litbook

Издательство «ЭИ "Аэлита"»


Хромосома Христа (книга первая)0

Первая книга пенталогии Владимира Колотенко.

 

ХРОМОСОМА ХРИСТА
ИЛИ 
ЭЛИКСИР БЕССМЕРТИЯ

Светлой памяти Георгия Чуича

всякая книга, коль скоро она не посвящена предотвращению войны, созданию лучшего общества, бессмысленна, праздна, безответственна, скучна, неуместна…
Макс Фриш

Се творю всё новое.
Откровение 21,5
Всё мерзостно, что вижу я вокруг
Вильям Шекспир
В том, что когда-нибудь мы станем жить как Христос, у меня нет ни малейших сомнений.
Генри Миллер
Плоха та книга, за которую могут не убить.
Из разговора
THE NAMES HAVE BEEN CHANGED TO PROTECT THE GUILTY.
(Все имена и названия изменены, чтобы укрыть виновных – англ.)


Стихи Тинн.


КНИГА ПЕРВАЯ. ПРИКОВАННЫЕ К ТЕНИ
То, что содержат и предлагают эти страницы, 
есть практическая позиция или точнее, 
воспитание зрения. Не будем спорить, хорошо?
Лучше встаньте рядом со мной и смотрите.
Тейяр де Шарден
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 
Мы все здесь чужие.
(Из разговора)
РАДОСТИ МУК
Глава 1
– Макс, голос! – ору я.
– Уав!..
Мой верный рыжий пёс с человеческими глазами и повадками аристократа…
– Пуля, – рассказываю я, – прошла через мягкие ткани…
Если бы мы могли знать тогда, если бы могли только предположить, как всё обернётся… Но как в любом большом деле жертвы неизбежны. Нам тоже не удалось их избежать… Мы так и умерли, не успев…
Я – единственный, кто, судя по всему, уцелел в этой жуткой схватке за совершенство, и единственный, кто знает код кейса, где хранится вся информация о нашей Пирамиде. Вот поэтому-то за мной и ведётся такая охота: прессинг по всему полю. Я им нужен живым, это ясно… Меня радует и то, что они так и не смогли победить наш код. Ещё бы! Это же не какой-то там „Код да Винчи”!
И не смогут!
Пуля прошла через мягкие ткани левой голени, поэтому я отжимаю педаль сцепления пяткой. Попытка шевельнуть пальцами или согнуть ногу в голеностопе вызывает жуткую боль. Зато правой я могу давить на акселератор до самого коврика.
Они стреляют по колёсам: убивать меня нельзя – это ясно, ясно! Им нужна моя голова в полном сознании, только голова, поэтому они и стреляют по колёсам.
А что, вдруг думаю я, что если бы Тина…
А вот и ещё одна очередь. Пули, бешено шипя, дырявят обшивку, дыры насвистывают на ветру, как флейта, в салоне пахнет палёным, но не бензином, не машинным маслом – значит, можно ещё вырваться из этого пекла.
Тина! Придёт же такое в голову! Помню, мы с ней…
Я называю её Ти!..
Мне бы только пересечь черту города, а там, среди узких улочек, насыпанных вдоль и поперёк, я легко оставлю их с носом. В этом небольшом южном городе я с закрытыми глазами найду себе убежище, ибо за годы отшельничества изучил все его уголки. Я знаю каждый выступ на этом асфальте, каждую выемку. Слева – высокая каменная стена, справа – пустырь… Ты – как на ладони!.. Этот крохотный остров любви и мёда не очень-то гостеприимен, хотя здесь и более трёхсот церквей.
Да нет… нет, Тина бы… Мысль о Тине приходит как спасение!
– Тииии… – вдруг ору я и что есть силы жму на педаль! Словно она может меня услышать.
Свежая очередь оставляет косую строчку дырочек на ветровом стекле, справа от меня, вплетая новые звуки в мелодию флейты. Опять промазали! «По колёсам, бейте только по колёсам!» – мысленно наставляю я своих преследователей. Ведь так, чего доброго, можно и в голову угодить. Что тогда? Что вы будете потом делать с моей напрочь простреленной головой?
В боковом зеркале я вижу чёрный мордастый джип с огненными выблесками автоматных очередей. Они бьют не наугад, а тщательно прицеливаясь, поэтому мне нечего опасаться. Но вот, оказывается, бывают и промахи…
Неужто услыхала? Мистика какая-то!
Счастье и в том, что автобан почти пуст, я легко обхожу попутные машины, а редкие встречные, зачуяв витающую вокруг меня опасность, тут же уходят на обочину, уступая левую полосу, словно кланяясь: вы спешите? – пожалуйста.
Вот и мост. Лента речечки (или канала?) залита пожаром вечернего солнца. Я успеваю заметить и вызолоченные купола церквушки, что на том берегу, и красные огоньки телевышки, а в зеркальце заднего вида – обвисшие щёки джипа. На полной скорости я кручу рулевое колесо вправо, так что зад моей бээмвэшки залетает на тротуар. Теперь – побольше газу, а сейчас – налево и снова направо, без тормозов, конечно, сбавив газ, конечно. Свет пока не нужен, фары можно не включать. А что сзади? Пустота. Ещё два-три поворота, две-три арки и, сквозь густой кустарник, – в чащобу сквера. Теперь – только «стоп!»… И снова боль в голени даёт о себе знать. Зато как тихо! Тихо так, что слышно, как сочится из раны кровь. 
Бубенчики. Я готов был поклясться, что услышал звон тинкиных бубенчиков. Её привычка носить бубенцы на щиколотках…
Пальцами правой руки я зачем-то дотягиваюсь до пулевых пробоин на ветровом стекле с причудливым ореолом радиальных трещинок, затем откидываю спинку сидения и несколько секунд лежу без движения, с закрытыми глазами, в полной уверенности, что ушёл от погони. Потом тянусь рукой за аптечкой, чтобы перебинтовать ногу. Врач, я за медицинской помощью не обращаюсь, самостоятельно обрабатываю рану, бинтую ногу, не снимая брюк. Часы показывают 23:32. Это значит, что и сегодня на последний паром я опоздал. Только одному Богу известно, что будет завтра…
Слава Богу, что жив сегодня, думаю я и снова ору:
– Аааааааа… Калакольчики вы мои бубеннн-чики-чики-и-и-и!.. Иииххх…
Затем дотягиваюсь рукой до бутылки Nexus, медленно откупориваю её и, приложившись к горлышку, пью, не отрываясь, пока она не пустеет наполовину. Теперь финики… 
И ещё два-три глотка из бутылки…
Ти, спасибо тебе, славная моя! Одна мысль о тебе помогла мне избежать, я уверен, неминуемой смерти. В чём же всё-таки твоя сила? Сколько лет я пытаюсь разгадать тебя… Сим-сим… Ну, да ладно…Успеется… 
А теперь можно и поспать… Полчаса, не больше. Чтобы прийти в себя. 
Потом я никому об этой истории не рассказываю, лишь иногда, отвечая на вопросы о шраме на левой голени, говорю:
– А, так… ерунда… Мир хотел ухватить меня за лодыжку.
Лене же решаюсь рассказать. Почему только ей, Лене? Так бывает: глянешь в глаза и знаешь – это она, ей можно. 
И это не объясняется – это Она!
Здесь, в Турее, в двух часах езды от Питера, среди корабельных сосен и с аистами за окном на цветочной поляне, особенно хочется рассказывать ей, как я жил все эти трудные годы. Вспоминаются такие подробности, от которых мороз по коже… От смерти уйти нетрудно…
Я тогда едва не погиб.
На щиколотках или на лодыжках? А, не всё ли равно!
– Это было на Мальте, – говорю я, – была ранняя осень, жара стояла адская, как обычно, я уже выехал из предместья Валетты… Горнакова, ты слушаешь меня?
– Да-да, говори, говори, – говорит Лена, – я слушаю… Думаешь, Тина услышала тебя?
– Уверен!..
А сам думаю: в чём уверен?
Вдруг ни с того ни с сего цитирую: 
Вот и кончилось детство как перила у лестницы – вдруг.
Домотканая радуга на сатиновом небе приколота.
Обещаю остаться с тобою, мой ласковый друг,
И в тебя проникаю лучом, полным солнца и золота.
Проникай же, проникай своим колючим лучиком, полным солнца и золота, думаю я, освещай, наполняй, натаптывай меня своим золотом-золотом, россыпями своих золотых умопомрачений…
Прошу я…
И снова прикладываюсь к бутылке.
Жёсткий ритм моих строк разрывает твой замкнутый круг.
Прорываюсь к тебе, отнимая тебя у агоний.
Ты сейчас от меня на дистанции вскинутых рук.
Протяни два крыла. Или две отогретых ладони… 
– Что ты там бубнишь? – спрашивает Лена.
– Ты сейчас от меня на дистанции вскинутых рук…
– Ты опять за своё, – говорит Лена, – да ты, дружок, бредишь…
А Тина-таки расслышала меня, расслышала… Не то бы…
Вот! Вот же в чём моё спасение! Ти, славная ты моя, я же могу дотянуться до тебя рукой!
Дотянуться бы, закрыв глаза, думаю я. Но сперва – выжить!
А детство… Детство, видит Бог, для меня да-а-а-вно уже кончилось…
– Я в порядке…
Ах, эти славные сладкие щиколотки и лодыжки… Ах, эти бубенцы-бубенчики! 
Спасибо вам!
– Макс, голос!..
– Уа-ав!.. 
Да ты, братец, обленился совсем!

Глава 2
Что бы там ни говорили сильные мира сего, будь то царь Соломон или Александр Македонский, или Крез, или Красс, или вождь племени майя (как там его?), султан Брунея, Билл Гейтс, Карлос Слим Хел или даже Уоррен Баффетт… Или, собственно, все они вместе взятые… Как бы ни упивались они достигнутой славой и мощью, всесилием и всемогуществом, я уверен, что каждый из них, лёжа на замаранных простынях смертного одра, отдал бы без раздумий и сожалений и богатства и состояния, нажитые тяжёлым и кропотливым трудом, не задумываясь отдал бы за ещё один день своей жизни… За час! За ещё одну крохотную минуту…
Не задумываясь! 
Я уверен! 
Я бы многое дал, чтобы расслышать едва уловимую мольбу, исходящую с их пересохших и едва шевелящихся губ, подёрнутых тленом вечности, увидеть их стекленеющие глаза с проблесками предсмертной надежды. О чём был бы этот стон, этот блеск? О мгновениях жизни…
Я уверен!
Не задумываясь!
Не зря ведь люди извечно – так старательно и надрывно! – заняты поисками этого чёртова эликсира бессмертия. Нет в мире силы, способной утолить жажду жизни… Вот и мы сломя голову бросились в этот омут, в постижение идеи вечной жизни. И что же? Понадобилось довольно много времени, чтобы осознать тщетность любых попыток достичь совершенства. И теперь у меня нет права на молчание. Отчего же мне не поведать и тебе эту историю?
– Слушай, Рест – это что за имя? – спрашивает Лена.
Я рассказываю. 
– Мне однажды сказали: «Теперь ты мой крест! Теперь это имя твоё», – продолжаю я. – «Крест?». «Ага – Крест. Хочешь коротко – Рест, хочешь мягко и ласково – Рестик…», – я хмыкнул: – «Ладно, Рест так Рест. Рестик – даже мило. Хотя, знаешь…». «А мне нравится: Рест! Как удар хлыста!». «Ладно…».
– А потом?
– И потом…
– Может быть, всё-таки Орест? А по паспорту? – спрашивает Елена.
Она, я вижу, не совсем принимает этого моего Ореста и Реста, и даже Рестика. Мне, собственно, всё равно. Юля тоже поначалу кривилась. А вот Ане имя нравилось. Она даже… А Тинка – та хохотала: 
Орест… рестик…рест…
Ох, тяжёл твой крест…
– Хочешь – Орест. Так, я помню, звали одного динозавра, – смеюсь я.
– А по паспорту? – настаивает Лена.
– Назови хоть горшком!..
– А знаешь, – спросила меня Тина, – что значит твоё «Рест»?
– Конечно! – воскликнул я, – моё «Рест» значит…
Тина не дала мне закончить:
– Значит – «Опора»! Rest!
– Это своё «Rest!» она произнесла по-английски! Помни это!
Помню, как она смотрела на меня.
– Как?
Вот так Тина и выхохотала мою судьбу– крест оказался не из лёгких… Её слова часто… Кто-то посвятил ей стихи:

«Тинн… Капля упала вверх, ударившись о небоскат.
Тинн… – ты льёшься за нас за всех, плевать, что наговорят.
Ты – рыжее пламя гроз, отправленный вдаль конверт.
Слово на перенос, час слёз, немыслимый перевёрт…
Тинн – слово колоколам, бронзовым песням их.
Тинн – это приносит нам волны плавучий стих…
Твой голос как летний дождь – смоет всю пыль с души.
Мне – чуять руками дрожь. Прямо хоть не дыши.
Гром – голос твоей струны, шум огня – твоя речь.
Мысли из-за тебя вольны в пальцах проворно течь…
В эти мгновенья ты – выше всех, и нет над тобой господ…
Тинн… Капля упала вверх, ударившись о небосвод…».

Очень про неё все, про Тину… 
– Как тебе? 
Лена только улыбается. 
Вот так – тинн… тинн… – по росинке, по капельке она меня и завоевала. Она просто стала моим камертоном: без неё – ни шагу! Карманный Нострадамус на каждый день! Мне не всегда удавалось разгадать её катрены, но если мозг мой протискивался в их содержание, я просто млел от счастья: надо же! Осилил! И тотчас приходило правильное решение!
– Надо же! – восклицает Лена.
– Да-да, так и было! А настоящее моё имя… сама знаешь! Каждому ясно, что оно означает.
Итак, я рассказываю…
– Всё началось, – говорю я, – с какого-то там энтероцита – крохотной клетки какой-то там кишки какого-то там безмозглого головастика… Он даже не успел превратиться в лягушку! Правда, потом из этой самой клеточки и родился крохотный трепетный лягушонок, который прожил всего-ничего… Тем не менее, мы за него ухватились. Как за хвост настоящей Жар-птицы! Мы будто тогда уже были уверены, что этот чёртов Армагеддон непременно придёт и к нам. 
Так и случилось.
Прошло – не много, не мало – тридцать лет… Теперь уже – с гаком!.. Сегодня уже вовсю говорят о 3D-технологиях, о производстве запасных частей-органов для человека, о киборгах, 
Шушукаются на полном серьёзе о клонировании человека…
Искусственный интеллект!
Шепчутся о какой-то там сингулярности…
И полным ходом из уст в уста уже кочует молва о… Бессмертии Человека.
Надо же!
И если бы не эта никчёмная, пошлая, гнусная, колченогая и узколобая война…
Додуматься только – брат на брата!..
Интеллектом и не пахнет: homo erectus? Какой там! Австралопитеки! Питекантропы! Неандертальцы! Кроманьонцы… 
С дубиной в руках и камнем за пазухой.
Но с какими пучеглазыми амбициями бледной спирохеты и планарии!
Жалкой инфузориевой мелюзги!
Доколе?!!!


Глава 3
Больше всего меня восхищали лекции Архипова. Многоярусный амфитеатр огромной аудитории, мы, будущие врачи и учёные, в белоснежных халатах. Я выбирал себе место в третьем ряду, открывал конспект… К сожалению, у меня не было с собой магнитофона, чтобы ни одного слова, ни одной интонации не упускать. Я был влюблён в лектора. Первое время меня просто охватило ошеломление: откуда ему знать, как закручена спираль ДНК и какими такими связями поддерживается эта спиралевидная нить? Меня возмущал и тот факт, что если размотать все нити, вытащенные из каждой клеточки моего тела, то ними можно несколько раз обмотать экватор. Как такое представить?! Меня это поражало и занимало всецело. Архипов, то и дело покашливая, прохаживаясь туда-сюда вдоль длинной светло-зелёной доски, всё рассказывал и рисовал фантастические сюжеты из жизни клеток и тканей и целых систем, убеждая примерами из повседневности, что всё это прекрасно соподчинено и успешно трудится на благо целого организма.
– Представьте себе огромную фабрику по производству…
Я пытался представить и уже ничего не записывал, но то, о чём он говорил, мне запомнилось на всю жизнь. 
Иногда он стучал мелком по доске, а когда рисовал схему синтеза белка, использовал всё разноцветные мелки, какие только были в упаковке. И весь, с головы до пят, был перепачкан этими мелками. Тогда он был похож на клоуна. Но его ярко-синие – лучистые, с прищуром – глаза были полны ума и серьёзности. “Клетка, – говорил он, – это очень умно и серьёзно. Она – основа всей жизни, и твоей и твоей” – при этом он мелком тыкал в грудь каждого нерадивого и засыпающего студента и о его нерадивости говорил открыто:
– Иди-ка ты лучше в парикмахеры…
Или:
– Твоё зеркальце, милая, не сделает тебя умней.
И всегда попадал в десятку. 
Над его непосредственностью и очевидной простотой многие посмеивались, немногие же заглядывали ему в рот. Я заглядывал.
Потом, когда я стал ассистировать Архипову, все его лекции мною были записаны на магнитофонную ленту и даже изданы отдельной книгой. Мне был любопытен ход его мыслей, его яркие образы, стиль изложения сложных вещей простыми словами. Как может прийти в голову, что митоз – это любовник вечности? А мейоз – вечный двигатель рода человеческого?
Архипов не был яростным коммунистом и его коммунизм не был пропитан ни авторитаризмом, ни демократическим централизмом: его коммунизм был щедрым, широким, светлым, открытым… Его коммунизм был просто солнечным. Даря себя всем, Архипов лучился небесным светом. Не побоюсь сказать, что он являлся ярким представителем тех немногих, о которых на заре человечества кто-то умный сказал: «Светя другим, сгораю сам». Да, он горел, как свеча, сгорая… И его коммунизм был коммунизмом Иисуса. 
– Экхе-экхе… Лесик, ну-ка расскажи ты им всем о своём «Тироците», а?.. 
Он всё время покашливал.
– Жора, займись-ка ты лучше, экхе, меланоцитами, а, а?! Если тебе удастся сделать чернокожего белым… А?! А?! Они тебя, экхе, озолотят!..
Рассказ об Архипове и том коллективе, куда я попал после студенческой скамьи, заслуживает отдельной книги. 
Не без восхищения скажу, что тот варварский мир, на который мы с такой прытью набросились в попытке усовершенствовать его, дал-таки трещину. И те лучшие годы, которые мы отдали поиску путей нестарения, этой ахиллесовой пяте человечества, не пропали даром. А всё началось с небольшой перепалки, спора ни о чём – мы любили тогда поспорить. Впрочем, спором это и не назовёшь…
Помню совсем ранний весенний вечер. Был уже май, только что отгремела гроза… Мы собрались, чтобы обсудить завтрашний плановый эксперимент. Естественно, нам уже не хотелось сидеть в холодном и сыром подвале, где размещалась лаборатория – полумрак опостылел за зиму, хотелось тепла и света. Листья ещё не распустились, лужицы воды на асфальте золотились вечерним солнцем. Мы вышли на улицу, прошли в сквер и устроились на двух скамейках. У меня, по правде говоря, не было никакого желания устраивать диспуты. Так получилось само собой.
– Верно ли я понял, – спросил я тогда Юру, – что тебе удалось вызвать свечение, но ты просто не успел его заснять?
Юра снял очки и невидящими глазами стал рассматривать свои холёные музыкальные пальцы. 
– Рест, мы это уже обсуждали. Ошибки здесь быть не может. 
Своими ответами Юра нередко ставил меня в тупик. Но отступать было некуда, время поджимало, поэтому я и прилип к нему с расспросами.
– Ты пойми, ты же держишь всех нас…
Этот клеточный феномен, и в самом деле, интересовал нас больше всего на свете.
– Зачем ты меня обвиняешь? 
Невольно мы наблюдали за стайкой воробьёв, которые, громко чирикая, куражились на мокром асфальте. Юра встал, и тотчас шумно вспорхнули воробьи. Это вызвало всеобщее недовольство. Присутствующие посмотрели на него, затем на меня. 
– Знаешь, я думал, – сказал Юра, – что…
– Что нашёл?
– Да. Я хотел…
– Убедиться?
– Да. Я не верил своим глазам. Весь фокус в том…
Подошёл Шура Баринов и бесцеремонно вторгся в нашу беседу:
– Мы идём?
Он считал все эти разборки пустой тратой времени. 
– Да-да, бросьте, – кисло сморщившись всем лицом и, казалось, всем телом, поддакнул Шурику Валерочка Ергинец, – идёмте в спортзал.
О Валерочке можно рассказывать бесконечно! Большей частью своей жизни немой и недовольный всем, что его окружало, он иногда приводил нас в восторг своей смелостью и решительностью:
– Зачем цепляться за какой-то эфемерный феномен, если трансцендентность и экзистенциальность его проявления не содержит в себе никаких нуменологических признаков?
Все замолчали и посмотрели на Валерочку, пытаясь осознать сказанное. Иногда он всех нас ошарашивал подобным набором слов.
– Гм! – произнёс Ушков.
Он с нескрываемым любопытством уставился на Валеру, ожидая продолжения, но тот, придерживая очки большим и указательным пальцами левой руки, тупо смотрел в пол, словно выискивал под ногами утерянный гривенник.
– Кхм-кхм…
Повисла пауза.
Васька загадочно улыбался, почёсывая подбородок.
– Ты бы лучше… – сказала Инна и замолчала. 
Васька и Инна…
– Что же было потом? – наседал я на Юру, стараясь не упустить тему.
Он только хмыкнул.
– Кончилось, – процедил он, начиная злиться.
Я наседал на Юру согласно нашей прежней договорённости: в любом случае информировать друг друга о каждом добытом факте.
– Что кончилось?! – не сдержалась Ната.
Нетерпеливая во всём, она, как капля ртути, казалось, сейчас нахлынет на Юру и поглотит его со всей его сдержанностью и неторопливостью. 
Теперь Юра сидел напротив, закинув ногу на ногу, и лениво листал прошлогодний журнал «Природа», читанный-перечитанный каждым из нас вдоль и поперёк. Было часов пять вечера, мы собрались идти в спортивный зал, затем – в сауну. Ната не унималась:
– Но ты сделал снимок, хоть как-то зарегистрировал?..
Юра закрыл журнал, бросил на скамью и замотал головой из стороны в сторону – отрицательно.
– Нет, – тихо сказал он, – нет. В том-то и дело! Весь фокус в том, что… Я хотел проверить ещё раз, но тут пришли эти…
Он снова взял журнал и теребил его, словно не знал, куда пристроить. Мне даже стало неловко: мы его допекли. Но только от него зависел исход наших экспериментов. Клеточная аура, золотисто-палевый нимб, крохотное северное сияньице – как критерий чистоты и профессионализма наших усилий. 
Юра попытался было ещё раз оправдаться, но вдруг замолчал. По всему было видно, что ему не очень-то хотелось вспоминать о своём промахе.
– А скажи, пожалуйста, – сказала Ната, – как ты считаешь?..
Для Юры это был край, предел терпения!
– Послушайте!.. – Он нервно поправил очки и тут же их снял: – Да идите вы все!..
– Правильно! – воскликнул Баринов, – пошли ты их всех куда подальше…
А что Баринову? 
А Юра, да, он такой! Его всегда было трудно расшевелить, но когда его прижимали к стенке, он не мог молчать. На это я и рассчитывал. Я никогда не видел его вышедшим из себя, растроганным или взбешённым. У него были крепкие нервы, и он умел держать себя в руках. Даже своё «Да идите вы все!..» он произнёс тепло и мирно, с улыбкой. Правда, при этом взгляд его был обращён не на всех сразу, как, сняв очки, смотрят близорукие люди, не куда-то в пространство, а на меня, словно я был главным его обвинителем. Нет же, нет! Я и не помышлял вызывать у него комплекс вины. Но мне, как и всем, было важно дознаться, видел он эту чёртову ауру, эту божью искру, этот неуловимый призрак, за которым мы гонялись вот уже больше года, или нет. Видел или не видел?! Почему не заснял, если видел? Были и другие вопросы, ответы на которые он от нас, нам казалось, таил. 
– Мы, наконец, идём в спортзал? – спросил Баринов, – может, хватит ковыряться в этом… Это ж какой-то цугцванг!
– Шурик, отстань! – Ната даже не посмотрела в его сторону.
– Да-да, – сказал Валерочка, – я же сказал…
Назревала ссора. 
– Хорошо, – сказал я, – в сауну, так в сауну. Но сперва – корт.
Баринов согласно кивнул, старательно улыбаясь.
– Да, – сказала Ната, – сперва корт. Я научу вас любить жизнь. Сидите тут, как… Как кроты!
– Вот! – сказал Валерочка и снова поморщился. 
Мы любили спорт, по озорной моде тех лет – любить спорт, движение, молодость, а не потому что это было престижно и не для перекачки внутреннего потенциала из мозгов в мышцы. 
Никто не двинулся с места. Ещё минут пять мы сидели на солнышке в ожидании новой команды. Внизу прогрохотал товарный поезд. И едва растаял в воздухе перестук колёс его последнего вагона, как на не успевший просохнуть асфальт снова слетелась взбудораженная, прыткая и чирикающая на все лады стайка воробьёв. Покинувшие ими ветви всколыхнулись и осыпались каплями влаги. Ксения встала, кистью правой руки поочерёдно изящно ударила по вздувшимся на коленях джинсам, выпрямилась и предложила:
– Идёмте?
Ксения… 
Она стояла и, глядя на меня, ждала – когда же я всё-таки поднимусь со скамьи. А меня раздражало лишь то, что не удалось вытащить из Юры нужные сведения. Как я ни старался, он лишь благоразумно молчал. Может быть, то, что меня в нём всегда восхищало (мне казалось, естественная искренность!), вовсе и не было истинной его натурой, но доверие к нему было абсолютным. Я вздохнул с облегчением, когда случайно поймал на себе его продолжительный и спокойный взгляд. 
– Всё будет в порядке, – твёрдо сказал он, – идите вы в свою сауну.
Не знаю почему, но я всегда верил Юре, когда видел этот взгляд.
– Знать бы его природу, – грустно и мечтательно добавил он, когда мы остались втроём, – я бы легко нашёл ключ ко многим тайнам ваших клеток.
– Да какие там тайны, – сказал Валерочка, – что вы придумываете?
Он и на корте вёл себя так же – морщился, жался, дёргался, плющился, что-то недовольно бурчал, то и дело, поправляя очки, дужки которых для усидчивости на его большой голове были связаны серой резинкой от старых трусов. Таясь и тая в себе всю злость на этот отвратительный мир.
Мы уже пожимали руки друг другу, когда я услышал:
– Анечка, закрой здесь всё!..
Я оглянулся, чтобы увидеть, к кому обращалась Ната. 
– Хорошо, хорошо, я закрою, – сказала Аня.
Это было прелестное дитя. Всё это время она стояла за моей спиной и молча слушала нашу перепалку. 
– Кто это? – спросил я у Юры, когда Аня ушла закрывать.
– Наша Аня.
Эту малышку я видел впервые. Разве я мог тогда знать, что она перевернёт мою жизнь? Ни о какой Юлии я тогда понятия не имел. А уж мысль о какой-то там Пирамиде духа, ясное дело, тогда ещё не могла даже вспыхнуть на горизонте.
Аня… 
– Ясное дело, – говорит Лена. – А Тина?
– Ни Юля, ни Катя, ни Тина… Да о них даже мысли… И смешно было бы даже думать, что я мог ревновать Аню к принцу Альберту, случайно проведав об их романе.
– Мне кажется, – говорит Лена, – ты не способен ни на какую ревность.
Она просто ещё не видела меня ревнующим. Правда, Макс?

Глава 4
Я понимал, что загадка клеточной ауры интересовала Юру не меньше, чем тайна египетских пирамид или неопознанных летающих объектов. Это было ясно как день, и он искренне сожалел и был расстроен лишь тем, что ему до сих пор не удалось, как волшебнику, привести нас в состояние захватывающего восторга, сдёрнув перед нашими удивлёнными глазами завесу тайны с этого непостижимого нимба кирпичиков жизни. Видимо, приборчик, который он сам смастерил из подручного материала для изучения ауры, был не настолько ловок и цепок, чтобы ухватить её за павлиний хвост. Я видел, с каким живым интересом он предавался своей работе и как его огорчали потери и неудачи. Я сделал попытку его успокоить:
– Никуда она от тебя не денется.
Он только широко улыбнулся и ничего не ответил.
– Я это и сам знаю, я же не слепой, – после короткой паузы сказал он и ослепил меня бликами стёкол своих дорогих очков. 
Щурясь, он задумчиво посмотрел на солнце, прячущееся за крышу дома.
– Иногда мне кажется, что я могу прикоснуться к ней, я даже знаю, как она пахнет, – коротко улыбнувшись, признался он.
Мы помолчали, затем обнадёживающе пожали друг другу руки и разошлись. 
Юра с нами в бадминтон не играл, но от сауны обычно не отказывался. Он был очкариком и заядлым книжником и отчаянно любил свою скрипку. А однажды я поймал его на горячем: он раскладывал на столе небольшие картонки, на которых цветными фломастерами были написаны иероглифы. Английский он уже знал хорошо, а китайский, видимо, давался ему с трудом. Он смутился и что-то невнятно пробормотал, сгребая картонки со стола и суя их в карман пиджака.
– Учишь китайский? – спросил я, чтобы что-то спросить.
– Японский, – сказал он и кашлянул.
– А-а-а, – сказал я.
Для меня иероглифы оставались всегда иероглифами. Китайские или японские – разве можно их различить? 
Все мы были твёрдо убеждены только в одном: на свете нет ничего важнее и интереснее, чем проблема сохранения молодости и увеличения продолжительности жизни! А человек должен жить тысячу лет. 
– Не меньше, – утверждал Жора, – это определённо! 
Мы уже причислили себя даже к масонскому клану от экспериментальной медицины и верили, что на этом поприще нас ждёт непременный успех. 
– Теперь это наш крест, – сказал тогда Жора.
Валерочка только скривился и снова как-то весь сплющился.
А Васька Тамаров только улыбался. И не произносил ни слова. Но внимательно слушал наш спор. Я удивлялся его нарочитой немоте. Много позже я, кажется, понял, отчего он только молчал. Скептик! Скупердяй на слова, философ!..
Аура! Это тёплое, нежное и простое слово, ставшее не только для Юры, но и для всех нас таким близким и родным, было спрятано за семью печатями. Вот почему мы не давали Юре продыху, вот почему преследовали его. А он оберегал её от нас, как невесту. Мы наступали, наши атаки были яростны и бескомпромиссны, а ему нечем было их отражать. И он бунтовал: брал свою скрипку и пиликал что-нибудь невесёлое, совершенно забыв о нашем существовании. Нередко это давало повод для насмешек, но вскоре звуки грусти и нежной печали проникали в наши сердца и охлаждали наши горячие головы. И мы снова любили друг друга. Только Валерочка держался особняком, впадая в обиду, и тупо молчал, жуя в себе свои умные слова. Его даже подбадривал Ушков. 
Если бы в те дни кто-нибудь сказал мне, что Юра, уже к тому времени достигший изумительной сноровки в распознавании клеточных скорбей и страхов, станет киллером, я бы даже не рассмеялся тому в глаза, однако дал бы понять, что он полный дурак и невежда. А как страстно он потом убеждал нас в необходимости клонировать Иуду и Сталина: «Если вы уж так жаждете совершенства!». Тогда он считал, что совершенство невозможно без предательства и насилия. 
– Ты тоже так думаешь? – спрашивает Лена.
– Теперь – да! Совершенно невозможно! Ведь предательство и насилие призваны для проявления совершенства. Это как свет и тень, как «инь» и «ян», как… 
И тот и другой, считал Юра, не только в полной мере удовлетворили своё человеческое любопытство, но и, реализовав феноменологию собственных геномов, выполнили небесное предназначение. Нелепые, на мой взгляд, утверждения: я просто диву давался!
– Слушай, – неожиданно спрашивает Лена, – а тогда, на Мальте, тебе удалось уйти от погони?
– Ты же видишь, – говорю я.
Ясно ведь, что если бы они меня настигли, то живым бы не отпустили.
– А почему ты об этом спрашиваешь?
– Я так ярко себе всё представила, когда ты рассказывал – жуть!
О том, что в моём спасении Тина принимала самое активное участие, я молчу.

Глава 5
Безусловным лидером среди нас, конечно, был Жора. Он никоим образом не требовал ни от кого подчинения, никому себя не навязывал, был талантлив и, казалось, при этом чужд молодого горделивого честолюбия. Но подчинял своим обаянием. И преданностью делу, которому служил, как царю, верой и правдой. 
Когда я впервые увидел Жору… Господи, сколько же лет мы знакомы! По правде говоря, он привлёк моё внимание с первой встречи. Не могу сказать, что именно в нём поразило, но он крайне возбудил моё любопытство. Я никогда прежде не встречал такой щедрости и открытости! И преданности науке. Его внешний вид и манеры, и голос… А чего стоила его улыбка! Бросалась в глаза и привычка, когда он задумывался, время от времени дёргать кожей головы, коротко стриженым скальпом так, что и без того огромный лоб, точно высвобождая из западни и давая волю рвущейся мысли, удваивался в размере. И казалось, что из него «вот-вот вылетит птичка». Затем я узнал ещё многое. Жора, например, мог легко складывать язык трубочкой или без единой запинки произносил трудную скороговорку о греке, или, скажем, бесстрашно мог прыгнуть ласточкой в воду со страшной высоты… А как он шевелил ушами! Однажды мы, играя в баскетбол, боролись за мяч. Я было уже мяч отобрал, и он инстинктивно схватил меня за руку. Я всю неделю ходил с синяком.
– Смотри, – сказал я, укоряя его, – твоя работа.
Жора улыбнулся.
– Я цепкий, – произнёс он, и не думая оправдываться, – у меня просто на единицу мышечной массы нервных окончаний больше, чем у тебя. Поэтому я сильнее тебя. Это – определённо!
Он смотрел на меня спокойным прямым взглядом так, что я невольно отвёл глаза. И признал его силу.
– Он, небось, у тебя ещё и левша? – спрашивает Лена.
– Жора бил меня правой…
– Бил?
– Но и левая у него была крепкой! Помню…
– Вы дрались?
– После его хука левой я чуть было…
– Вы дрались? – спрашивает Лена ещё раз.
– Спорили…
– Ах, спорили!..
– Никогда и ни в чём не соревнуйся со мной, – сказал тогда Жора. – Ты всегда проиграешь.
– Всегда? – спросил я.
– И во всём, – сказал Жора.
А ещё он мог выстрелить во врага, не задумываясь. Хотя терпеть не мог оружие, тем более брать его в руки. А однажды, стреляя из рогатки (мы устроили соревнование на берегу моря), он трижды попадал в гальки, одна за другой подбрасываемые мною высоко вверх. Я – ни разу! Были и такие истории, что просто оторопь берёт. Разве кто-то из нас мог тогда предположить, что, став лауреатом Нобелевской премии, он явится в Шведскую академию в кедах и джинсах, и всем нам придётся хорошо постараться, чтобы затолкать его во фрак и наскоро напечатать ему Нобелевскую речь на целых семи листах почти прозрачной бледно-голубоватой, как обезжиренное магазинное молоко, финской бумаги, в которую он аккуратно, листик за листиком завернёт купленную по случаю на блошином рынке Стокгольма какую-то антикварную финтифлюшку, за которой, по его словам, охотился уже несколько лет? А всем собравшимся академикам будет рассказывать на блестящем английском о межклеточных взаимодействиях так, словно нет в жизни ничего более важного: «Уберите межклеточные контакты – и мир рассыплется! И все ваши капитализмы, социализмы и коммунизмы рухнут, как карточный домик». Контакты между клетками, так же как и между людьми – как связь всего сущего! А несколько позже, вернувшись домой, будет всех уверять с улыбкой, что он и ездил-то в Стокгольм не за какой-то там Нобелевской премией, а именно вот за этой неповторимой и потрясающей финтифлюшкой: «Вот эксклюзив совершенства!». Чем она его так потрясла – одному Богу известно. И никого уже не удивляло то, что вскоре за ним увяжется какая-то принцесса то ли Швеции, то ли Монако, нет-нет – принцесса Борнео, точно Борнео, от которой он сбежит на необитаемый остров, где женится на своей Нефертити, взращённой собственными руками из каких-то там клеток обрывка кожи какой-то мумии, выигранного в карты у случайного бедуина. Невероятно? Не знаю. Это ужасало? Наверное. Во всяком случае, ходили и такие легенды. И когда он стоял под луной на вершине пирамиды Хеопса и грозил толстым указательным пальцем дремлющему Сфинксу, он, я уверен, думал о звёздах. Он ведь и забрался туда, чтобы быть к ним поближе. Его влёк трон Иисуса, и он (это стало ясно теперь) уже тогда примерял свой терновый венец. К Иисусу он присматривался давно, а когда впервые увидел Его статую в Рио-де-Жанейро, просто онемел. Он стоял у Его ног словно заворожённый, каменный, а затем, пятясь, отойдя на несколько шагов и задрав голову, пытался, встав на цыпочки, заглянуть в Его глаза, каменные. Но так и не смог этого сделать. Даже стоя на цыпочках, Жора едва доставал головой Ему до щиколоток. Я видел – это его убивало. Я с трудом привёл его в чувство, и он до утра следующего дня не проронил ни слова. Чем были заняты его мысли?
В Санто-Доминго ему посчастливилось ещё раз восторгаться Иисусом, история повторилась: он отказался идти в мавзолей Колумба, и даже самая красивая мулатка – беснующаяся царица карнавала, этого брызжущего весельем, просто фонтанирующего праздника плоти – не смогла в ту ночь увлечь Жору. Но наибольшее потрясение он испытал, когда прикоснулся к Плащанице. Я впервые увидел: он плакал. Да-да, у него было своё отношение к Иисусу и к Богу. Он так рассуждал:
– То, что корова ест клевер, волк – зайца, а мы – и корову и зайца, а нас, в свою очередь, жрут мириады бесчисленных бактерий и вирусов, не мешает нашему Богу смотреть на всю эту так называемую дарвиновскую борьбу, как на утеху: мол, всё это ваши местнические земные свары – буря в стакане, пена, пыль… Бог держит нас в своей малюсенькой пробирке, которую люди назвали Землёй, как рассаду и хранилище ДНК. Он хранит наши гены в животном и растительном царствах точно так же, как мы храним колбасу и котлеты, с одной лишь разницей – ДНК для Него не корм и не какое-то изысканное лакомство, а носитель жизни, а все мы – сундуки, да-да, ларцы, на дне которых спрятаны яйца жизни. Бога, считал Жора, и не нужно пытаться понять. Он недосягаем и неподвластен пониманию человеческого разума. Другое дело – Иисус. Иисус – Бог Человеческий: «Се Человек!». Он ведь и пришёл к нам затем, чтобы мы научились Его понимать. Он – воплощённое человеческое совершенство. Поэтому под Ним и надо чистить себя…
Как только Жора защитил кандидатскую (ему стукнуло тридцать три!), ни минуты не раздумывая, он умчался в Москву. 
– Знаешь, – признался он мне, – я уже на целый месяц старше Иисуса.
Его голос дрогнул, в нём были спрятаны нотки трагизма, которые вдруг вырвались на волю и оповестили мир о несбывшихся надеждах. Он словно оправдывался перед историей. 
– Надо жить и работать в Нью-Йорке, Париже, Лондоне… На худой конец, в Праге или Берлине, или даже в Москве, – добавил он, – а не ковыряться до старости здесь, в этом периферийном говне. Это – определённо!
Он так и не стал интеллигентом, он всегда был максималистом. Нас потрясало его отношение к научной работе. Он был беспощаден к себе и не терпел никаких компромиссов. «Всё или ничего!» – это был не только один из законов физиологии, но и Жорин девиз. Да-да, он был нетерпим к человеческим слабостям, оставаясь при этом добряком и милягой, своим в доску, рубахой-парнем. Он не любил поучать, но иногда позволял себе наставление:
– Если тебе есть что сказать, то спеши это сделать. И совершенно не важно, как ты об этом скажешь – проблеешь или промычишь… Или проорёшь!.. Важно ведь только то, что ты предлагаешь своим ором, – как-то произнёс он и, секунду подумав, добавил, – но важно и красиво преподнести результат. Порой это бывает гораздо важнее всего того, что ты открыл.
Это было, возможно, одно из первых Жориных откровений. 
Меня потрясало и его беспримерное бескорыстие!.. Я не знал человека щедрее и так по-царски дарившего себя людям. Его абсолютное равнодушие к деньгам поражало. Если ты их достоин, считал он, они сами приплывут к тебе. Он, конечно, отдавал им должное, называя их пластилином жизни, из которого можно вылепить любую мечту. Но нельзя этого сделать, говорил он, не испачкав рук. Я часто спрашивал себя, что, собственно говоря, заставляет Жору жить впроголодь, когда люди вокруг только тем и заняты, что набивают рты и натаптывают карманы? И не находил ответа.
Защищая свою кандидатскую, он не то что не мычал и не блеял, он молчал. За всё, отведённое для каких-то там ничего не значащих слов время, Жора не издал ни единого звука. Он не стал делать традиционный доклад, а просто снял и продемонстрировал короткометражный фильм, двадцать минут тихого жужжания кинопроектора вместо никому не нужных рассуждений о научной и практической значимости того, что, возможно, забудется всеми после третьей или четвёртой рюмки водки за банкетным столом. И привёл, нет, поверг всех в восторг. 
– И вы считаете, что всего этого достаточно, – тут же прилип к Жоре с вопросом седовласый Нобелевский лауреат, каким-то совершенно невероятным ветром занесённый сюда, на Жорину защиту (Архипов постарался!), – и вы считаете…
Он сидел в пятом ряду амфитеатра огромной аудитории, забитой светилами отечественной биологии и медицины, и, разглядывая Жору сквозь модные роговые очки, теперь рассказывал о достижениях и величии молекулярной биологии, о роли всяких там гормонов и витаминов, эндорфинов и простагландинов, циклической АМФ и генных рекомбинаций… Собственно, он в деталях излагал содержание последних номеров специальных журналов и результатов исследований в мировой биологической науке, демонстрируя как свою образованность, так и манеру поведения, и красивый тембр своего уверенного голоса, не давая себе труда следить за чистотой собственной мысли. Это был набор специальных фактов, о которых мы знать, конечно, никак не могли и, как потом оказалось, блистательный спич по мотивам своей Нобелевской речи. Тишина в аудитории была такой, что слышно было, как у каждого слушателя прорастали волосы. Он задавал свой вопрос минуть пять или семь, уничтожая этим вопросом все Жорины доводы и достижения, делая его работу детским лепетом. Было ясно, что своим авторитетом он хотел придавить Жору, смять этого наглого молодого выскочку, осмелившегося нарушить вековую традицию. Когда он кончил, тишина воцарилась адская. Ни покашливания, ни скрипа скамеек… Тишина требовала ответа.
– И вы считаете, – снова спросил он, – что этого достаточно, чтобы…
– Да, считаю!
Это всё, что произнёс Жора в ответ.
Последовала пауза, сотканная из такой тишины, что, казалось, сейчас рухнут стены. 
Наш Нобелевский вождь смотрел на Жору удивлённым взглядом, затем приподнялся, посмотрел налево-направо-назад, призывая в свидетели всех, у кого есть глаза и уши, и, наконец, задал свой последний вопрос:
– Что «Да, считаю!»?..
Он упёрся грозным чёрным взглядом в Жорин светлый лоб.
– Sapienti sat, – сказал Жора, помолчал секунду и добавил, – умному достаточно. – И перевёл взгляд в окно в ожидании нового вопроса.
Зал рявкнул! Тишина была просто распорота! Возгласы и крики, и истошный рёв, и смех, и, конечно, несмолкаемые аплодисменты – зал встал. Это был фурор. Больше никто вопросов не задавал. Дифирамбы облепили Жору, как пчёлы матку. Это был фурор! Кино! Цирк! Все были в восторге от такого ответа, налево и направо расхваливали этот неординарный шаг, и за Жорой закрепилась слава и звание смельчака и оригинала, от которого он и не думал отказываться. Так на наших глазах рождалась Жорина харизма.
Однажды он высказал какое-то неудовольствие.
– Тебе не пристало скулить, – сказал ему тогда Юра, – ты уже состоялся…
Жора не стал противоречить.
– Все так считают, – сказал он, – но что значит «состояться»? Можно сладко есть и хорошо спать, преуспеть в делах и быть по-настоящему и богатым, и знаменитым; можно слыть сердцеедом и баловнем судьбы, но, если мир не живёт в твоём сердце, тебе нечем гордиться и хвастаться. Эта внутренняя, незаметная на первый взгляд перестрелка с самим собой, в конце концов, прихлопнет тебя, и ты потеряешь всё, что делало тебя героем в глазах тех, кто пел тебе дифирамбы, и на мнение которых тебе наплевать. И в собственных тоже. От себя ведь не спрячешься… Состояться лишь в глазах тех, кого ты и в грош не ставишь, значит убаюкать себя, не потрудившись назначить себе настоящую цену…

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг издательства опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 1012 автора
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru