грудью…

Эй, плакальщик вечный! От мусорной кучи назад,

как эта собака, ползи по ночному безлюдью.

 

*  *  *

 

Откройте засовы! Вставай, проходи сюда, каждый!

Входите, заблудшие, в старый отцовский чертог!

Под крышею этой один здесь хозяин – ваш бог:

спасёт он от голода вас и избавит от жажды.

 

Входите, распухшие! Стол здесь накрыт перед вами.

Вы знатного пира такого не знали две тысячи лет.

Здесь лучшие яства для вас, и подобных им нет.

Молитесь, молитесь – и шамкайте синими ртами!..

Входите сюда, попрошайки, в роскошные залы,

где ждут вас, убогих, сокровища ваших отцов!

Кафтаны наденьте, сорвите тряпьё мертвецов!

Лехаим! Налейте вино в золотые бокалы!..

 

Вставай же из мерзости, нищий, оборванный сброд,

из мусорной кучи, где в общем – с воронами – стане

валяются трупы напротив церковных ворот!

 

А я подаяние буду для нищих просить на майдане:

«Подайте калекам! Подай им, любой, кто пройдёт!

Наполни кровавую шапку, небесный жиреющий свод!..»

 

*  *  *

 

Ой вы, ноги с башмаками без гвоздей,

я загнал вас, как ретивых лошадей!

 

Сколько вёрст ещё идти мне и идти,

чтобы мёртвые пороги обойти?

 

В этих домиках уютных – посмотри! –

нет живого ни снаружи, ни внутри.

 

Лишь тоска моя у сломанных ворот

дремлет, как бездомный старый кот.

 

На закате, сквозь раскрытый створ окна,

словно жёлтый тигр, крадётся тишина…

 

Ой вы, ноги с башмаками без гвоздей,

я загнал вас, как ретивых лошадей!..

 

*  *  *

 

Вставайте! Спешите на трапезу бога! –

Там сладкие речи вас ждут у порога.

 

«Сюда, мои дети! Кто трезв – будет пьян!

Все вместе паситесь – и бык, и баран.

 

Земля молоком истекает и мёдом!

Здесь нива обильна и стадо с приплодом.

 

И мяса тут вдоволь для вас, а зерно

не могут вместить ни амбар, ни гумно.

 

Напихано так, словно чей-то живот

набит до отказа и лопнет вот-вот.

 

Кувшины вина дорогого полны!» –

Где трапеза божья – там речь сатаны…

 

А белая козочка блеет в сторонке –

на шею бубенчик подвесили звонкий.

Болтается он и звенит, и звенит.

Над церковью крест устремился в зенит.

 

Он в чёрное небо холодное врос.

Лехаим, Йегова, лехаим, Христос!..

 

На шее козы колокольчик дрожит.

Кровавая Куча червями кишит…

 

*  *  *

 

Ночь раскрывает снова чёрный рот,

а звёзды словно зубы золотые.

Луна в ладье серебряной плывёт –

Наверно, навестить миры иные.

 

Оставь постель, в которой видел сны:

твои ещё не кончены скитанья; 

садись в корабль блуждающей луны,

измерь на нём просторы мирозданья.

 

Всё дремлет здесь. Всё тонет в забытье.

Одни лишь роют гниль вороньи рати.

Луна стоит в серебряной ладье

над Кучей, как Ковчег на Арарате.

 

Раскрой ворота нового жилья!

Лежит закат зарезанным бараном.

Нет, не хочу в ладью садиться я,

не стану плыть по звёздным океанам.

 

Спускайся вниз, луна, и вечно тут

нагая стой над царственною Кучей!

Взамен тебя вороны поплывут

в твоей ладье мохнатой чёрной тучей!...

 

*  *  *

 

Олени рассвета в небесных долинах

рогами пронзают тень ночи косматой,

и солнце ползёт от восхода к закату,

и тучи ворон – вместо стай журавлиных…

 

И словно монахи в коричневых рясах,

верблюды бредут в предрассветных туманах;

под жалобный скрежет колёс деревянных

везут мертвечины багровое мясо.

 

На Днепр тяжёлые тащат подводы

с отрепьями грязными, полными гноя,

а он их встречает свирепой волною

и катит на юг покрасневшие воды…

 

К реке для чего вам тащиться, верблюдам?

Неужто крестить на подводах везёте

кровавые части изрубленной плоти,

И будут реке они лакомым блюдом?…

 

Пускай себя мёртвые сами омоют,

пускай на телеги кладут себя сами,

и пусть волокут их верблюды степями

и в чёрное небо беззвёздное воют…

 

*  *  *

 

Вставайте, купцы! Просыпайтесь, базары!

Отменные нынче везут вам товары:

 

И талесов рваных, и рваных бород,

и пейсов разодранных – невпроворот.

 

Осколки костей и пасхальной посуды...

Плетутся к базарам худые верблюды. 

 

Погонщик их – ветер, а дождь – его кнут,

здесь смерть засевает, здесь вороны жнут.

 

Как хмурая туча, глядящая вниз,

кровавый курган над рекою навис.

 

И тени ночные неся на рогах,

олени рассвета бегут в облаках…

 

Эй, солнечный шар выползающий! Эй!

Не видишь ли в небе косяк журавлей?...

 

 

*  *  *

 

О, днепровские просторы,

золотые ваши зори

на приданое копите

славным девам Украины!..

 

Я приду сюда под вечер

отпевать моих убитых,

за моих святых молиться,

о, днепровские просторы!..

 

Днепр – лохань для омовенья!

Ты моих несчастных братьев

волочишь по перекатам,

как рассыпанные брёвна!

 

Как плоты, что развалились

из-за бечевы прогнившей –

так плывут тела их ночью

по днепровскому теченью.

 

Ой вы, девы Украины!

Даст в приданое вам Днепр

много грязных шкур намокших

вашим женихам на радость!

 

*  *  *

 

Сколько вас? В гною и ранах –

поколенья, поколенья!

Вереницы нищих, званых

на великий праздник тленья.

 

Каждый будет сыт, доволен,

и увидит, как мелькают

в небе шпили колоколен:

мёртвый воздух рассекают!

 

И опять пугливым взором

новых два тысячелетья

на кресты, что над собором,

буду снизу вверх глазеть я?

 

Сплюнь же, сплюнь на позолоту!

Клей мезузу на литые

монастырские ворота!

Богохульствуйте, святые!...

 

*  *  *

 

Свод неба к пашне тянется худой,

лоснящийся и тучный беспрестанно;

хоть напоил бы влагой из тумана, –

но лишь блестит, как чайник жестяной.

 

Эй, небосвод, как щёк не надувай,

ни капли влаги нет в твоей пустыне!

И аистов слепит простор твой синий…

Сухим и чёрствым будет каравай!

 

Ленивый ветер не уносит смрад,

и топчет засыхающие травы,

как косточки детей, пятой кровавой

багровый полыхающий закат!..

 

*  *  *

 

Идите, усталые, с воплем и болью,

с краюхою хлеба, посыпанной солью,

как шли поколенья две тысячи лет –

и будут вороны вам каркать вослед.

И будут считать они ваши гроши

у дома молитвы, где нет ни души.

И солнце, как прежде, в красе и гордыне,

от края небес поползёт к середине,

и вновь пировать будет в мире убогом,

и шарить по грязным дворам и порогам.

А сонм привидений – он ночью пустынной

нахлынет на вас и, скребя свою спину,

завоет, глумясь и святое скверня:

«Ой, братья и сёстры, смердит от меня!..»

Разбитые стёкла и копоть, и чад…

Остовы домов, как утёсы, торчат!

Один уцелевший – рыдай, безутешен:

кровавым туманом лик дня занавешен!

Над ним башня падали – мерзкая Куча

нависла, как тёмная, грязная туча.

И нет никого, кто омоет её –

лишь вьётся над ней целый день вороньё.

Сюда ли доставит несчастных калек

блуждающий в море потопа ковчег?..

Дубит мою кожу ночной суховей –

прикован я, словно к скале Прометей!

Ко мне и ковчег по волнам не плывёт,

и степь не напоит – горяч её рот.

Эй, нищий, тащи своё тело в крови –

в крови своей, плакальщик вечный, живи!...

 

*  *  *

 

Кто сдаст мне, бездомному, угол внаём –

бродяге, тропою идущему зыбкой?

С тоской местечковой, со сломанной скрипкой

с котомкой проклятий входящему в дом.

 

О, вырвать бы Кучу из мёрзлой земли!

Одеть её в саван – и с богом! На плечи

взвалить и бежать вместе с нею далече,

бежать и бежать, спотыкаясь в пыли!

 

Бежать без оглядки, покинув Содом,

на землю излить свою горечь, как семя,

и выть по-шакальи, и клясть своё племя,

смеясь, как безумный, оскаленным ртом!

Глазами упавшего в мыле коня

водить во все стороны, брызгать слюною:

«Расправьтесь со мною, расправьтесь со мною!

Камнями, камнями побейте меня!..»

 

Ночами я вижу во сне звездопады,

и тысячи звёздочек в клювах у птиц.

Кто их украдёт, как бесценные клады,

кто спрячет на дне потаённых криниц?

 

Звезда, ты по небу летишь, пламенея,

на талом снегу свой печатаешь знак!

Гори на раскрытой груди, как камея,

пылай, словно кровью окрашенный флаг!

 

*  *  *

 

Ковш с молоком луна разбила невзначай.

Не бойся, чёрный кот, шаг услыхав могучий –

я возвестить пришёл указ царицы Кучи:

«Верните заповеди богу на Синай!..»

 

Ты хочешь закурить? – Зловонный пар вдыхай!

Не от вина пьяней – пьяней от чёрной крови!

Так Куча говорит в своём последнем слове:

«Верните заповеди богу на Синай!»

 

А с неба заклинает птичий крик,

как свиток огненный становится язык,

и звёздная блестит на голове корона…

 

На блюде неба – толстая ворона.

Молиться, Куча, в полночь начинай,

И сплюнь кровавой пеной на Синай!...

 

*  *  *

 

Над праздником, над пёстрой мишурой,

в кровавом нимбе образ Саваофа;

о, Куча, ты, как новая Голгофа,

облезлой подымаешься горой…

 

За много вёрст со всех сторон видна,

в местечке, где убито всё живое,

где только тощий пёс остался, воя,

среди майдана ты пригвождена.

 

Подсвечников и кубков серебром

торгуют монастырские святые,

и побрякушки копят золотые,

и, как старьёвщики, всю рухлядь тащат в дом.

 

Бурдюк дырявый, грязный тюк белья,

подброшен ты к порогу богомольни!

За кровь твою уже вбиваю я

свой гвоздь железный в крышу колокольни!

 

Раскроет небо опалённый рот,

и Магдалина будет бледной тенью

над трупами молиться на восход

и каяться, взывая к Искупленью!...

 

*  *  *

 

Нет! Не касайся, туча, их бород!

Не слизывай с их губ смердящий чёрный дёготь!

А... Тесто хочешь ты кровавое потрогать?!

Блевотину?! Не тронь! Земля её возьмёт!

 

Прочь! Пахнет от меня! Откуда этот смрад?

Отцы и братья здесь, и дочери и внуки –

весь городок! Царапают их руки,

шевелятся... Скорее прочь! Назад!

 

Вся Куча доверху – мешок с гнилым тряпьём!

Хватило места всем, все уместились в нём,

все, чей оборван вопль на полуслове!...

 

А монастырь сидит, как хорь, напившись крови,

и свод небесный млеет, сыт и тёмен…

Омен!

1920.

 

Напечтано: в журнале "Заметки по еврейской истории" № 4(191) апрель 2016

Адрес оригинльной публикации: http://www.berkovich-zametki.com/2016/Zametki/Nomer4/Dashevsky1.php

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 998 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru