litbook

Проза


Бессмертие таланта0

 

                                                                       Бывает так, что пламенная душа, вырвавшись из физической оболочки, казалось бы навечно, - вдруг, через много столетий, просыпается в другом обличье. И начинается не менее яркое горение. Душа столь же страстно сызнова переживает те же родственные чувства, что и в первой жизни, словно получив их по наследству. Историю одной души в двух разделённых столетиями эпохах, совершенно правдивую, я попытаюсь вам поведать.

Жил-был во второй половине XV века Поэт. История не сохранила потомкам ни его имени, ни ранней биографии. Да и поздняя весьма отрывочна. Известно лишь, что в то благословенное Аллахом время при дворе ширваншахов Дербенди, что удобно приютился на берегах Каспийского моря, вдруг засверкала поэтическая звезда, и дивные лучи осветили небольшое государство.

Роняя розы, рубиновые слёзы,

А может быть благоухающую кровь.

Венцом томленья, цветов печали

Не соберут их чаши вновь.

         За словом слово свежо и ново

         Роняю в мавзолей стихов.

         Упавших песен уж не поднимет сердце

         Как не вернёт вчерашних снов.

             (Все стихи в переводе Т.А. Шумовского)

В описываемое время царствовал в Ширване шах Фарух Йасар. Страна расширялась и процветала. Прежний шах перевёл столицу султаната из Шемахи в Баку, быстро растущий город на перекрёстке морских и сухопутных торговых дорог. Новая столица обустраивалась дворцами и мечетями. Её опоясывали высокие стены в три ряда, между которыми тянулись глубокие рвы, соединённые с морем. В цитадели теснились дома вельмож. Над ними возвышался огромный дворец шахиншахов.

Когда спадала дневная жара, во дворце устраивались шумные диваны. Ценил Фарух Йасар философию и науку, не отказывая и в удовольствии услаждать взгляд и слух танцами рабынь, звучными пышными элегиями и газелями соревнующихся поэтов и предсказаниями астрологов, восхваляющих процветание страны и мудрость правителя. Но вскоре диван молодого султана тускнеет. Умирает любимый придворный поэт престарелый Бадр Ширвани, а вскоре смерть настигает и звезду дивана, философа и астронома Саида Иахья.

Вот тут и приводит ко двору шаха его брат эмир Манучихр малоизвестного поэта, представляя как Атааллаха Аррани, родом из маленького степного городка Аррана на берегах Куры. Горькое, голодное, безрадостное детство в большой семье, как вспоминает впоследствии поэт. Оно внезапно окончилось, когда его взял в Шемаху после смерти родителей бездетный родственник, писец из канцелярии местного правителя. Вероятно, там Атааллах окончил медресе, и там же проявился поэтический дар, привлекший к нему внимание брата шахиншаха. Вероятно и то, судя по стихам, что новые родители поэта были людьми образованными, воспитавшими сына в идеалах добра и справедливости.

Молодость и надежды бурлят в крови поэта. Не сдерживаемая смелость иронических строк привлекает к нему друзей из круга золотой молодёжи, окружающих трон. Блистательный, острый и язвительный язык Атааллаха быстро возносит его в ближнее окружение молодого султана, любящего потешаться над вельможами, которых высмеивает поэт. Но это же становится и причиной возникновения врагов. Пока тайных, плодящих слухи о развратности поэта, его безбожии. Вскоре собрание факихов, мусульманских законоведов, грозно предупреждает поэта о недозволенности его мыслей, и лишь благосклонность шаха пока спасает Атааллаха.

Он приобретает славу поэта застольных радостей и любовной  лирики. Прославляет ощущения случайной любви, призывает ловить минуты счастья, не омрачать дни мыслями о загробной жизни.

Когда двоих сближаются уста, 

Плетут венок у алой розы рта

Вино и мёд, желанье и покорность,

Огонь и вихрь, порыв и красота.

 

С темницы дня упал замок,

Струится золотом восток.

На розовой груди рассвета

Трепещет огненный сосок. 

 

Тревожным сном близка гроза.                       

Ночных цветов полны глаза.                          

И на ресницах спящей розы                            

Благоуханная слеза.       

                                 

Целуй! Пока пылаешь вся дрожа.                 

Целуй! Пока твоя любовь свежа.                   

Целуй! Пусть нам завидует монашка           

И постаревший в юности ханжа.                  

 

И молитвы и вино

Мне наскучили давно.

Без любви нам в жизни холодно

И пустынно и темно.

 

О любви не говори,                

Слов ненужных не дари.       

О любви мне скажет тело     

Цвета утренней зари.           

 

К ноздрям зенита раб-восток

Вздымает солнечный цветок.

Всю глубину и синь зенита

Творец для глаз твоих совлёк.

 

Ты склонила на стол сеновалы янтарных волос    

Наступили раздумья и мрак, и мерцание рос.        

Предзакатное небо на синюю скатерть залива      

Уронило шафран и тяжелое золото кос.                 

 

Ты вся горишь от ласк еретика.

Так вот где ключ от твоего замка!

Ты сбрось одежды, чтоб не запылали

На жарких бёдрах легкие шелка.

 

Вот гроздь и девушка - в них кровь              

Одна и та же - ты не прекословь.                 

Один и тот же хмель нам сыплют, зрея,      

И гроздь - в вино, и девушка - в любовь.     

 

Хмельные губы светятся вином

Или вино пылает их огнём?

Или восход их разрумянил жарко?

Или отсвет кипенья роз на нём.

 

Сонмы звёзд - какая им цена:     

Это жемчуга морского дна?        

Или это угли из жаровни             

Невзначай рассыпала луна.          

 

До последнего вздоха - расцветая, живи!

До последнего взгляда - наслажденья лови!

Этот узкий бокал торопящейся жизни

Переполни искрящимся светом любви.

 

Поэт чрезвычайно любопытен. Путешествует по Ширвану, знакомится с купцами из Персии, Трапезунда, Кафы, таинственной Индии, увлечённо интересуясь образом жизни и религией далёких стран. Узнаёт о богооткровенных текстах Веды, о жизни Будды Гаутамы, о брахманах, кшатриях.

Знакомится и с парсийскими купцами, поклонниками Заратуштры. Их много в Ширване. Парсийские жрецы, проповедующие Веру в очищение мира, в обязательное становление человека в добре, особо интересуют Атааллаха. Часто общается с верховным жрецом парсов Мир Сайидом и в долгих беседах узнаёт об истоках веры, возникшей тысячелетием ранее на берегах северных рек Итиля и Камы среди неведомых праславян. Кто они, эти северные исполины? - размышляет поэт.

И тут судьба сводит Атааллаха с потомками праславян, появившихся в это время в Баку.

“Глубокомысленный, дальновидный и осторожный политик” Иван III, нащупывая на юге союзников против Золотой Орды и богатых торговых партнёров, посылает ко двору Фаруха Йасара посольство во главе с думным дьяком Василием Паниным с богатыми дарами.

В числе посольских и купец из Твери Афанасий Никитин. Ловкий и грамотный коммерсант, до того нередко посещавший генуэзскую Кафу, знающий языки и успех в коммерции. Его роль в посольстве официально экономическая, но позволительно предположить, что более разведывательная. Узнать о путях-дорогах в Персию, познакомиться с богатыми и влиятельными купцами, проведать их интересы и возможности, заинтересовать торговлей с Московией.

Будучи принятым при дворе шахиншаха Афанасий несомненно знакомится с весьма осведомлённым придворным поэтом. Афанасий старается заполучить достоверные сведения о тесноте дипломатических связей, о переговорах Ширвана с татарами Орды, османами и Персией. Ну а поэт... Его толкает, конечно, любопытство и жажда познаний о неведомой и невероятно далёкой стране славян, процветающей где-то на прародине парсов.

Позволительно предположить, что они сдружились, будучи молодыми, жизнерадостными, удачливыми людьми. Возможно предположить, что душа поэта обращается именно к Афанасию в словах:

Но может быть мой донесётся голос

К другим векам. И новый муж стиха

Вспоит своих поэм упругий колос

Живой водою моего стиха.

Афанасий лёгок на язык, умеет живо говорить, перемежая шутками и прибаутками рассказ, поражая богатое, легко проницаемое, доверчивое воображение поэта, заряжая бесхитростную душу неистовыми славянскими генами.

- Пушистые снега на долгие месяцы ковром покрывают огромные пространства, - живописал  купец поэту. - Проехать можно только в санях, запряженных тройкой резвых коней. Едешь день, другой, пятый среди безлюдной бело-зелёной равнины или вдоль русла реки, обрамлённой безмолвной, бесконечной, дремучей тайгой. В тишине слышен скрип деревьев и таинственные посвисты. - Здесь купец выкатывал от испуга глаза, прикрывая ладонями рук. - Это сказочный леший бродит в лесу и попискивает, почёсывая шкуру о стволы. Вдруг выскочит ошалевший заяц, которого вспугнула татарская Баба-Яга, взлетая на ужин к соседке. Со сна мечется заяц меж кустов, затем кубарем скатывается к реке и замирает в торосах довольный, что не попал на ужин. - Атааллах, не зная верить  или не верить, но видя сквозь пальцы смеющиеся глаза купца, закатывается от громкого детского смеха.

Время их знакомства совпадает с самым счастливым и безоблачным периодом жизни поэта. Он влюбляется неистово и глубоко.

Царствуй ночь! Не надо дней. 

Мне во тьме всего светлей:

Мне в глазах Илен сияет

Солнце юности моей.

 

В твои слова и мысли, в ум и тело,             

В глаза и губы, негу тайных лон,                 

Во всё твоё ревниво, гордо, смело                

Сегодня я, пылающий, влюблён.                    

 

В синих глазах и отлив и прибой,

Моря и неба простор голубой.

Доброе утро. Светлое утро.

Пусть и под вечер будет с тобой.

 

Вошла в меня больным цветком,            

Душистым разрослась венком,               

И навсегда во мне раскрылась                 

Благоуханным цветником.                      

 

Тебя я увидел - и вновь                                       

Проснувшейся страстью взволнована кровь,   

И снова несу в растревоженном сердце            

Надежды и муки, печаль и любовь.     

 

Женщина, её звали Илен, вероятно из гарема знатного сановника, вероятно грамотный, мыслящий человек, остро ощущающий невыносимость своего положения. Она ищет выход.

И находит, полюбив Поэта, открыв ему сердце. Тайные встречи, горечь расставаний, предчувствие беды обостряют чувственность “царедворца-невольника”. Страсть достигает немыслимой высоты, когда приходит известие о смерти Илен. И льётся безмерная печаль, а затем каскадом - злые гражданские, философские стихи. Поэт их прячет, но в минуты бесед с друзьями, опьянённый вином и любовью, выплёскивает наружу.

Не умерла возлюбленная, нет.

Она вбежала в дом сестёр комет

И в звёздный час, как ранее, струится

Из глаз её меня пленивший свет.

 

Я хожу и твержу - умерла, умерла, умерла.                     

Ибо розу-тебя бестелесная тень сорвала.                         

И рассвета роса не умчалась к полдневному солнцу,      

А с твоих лепестков, как слезинка с ресницы, стекла.     

 

Она с улыбкой ясной вступила в мир теней,        

Как будто гомон жизни навек остался с ней.       

Она уснула тихо в руках любви и веры,                

А мы их растеряли и плачем перед ней.    

 

А слухи ползут, собираясь в чёрные клубки жалящих змей, и всё чаще кусают уши “доброго” шаха. Он безбожник, он высмеивает власть шаха, попирает законы шариата, проникает в гаремы и, о ужас, разглашает тайны двора в беседах с иноверцами, посланниками царя Ивана III. Он враг трона, призывает народ к непослушанию, к свержению Аллахом предначертанного порядка.

Помесь волка и овцы,

Наглецы и подлецы, 

Над одними, под другими

Научите жить, отцы.

 

Мулла зовёт на добрые дела…                      

Не говори. что он глупей осла,                     

Расчётлив он, живёт как первый грешник,  

А вступит в рай - на то он и мулла.               

 

Ревнители покоя Шемахи

Давно мне казнь пророчат за грехи.

Но что мне смерть, когда как птицы рвутся

Из сердца в вечность новые стихи.

 

Нас пастыри наши пасут, как овец.          

Не ждёт ли покорных овечий конец?       

Дурак рукоплещет, а умный трепещет:   

Опасно, когда рукоплещет глупец.          

 

Телохранителей у шаха не перечесть.

И не одна в Ширване плаха у шаха есть.

Кто не согласен, тот опасен. О жалкий шах!

Не от закона, а от страха родится месть.

 

Шах и его рабы не знают сна:          

Лжи и крови измерена цена.             

Уж не народа - друг друга боятся!   

Умри держава! Ты обречена.           

 

Терпение грозного Фаруха Йасара лопается, поэта хватают и после впечатляющего гражданского суда на базарной площади, где сжигают свитки стихов, бросают в казематы тюрьмы. Посольство Василия Панина спешно покидает Баку, а следы Афанасия Никитина теряются в Мазендеране (Персия), куда он успевает отплыть на торговом корабле под видом парсийского купца. Его дальнейшая судьба общеизвестна. Скитания по Персии, Индии и возвращение усталым и больным домой. Он умирает под Смоленском, чуть-чуть не дойдя до берегов родной Волги.

Судьба Поэта более безрадостна. Долгие годы одиночества в азиатской тюрьме, глубоком колодце, освещаемом солнцем на час-другой, для честолюбивого поэта, привыкшего к славе, познавшего свой дар, не могли истребить потребность творить. Память талантливого человека постоянно рождает мысли (в данном случае стихи) и навечно заносит в клеточки души. Они не умрут, и даже через столетия, волею Творца, передадутся душе другого человека. И тот повторно переживёт те же события - взлёты и падения, славу и унижения. Но всё же сумеет расшифровать код клеточек и передать мысли-стихи своему и последующим поколениям. 

В темнице Атааллах запоминает всё новые и новые стихи. Естественно другие - гражданские, философские, заполненные надеждой увидеть светлый и добрый мир, пронизанные Любовью к единственной Женщине, незабвенной Илен. И надежда однажды осуществляется. Шах вспоминает через долгие годы Поэта и отпускает паломником в Мекку к священной Каабе.

Страх перед смертью - преходящий страх.

Земля всосёт и перемелет в прах

И светлый мозг, впитавший мудрость мира,

И тяжкий вздох, застывший на устах.

 

Поэмы Аррани, ты видишь, точно реки.         

У каждой свой исток, свой путь и берега,        

Их свежесть у людей приподнимает веки,       

В них сердце отмывают - и  навеки                   

Становится сердцам свобода дорога.

 

Да, будет день и час настанет,

Когда огнём моим горя,

Последний раб с мечом восстанет

На всё поправшего царя!

И если в слове ярость жала

Всегда останется жива,

Разящей тяжестью металла

Ворвутся в мир мои слова!

 

Тускнеет блеск ума, охладевает пыл.              

Я выжег сам себя, я выбился из сил.               

Устал я, изнемог и безразлично мне               

Всё сущее на той и этой стороне.                    

Я делал всё, что мог. Я делал свыше сил.       

Я кровь свою в свои стихи вмесил,                  

Натягивал себя упруже тетивы…                     

Я сделал всё, что мог. Но что хотел - увы!      

 

Через несколько лет скитаний по святым местам поэт возвращается в родную Шемаху. Возвращается через Трапезунд и Грузию. И там, в Грузии, судьба сводит его с... Афанасием Никитиным. Это, конечно, лишь гипотеза. Но ровно тем же путём и примерно в те же годы (точных сведений нет) возвращается в Московию и славянин. На последних, размытых и сильно обтрёпанных страницах его дневника  есть слова, что на пути из Трапезунда в Кафу (Крым) разыгралась страшная буря и корабль прибивает к берегам Имеретии (Поти), где происходит невероятная встреча… С кем? Тут запись обрывается.

Достоверно известно, что Атааллах Аррани достигает Шемахи, где вскоре и умирает. Приблизительно в 1480 году. Друзья, стараясь сохранить память о гениальном поэте, тайно, боясь шахского возмездия, собирают и переписывают его стихи (те, что сохранились) и закладывают, вместе со стопкой древних коранических псалмов, в гробницу-мавзолей почитателя поэта, умершего в эти же дни великого учёного и знатока Корана, ставшего впоследствии святым - Элламе Мухаммед Салеха Эль-Мудариса.

Проходит почти 450 лет. Мавзолей мирно почивает под палящим солнцем на окраине Шемахи. Наступает Великое Смутное время в Российской империи. Волны политических раздоров и религиозных смут достигают берегов Азербайджана и пытаются снести всё старозаветное, в том числе и мавзолей Элламе Мухаммеда. Им это удаётся.

Но проходит короткое время, волны стихают и на фундаменте мавзолея благодарные люди возводят здание мечети, Эльшан-мечети, а сама гробница святого поднимается из полуподвального помещения наверх. Первое время за ней ухаживают, но советская власть старается всячески приглушить религиозное рвение верующих, и мечеть, а следовательно и гробница святого, вновь вступают в полосу забвения… Теперь уже короткого забвения.

Мировая война, родившая Великую Смуту, всколыхнула многочисленные народы российской империи. Спасаясь от бед, помчались они в разные стороны в поисках укромных, тихих и сытных уголков. Вот так в 1916 году попадает в сонную провинциальную Шемаху, окруженную поясом кладбищ, семья небогатого банковского служащего, дворянина, католика, поляка Адама Шумовского, ранее жившего многие десятилетия в Житомире Волынской губернии. В семье растут три сына. Младшему, Тадеушу, три года. В Шемахе он поступает в советскую школу, где большинство учителей мусульмане, вынужденно скрывающие и древнюю историю родного края и свою Веру.

Я не мистик. Половину жизни профессионально прошагал по лесам, полям и горам России и прилегающих стран. Лишь к поздним зрелым годам с трудом вместил в сознание понятие души и реинкарнации. Потому что нередко видел (читал) отчаянные факты, необъяснимые наукой и логикой. Один из них тот, о котором пишу. Ну ничем иным, кроме как реинкарнацией души арабского поэта, нельзя объяснить факт приезда Шумовских именно в Шемаху и жадное, острое любопытство, буквально необъяснимую тягу (по его собственным словам) мальчика-католика-славянина именно к мусульманскому Востоку.

И ещё. С раннего детства проявившуюся предрасположенность Тадеуша к поэзии, к красоте Природы. Да, волею Творца клеточки души Атааллаха Аррани, переполненные напряженным трагизмом жизненного пути, попадают в физическую оболочку Тадеуша Шумовского. Через почти 500 лет. Для Творца - это миг. И вот, Его пожеланием и тайными молитвами почитателей Прекрасного душа Аррани восстала из забвения.

Жадное любопытство Тадеуша почувствовали учителя и, вероятно, немало удивившись, стали всячески потворствовать мальчику, рассказывая, снабжая книгами и обучая древнему языку. А ещё в банке, где работал отец Тадеуша, служил с царских времён некий Али Наджафов или, как ласково все называли, Али-даи (дядя Али), хранивший в памяти всю историю древнего города. Он прикипел к мальчику чуть ли не с пелёнок,  и его рассказы постоянно побуждали интерес Тадеуша к походам с другом Халилом по сокровенным местам старого города.

Случилась трагедия, когда Тадеуш заканчивал школу. Внезапно умирает отец, и жизнь сразу становится трудной. Старшие братья покидают Шемаху, уезжая в столицы России учиться. Самый младший поступает в Бакинский техникум, не оставляя мечты об арабистике. Они в конце концов заставляют его бросить техникум и в 1931 году податься в Ленинградский институт живых восточных языков, а затем перевестись через год в Историко-лингвистический институт. И вот здесь душа Аррани, наконец, полностью овладевает сознанием поляка, и теперь уж не оставит его до конца жизни.

Она и заставляет студента четвёртого курса внезапно приехать жарким летом в Шемаху. Именно душа Аррани принуждает. Ведь двумя годами ранее умерла мама, одиноко жившая в Шемахе, и на похороны Тадеуш не приехал, а сейчас, на летние каникулы, мысли вдруг понесли его в Шемаху, где уже не было ни родных ни близких. Он бродит по улицам, посещает школу, банк, дом, где жила семья, но ноги несут на старое мусульманское кладбище, к старой мечети.

Там и происходит “встреча” Атааллаха Аррани и Тадеуша Шумовского. У саркофага святого Элламе Мухаммеда. КТО-ТО к приходу Тадеуша вытащил из гробницы свитки стихов (это уж точно мистика), бережно перевязанные лентой крест-накрест, и подложил в нишу стены возле гроба, а над ними зажёг “трепетный свет лампы” (это слова Шумовского), чтобы вошедший увидел свитки. Сердце Тадеуша учащённо бьётся. Мысли, восторженные и тревожные, настолько овладели душой студента, что по приезде в Ленинград он уже ни о чём не может думать - лишь о переводе стихов на русский язык.

За полтора года напряженного труда студент-выпускник труднейшего арабского факультета  переводит большую часть дивана ставшего ему родным ширванского поэта. Радость захлестнула теперь уже учёного-арабиста. Он подарит миру забытое имя гениального Аррани. Восторженное честолюбие заставляет метаться по литературным собраниям, дискуссионным клубам и просто квартирным застольям товарищей в северной столице, декламируя любовные, но более обличительные газели Атааллаха, забывая об осторожности. Как и Аррани столетиями ранее.

Дальше случилось то, что произошло с Атааллахом Аррани и, естественно, не могло не случиться с Тадеушем Шумовским, вобравшим его душу. За четыре с половиной столетия ничего не поменялось в деятельности диктаторов. Удержать власть можно только жестокостью и кровью. Зимой 1938 года Шумовского и его друзей, в том числе и его друга Льва Гумилёва, хватают чекисты, приписывая им руководство молодёжным крылом мифической партии прогрессистов, и на долгие 18 лет (с небольшим перерывом) концентрационные лагеря памятной миллионам советских людей ледяной Воркуты становятся чёрным домом для восторженного юноши.

Но не только это поражает граждан моего и последующих российских поколений. Мы свыклись с этим явлением. Поражает судьба стихов ширванского поэта. При обыске энергичные чекисты не обратили внимания на тетрадки, исписанные красивой арабской вязью, и листы с переводами стихов. Они долго пылились в одинокой комнате университетского общежития, а когда пришла страшная блокада Ленинграда, были благополучно сожжены в печке-буржуйке страдающими от холода соседями.

Вот тогда и пришло время и место подвига. Время было длинное (18 лет), а место - уж куда “спокойнее и однообразнее”. Узкая койка в длинном бараке. Двенадцатичасовой рабочий день на сверхголодном послевоенном склизком пайке, когда отваливаются руки и ноги. И ни листочка бумаги, и ни карандашика. Но были стихи. За годы неволи ему довелось увидеть и пережить столь много своих и чужих бед, что они вгрызлись в душу арабиста и намертво впечатались в память. Лишь десятилетиями позже (в 1998 году) эти строки увидели свет. Тогда был издан сборник стихов “Озарение”. Вот некоторые из них.                                         

Не на южном - на завьюженном                          

На острожном берегу                                           

В горле узком и простуженном                           

Песни солнцу берегу.                                            

Я сложил их по кирпичикам                                

Из рассыпавшихся дней                                       

И по их не детским личикам                               

Вьётся тень судьбы моей.                                    

Что их ждёт, когда исторгну я                            

Из груди последний вздох?                                 

Час придёт и смертно вздрогну я,                     

Жизней нет ни двух ни трёх.                             

Друг, с которым не лукавил я,                           

Не придти мне в мир опять.                                

Сохрани же, что оставил я,                                 

То, что я успел сказать.                                       

Мчатся миги быстротечные.

Ветер жизни свеж и крут.

Пусть уйду я в дали вечные,

Песни солнцу пусть живут.

 

Их ты жребию печальному                              

Не отдай, а сбереги,

С ними, друг, к порогу дальнему

Без оглядки убеги.

Над морями да над сушами,

Средь пустынь и спелых нив,

Меж томящимися душами

Пусть мой голос будет жив.

Будь, заря, ему предвестницей!                     

Он со светом вечно слит,

В ком-то встанет к солнцу лестницей,

Чьё-то сердце исцелит.

Потому-то на завьюженном

Берегу я выжить мог,

В горле узком и простуженном

Песни солнцу я сберёг.

***

Поэзия в пристойном царстве - вывих.

Вельможам надлежит распорядиться так:

Поэтов расселить среди шутов спесивых,

Заносчивых глупцов и забияк.

Уж эти-то нагрянут целым светом,

В живом уме всё, что найдут, губя.

Тогда лишь тот останется поэтом, 

Кто любит музу больше, чем себя.

***

Пускай октябрь. Но есть закон нетленный,

Особенность, что жизнью нам дана.

Пока ты нем - ты павший лист осенний,

                Когда творишь - в тебе живёт весна.

***

У ослеплённых жадностью и страхом,

У тех, кто в смрадной лести били лбы,

Перед глядевшим в очи грозным крахом

Во все года хватало похвальбы.

Зато теперь, трезвея понемногу,

Мы чувствуем - тяжеловат венец...                                                                               И думаем - куда поставить ногу, 

С чего начать, чтоб не пришел конец.

  ***

               Со взором горящим, со смехом холодным          

Я слушаю речь своего палача:                               

“Да разве я сам? Комиссаром народным              

Приказано было. Рубили с плеча”.                       

Он ехал на зов, не колеблясь нимало,                   

Исполнить любое веленье готов.                         

И совесть покорно ему позволяла                         

Мужей убивать и насиловать вдов.                      

“Не я же придумал...” Искрошены зубы,

Потухли глаза и желта седина.                                

Он трусит. Сомкни же бескровные губы.              

Дожевывай дёснами жизнь, старина.                     

***

Ах, этот ум, начало бед и бед!

Порядка бич! Отравленное жало!

Он век спешит оставить в каждом след

Сомнения! Во чтобы то ни стало.

Упрямый спорщик. Лихо и чума!

Всем подданным велел бы я указом

Произвести прививку от ума,

Чтоб истребить его навек и разом.

***

Не у лавчонок суетного торга,                                             

Не у святыни гордого столпа.                                           

У серого приземистого морга                                            

Молчащих женщин тёмная толпа.                                    

За старой дверью, ноюще скрипящей,

И узники, и узницы тюрьмы,                                             

Невдалеке за насыпью стоящей,                            Погружены в объятья вечной тьмы.                                  

Исхлестаны рабовладельца плёткой,

Оболганы, поруганы - они

За ржавой многоверстною решёткой

Окончили страдальческие дни.

Теперь вдова, пятерку всунув страже,                           

Идёт к тому и этому концу,                                           

Ища средь мёртвых, успевая даже,                       Найдя, припасть к недвижному лицу.                           

“Давай кончай - кричит у двери стражник -  

Домой вернёшься, там и порыдай!                                

Что мешкаешь! Тебе, чай, тут не праздник!                  

Вон очередь, гляди! Освобождай!”                                

Постепенно и закономерно пытливый мозг учёного, полностью вместивший ужасы лагерной жизни, всё чаще обращается к поэзии Аррани. Иначе и не могло быть. Ведь истоки души Тадеуша - мятущаяся душа ширванского поэта. И он начинает по памяти восстанавливать переводы из Аррани. И с радостью убеждается, что память без каких-то бы ни было усилий сохранила стихотворные строки. Она же, память, даже позволила себе роскошь в лагерных условиях - чистку строк в “сомнительных юношеских переводах, медлительно отбирая в сокровищнице русского языка подлинные самоцветы”.

Эта работа шла и после освобождения в 1956 году. Лишь в 1975 году часть поэзии Атааллаха Аррани увидела свет в известной книге Т. Шумовского “У моря Арабистики” , а весь поэтический сборник “Лепестки золотой розы” Атааллаха Аррани нашел читателя в России, а затем и в мире в 1990 году, когда вышел отдельной книжкой в Баку. Через 4,5 столетия.

Тадеуш (Теодор) Шумовский прожил очень долгую и очень плодотворную жизнь, став академиком и ведущим арабистом страны. Не дожив всего двух месяцев до столетия, душа Тадеуша Аррани вновь воспарила к солнцу до следующей реинкарнации. Уже на склоне лет он признается: “...я верую, что создан Верховным Творящим Началом, и называйте его, как хотите…”

Душа Тадеуша Аррани (Шумовского) обязательно вернётся. Такие души, тревожащие честь и совесть людей, крайне необходимы.

Леонид Рохлин (1937, Москва). Геологический институт, экспедиции, наука, диссертации. 5 лет работы в  Монголии. С началом капитализма в России – успешный бизнесмен. С 1996 г. – в Сан-Франциско. Работал педагогом в   русскоязычных школах. Автор многих публикаций и нескольких книг.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
  • 1. Пубертат +1
    Татьяна Шереметева
    Слово\Word, №96
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1007 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru