litbook

Политика


Университетский Кампус0

"… будут великие войны и революции, и будет затем во всем мире многомиллионное стадо овец, и будет его стричь какой-нибудь единый пастырь, а овцы будут все блеять одинаково, и будет свобода в общей глупости, и равенство в общем невежестве – кончится искусство, кончится литература, и никому не будет дозволяться писать хорошо, но каждому будет разрешено писать еще глупее, чем другие, – называться же все это будет каким-нибудь ученым словом вроде коммунизма".

М. Алданов, Повесть о смерти

    

Ариэльский Университет – самый юный в Израиле. Нам отроду четверть века. Но у нас элегантный, ухоженный кампус. Генеральный директор, выказывая отменный вкус и знание дела, органично вписал в желтые самарийские скалы цветы и зелень. На входе в кампус вас многозначительно встречает сад камней. Уютно, чисто, сытно. Трудно себе представить, что заветное желание соседей из соседней арабской деревни – всю эту красоту взорвать, да вперемешку с ее обитателями.

Я много езжу, и пришел к выводу, что университетские кампусы – может быть, лучшее из созданий западной культуры. Отнюдь не перворазрядные университеты гордятся своими городками. Уж вовсе провинциальный университет в штате Maine расположился вокруг очаровательной речушки Stillwater, и при желании, из одного корпуса в другой можно перебраться на лодке. Из близлежащего леса в кампус захаживают мишки. В Квебекском университете сделаны запруды для бобров, и можно полюбоваться трудолюбием академических грызунов. Я подолгу и с наслаждением созерцал их небритые, озабоченные мордочки.

По чисто выметенным дорожкам шествуют любезные, одухотворенные и утонченные профессора и доценты, на лужайках кучкуется бунтарская, оголенная (все в рамках дозволенного) молодежь. Все, включая обслугу, приветливы, доброжелательны и милы. Профессора часто и живут неподалеку от кампуса, и бодренько едут на работу на велосипедах. А я вот и пешочком хаживаю. Рай земной, да и только.

***

Из райских кущей университетских кампусов вываливается в мир почти все хорошее и дурное, и уж во всяком случае, все новое, восхитительное и проклинаемое, чем живет человечество, включая компьютер на котором я набираю этот текст. Пища, одежда, лекарства все приходит оттуда. Университеты взяли на себя роль средневековых монастырей, задававших тон и градус духовной жизни. С монастырских времен изменилось многое, неизменным осталось одно: бесконечная пропасть, разделяющая насельников кампусов и остальной мир. В последние годы, благодаря смартфонам, пропасть, очевидно, углубляется: простой человек определенно разучился писать и говорить. Его речь, все более сводится к базисному комплекту людоедских слов-паразитов. Я недавно попросил студентку-первокурсницу выразить незатейливую мыслишку одним предложением, не содержащим "как бы". Бедняга набычилась, побагровела, разрыдалась и выбежала из аудитории. Не смогла.

А за этой пропастью миллиарды злобных, колючих глаз, ненавидящих и презирающих книгочеев. Кампус и монастырь не только впитывают ученых, но и прикрывают от злобы мира. И стены кампусов, куда как ненадежны. За этими стенами прячется не только знание мира, но и власть над миром. Как и всякая власть, профессора убеждены в том, что простой народ их обожает. Ведь они, профессора, дали людям хлеб, зрелища и лекарства. Как и всякая власть, профессора не подозревают о том, что народ их основательно и цельно ненавидит.

Эта слепота умных людей перед тем, что есть, заслуживает подробного исследования. Казалось бы, ученый должен уважать реальность, а на самом деле, он болен особой, просвещенной и просветительской слепотой. Летом я гостил у приятеля-математика в Техасе. Вечером по телевизору мы смотрели под виски поджог избирательного штаба Трампа интеллигентными, поджарыми, учеными поклонниками Хиллари Клинтон. Покрышки горели и воняли, штаб, вяло отстаиваемый полицией, пылал. Мой приятель – прекрасный тополог, и всесторонне и глубоко образованный человек, хлюпнув губами виски, заметил: "какой все-таки Трамп фашист".

От этой слепоты не излечивают победы на выборах Трампа, Натаниягу, Эрдогана и Путина, олицетворяющие, то, что ненавидят уже в кампусах, а именно: крестьянский здравый смысл, нашептывающий, что однополая семья не есть семья нормальная, что негра не следует именовать афро-американцем, и что он всегда прав, только оттого, что он негр, что исламисты не инакомыслящие, а враги, каннибалы, грезящие мировым господством.

Крестьянский здравый смысл основан на различении "свой"-"чужой", имеющем по-видимому биологическую подкладку. Умение выделять своих и опасаться чужих спасает жизнь в бессчетной выборке случаев. Обитатели кампусов претендуют на то, что они это умение потеряли и мужчину от женщины и негра от белого не отличают. Здесь мы имеем случай "так называемого вранья", ибо "чужих" интеллигенция мордует со вполне оголтелой, кондовой первобытностью. Газетно-интернетная травля Биби и Дональда Дака ничем не отличается от знакомого "мы, как один, доярки и кочегарки, Пастернака не читали, но знаем, что он мерзавец и очернитель". Хотя слово очернитель следовало бы искоренить, черный, это, что же непременно дурной?

Не приведи Б-г, в преподавательской усомниться в том, что все расы равно способны к теоретической физике, среди негров, как-то не оказалось приличных теоретиков. В мешок тебя, чужого, и в воду за такие речи. А вот герой "Скучной Истории", олицетворявший во многих поколениях интеллигентность, был очень недоволен предложением подсадить к нему за стол зулуса. А Антон Павлович вроде бы в интеллигентности разбирался; был вполне квалифицированным по этой части экспертом. Туго бы пришлось сегодня Антон Павловичу с его реакционными воззрениями держиморды.

***

Слепота интеллигенции перед тем, что есть – явление не новое. Совсем недавно профессора обожали товарища Сталина. По сей день носятся с Фиделем и Че Геварой. И горе было тем, кто подобно Оруэллу, Кестлеру и Теллеру пытался рассказать правду о том, что творится в России и на Кубе. Но помимо упорного нежелания видеть действительность, во взаимодействии интеллектуалов с массой появилось и нечто новое. Раньше хорошим тоном было "страдать за несчастный народ" (В. Соловьев умилялся народнической жертвенности: "человек, произошел от обезьяны, поэтому отдадим жизнь за народ"). Ни мужика, ни рабочего, правда, страдальцы не знали, но лишь самые честные, вроде Абрама Гоца, признавались в том, что народа вовсе и не нюхали, и в присутствии пролетариев и землепашцев чувствовали себя неловко. Но за этот самый неведомый народ шли и на каторгу и на виселицу.

Сегодня – не то. Интеллектуалы открыто презирают и ненавидят реднекеров, упорно не верующих в либеральную религию. Классовые битвы сегодня идут не между богатыми и бедными, не между аристократами и плебсом, но между интеллигенцией и народом. В этом удивительный конфликт нашего времени. Князь Андрей, говорит Пьеру, проповедующему стандартный кампусный набор (просвещение, больницы, свобода), следующее: "Ты говоришь школы, … поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, сказал, он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо них, – из его животного состояния и дать ему нравственные потребности. А мне кажется, что единственное возможное счастье – есть счастье животное, а ты его-то хочешь лишить его. Я завидую ему, а ты хочешь его сделать мною, но, не дав ему ни моего ума, ни моих чувств, ни моих средств. А по-моему, труд физический для него есть такая же необходимость, такое же условие его существования, как для тебя и для меня труд умственный. Я ложусь спать в третьем часу, мне приходят мысли, и я не могу заснуть ворочаюсь, не сплю до утра, оттого, что я думаю и не могу не думать, как он не может не пахать, не косить, иначе он пойдет в кабак, или сделается болен".

Далеко же видел Лев Николаевич, но забыл прибавить, что вместе с косой, плугом, счастливой усталостью и следующим из нее покойным сном (сегодня полмира безнадежно глотает снотворное) Пьеры Безуховы отняли у простого человека две безделицы – чувство собственного достоинства и смысл жизни. У меня на глазах вымерли профессии: исчезли токаря, фрезеровщики, шлифовщики. Всех их прикончили станки с ЧПУ. Но чем будут заняты бывшие токаря? Об этом в кампусах забыли подумать. В одном весьма среднем американском романе мне попалась фраза: "Он был наделен спокойным достоинством американского мастерового". Заменить его оказалось нечем. Чем же заменишь человеческое достоинство?

***

На фронтоне кампуса по-прежнему сияют "Свобода, равенство, братство". Но братство из прекрасного нового мира выметено до соринки (в кампусах, кстати, клубится такое махровое интриганство, что куда там двору Ричарда III); а неравенство в мире, вопреки усилиям профессоров-экономистов и премьер-министров-социалистов непрерывно углубляется. В недавнем номере Nature появилась любопытнейшая статья, анализирующая проблему экономического неравенства (его и вообще не просто оценить, измерить – "неравенство"). Так вот, оказывается, что экономическое неравенство меняется циклически с периодом примерно в полвека, совершенно игнорируя старания Пьеров Безуховых. Очень способствуют сглаживанию неравенства войны и эпидемии. Причина проста: они резко понижают ресурс рабочей силы, наемным работникам приходится платить больше. Так что, если равенство – высшая цивилизационная цель, то следует выбирать не социалистов в парламент, а ястребов; они устроят войну, и рабочим придется повысить жалованье. Рецепт, впрочем, сомнительный: войны более вероятны, когда у власти – голуби, соседи в этот момент полагают, что самое время перераспределить неправедно нажитое кампусниками богатство.

Так что с равенством и братством дело обстоит худо. Что касается свободы, то темный еврейский народ, например, упорно предпочитает свободу зажигать субботние свечи, свободе осеменять все, что движется и теплое. И никак не склоняет жесткую выю перед тупостью ортодоксальной политкорректности, свободно выбирая комментарии раввинов к недельной главе Торы.

***

Обитатели кампуса народной жизни не понимают совершенно. Главное, чего они себе и представить не могут: глубины неинтересности, скуки современной жизни. Жизнь ученого – увлекательна и захватывающа. Счастливец, открывший эффект, поставивший задачу, обобщивший теорию, знает, что по остроте ощущений, по выбросу адреналина, научное творчество, мало с чем сопоставимо.

Жизнь тюкающего до одури по клавишам тестера программ, и продавца магазина готовой одежды – необоримо тосклива и рутинна. С пошлостью повседневности и рутины справляется только вера. Верующий легко смиряется с заурядностью собственной и жизни вообще. Но вера – главный враг левых профессоров. Она ведь устроена не по их, профессорскому разуму. Б-г наделил интеллигенцию многими добродетелями, напрочь лишив одной, – смирения. Мысль о том, что мир устроен не по доцентскому разумению оказывается нестерпимой.

Но мир ведь можно и должно подправить, не так ли? Левизна интеллектуалов – органична, ибо революции – интересны. Бунюэль, говорил, что революция для него – цепь интересных событий. То, что эта цепь интересных событий разрешается Зазубринской "Щепкой" и антропофагией, – вторично. Главное, чтоб дух захватывало.

Союз левой интеллигенции с люмпенами и бандитами, охлосом удивителен лишь на первый, весьма поверхностный взгляд. Уже Маркузе сообразил, что по мере вымирания квалифицированного мастерового, единственным союзником левых в деле обустройства интересной жизни, остаются деклассированные нахлебники, паразиты, чернь.

***

Доценты и профессора ненавидят рынок и рыночную экономику, в точности оттого, отчего и ненавидят верующих. Рынок – великолепно случаен, неразумен, иррационален. Его герои – божьи избранники, удачники, счастливцы. Его не упорядочить, а этого кампусный разум перенести не может.

***

Марк Алданов писал, что никакой диктатор не может длительное время править против воли народа. Опытный и талантливый людоед, вроде Наполеона, решает задачу: "чего они хотят", имея в виду народ. А вот не считаться с желаниями интеллигенции, диктатору легко и просто. Но так было во времена Наполеона и Алданова. Наука, проникнув во все щели современного общества, из аристократического хобби превратилась в массовую профессию. А ученые из кучки талантливых одиночек-чудаков, забывающих в самых неподходящих местах зонтики, и рассеянных, вплоть до вечно расстегнутой ширинки, – в толпу научных сотрудников; пошел процесс, столь беспощадно и точно описанный и осмеянный Абрамом Фетом в "Пифагоре и Обезьяне". И блеют овцы в этом ученом стаде добровольно, дружно, слепо, политкорректно и единообразно; на зависть армейским фельдфебелям, не без крови и пота выбивающих подобные результаты из рядовых.

Университет по самому своему имени должен заниматься универсальным знанием. Но универсального знания вы не найдете в кампусе со свечами. Специализация науки такова, что если и заговоришь в преподавательской о мировоззренческом, философском, на тебя глядят, как на полоумного. А на месте религии, философии выросла одна политкорректность.

Университет, вроде бы, обязан пестовать и нестандартное мышление, косой взгляд на мир. На самом деле, этого нет и в помине. Мы выпускаем в мир миллионы штампованных полу-образованцев, совершенно беспомощных за пределами своей профессии, и вполне доверяющих воркованию теле- и газетных гуру. Профессоров и студентов – миллионы, и они сила; за свободу интересной жизни стоять будут насмерть. Народ против них. Раньше простой человек ненавидел умников за то, что те прочитали много книг, а теперь еще и за то, что они власть.

 

Оригинал: http://www.berkovich-zametki.com/2017/Zametki/Nomer1/Bormashenko1.php

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1013 автора
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru