litbook

Издательство «Текст»


Московский дивертисмент: роман-илиада+2

Часть 1

ПЕРВАЯ ПАЛАТАЛИЗАЦИЯ

ШАРПЕЙ ЛЮБВИ

Осень горела ровно и трогательно, как неяркая свеча в темный ненастный вечер. Патрокл отошел от окна и дрожащими от озноба руками стал собирать книги на полке. История, география, немного латыни, французский. Но самое главное, Евангелия. Да-да, это самое главное. Именно в них, в Слове Божьем, чудился Патроклу некий сокровенный и еще не до конца внятный выход из создавшейся ситуации. А то, что ситуация настоятельно требует какого-то решения, было ему так очевидно, так очевидно!

Мама! Я ухожу! Да-да, сынок, покашливая, вышла из своей маленькой и всегда затемненной спаленки Филомела. Да-да. Я все слышу!

У меня сегодня куча пар. И на стационаре, и на вечернем. Ты же знаешь, меня пускают слушать лекции всюду, где только их читают. Твой сын, мама, очень любознательный тип! И потом, помещения. И огромная территория, ты же знаешь, каково мне приходится каждый листопад! И бог его знает еще что. Хорошо, сынок, хорошо. Я вернусь поздно, так что ты обедай без меня. Если, конечно, не уйдешь через Перевал. Да, сынок, я понимаю.

Возможно, я приду не один, а с кем-нибудь из моих ученых друзей. Нам нужно будет обсудить кое-какие нюансы первой палатализации в праславянских языках. Дело в том, мама, что до сих пор никому совершенно не ясна причина, по которой во всех славянских языках в результате первой палатализации g превратилось в ž’, а не в dž’! Вот где, мама, настоящий камень преткновения!

Патрокл, милый. Я говорила уже, что тебе пора выбрать деву по возрасту своему, а не обсуждать теоретические проблемы исторического языкознания. Твои товарищи по детским играм в нашем славном Илионе давно уже радуются и девам, и женам, и многочисленному потомству. А ты что же, хуже их? Нет, сын! Ты не хуже! Ты лучше и достойнее многих! Тебе просто необходимо озаботиться возможным браком! Если бы ты жил в Илионе, я бы уже нашла тебе молодую красивую, статную девушку из прекрасного рода, которая стала бы тебе опорой, с которой тебя не страшило бы ни будущее, ни настоящее! Но здесь, в этом ужасном мире, по эту сторону Перевала, я не способна тебе помочь! Мне совершенно нечем тебе помочь здесь! Я прихожу сюда в этом ужасном обличии, в этот ужасный дом, здесь так воняет крысами, сынок, это просто ужасно! В этом городе так много крыс, что с ними необходимо бороться! Как скверно, что люди здесь этого не понимают и не осознают! Но что я тебе говорю. Ты сам выбрал это место и время для своего проживания. Ну, так живи! Будь добр, подумай о создании семьи, о продолжении рода, обо мне и о папе – твоих родителях! Подумай об этом! И потом, я чувствую, что в московском воздухе что-то назревает, что-то происходит с этим городом. И с тобой что-то происходит или еще только будет происходить. Но что бы это ни было, мне это уже не нравится! Ты будешь смеяться над моей суеверностью и скажешь, что мать твоя впала в старческий мистицизм, но меня давно уже не оставляет мысль, что ты должен был умереть там под стенами Трои, когда она еще находилась в нашем мире! Но ты отчего-то не умер! Ты не подумай, что я желаю тебе смерти, нет, ты так не можешь подумать! Твоя мать желает тебе добра. Только добра! Но иногда мне кажется, что все происходит в мире неправильно, я чувствую, что-то сломалось и все идет не так, как надо!

Ну, скажи на милость, ма, что может идти неправильно?

Ну, например, мне не нравится, что Троя теперь находится здесь, а весь Илион находится там, за Перевалом! Ты думаешь, это правильно? Мне не нравится, что Троя переползает с места на место, будто это не город, а обожравшаяся яблоками свинья! Ну, ма, папа говорил, что Троя – это такое собирательное место, понимаешь, что-то типа места, которое во всем виновато! Города, который полезно разрушить!

Для кого полезно, сынок? Кому нужно разрушить?! Ты хоть понимаешь, что ты такое несешь вслед за своим полоумным отцом?!

Есть те, кто виноваты, мама, сказал Патрокл, на ходу сооружая себе бутерброд с сыром, те, кто виноваты, – обычно это те, кого стоит наказать! А если у общества есть те, кого стоит наказать, то общество считает себя здоровым и способным на свершения! Оно тогда выбирает из своей среды героев и ведет к победам! Так что наша Троя – признак здорового во всех отношениях мира! Перефразируя одного полузабытого поэта, можно сказать, что если кого-то убивают – значит – это кому-нибудь нужно! Ненависть к Трое очень консолидирует общество, заставляет его обнаружить общие для всех его членов принципы и ценности! Так что, ма, все это здорово и прекрасно!

И это говорит мой сын! Филомела устало села на стул и задумалась. Слушай, Патрокл, мы все сошли с ума в тот момент, когда миры перемешались. И мы теперь не можем знать наверняка, как правильно! Я чувствую это, я знаю, что все не так, как надо, но как надо, понять не могу! И ты, и я, и папа, и весь Илион, который только отчасти остался там, но отчасти уже давным-давно здесь, – мы все сошли с ума! Мы ненормальные! Ненормально одновременно жить в двух мирах! Ненормально, когда женщина рожает детей, а мужчина зарабатывает деньги! Ненормально, когда ты мне целыми днями рассказываешь о первой палатализации в языках, которых с нашей точки зрения еще даже нет! Ненормально даже то, что ты мой сын, а я твоя мать! Насколько мне помнится, твоей матерью должна была быть Периопида или, как крайний случай, Полимеда, но никак не я!

Я подумаю над этим, пообещал Патрокл и, хлопнув дверью, скатился по лестнице вниз. Едва очутившись на улице, он ощутил запах реки и того пространства, которое бывает только осенью и только возле воды. И затем уже ощутил радость нового дня, наступающего на пятки октябрьским сумеркам, медленно отступающим к горизонту. Затем он с большим трудом впрыгнул в маршрутный автобус. Дорога на Москву.

В маленькой каптерке нужно было сперва поставить чайник и заварить чай. Потом положить свой завтрак в маленький холодильник без названия, который иногда рычал и качался из стороны в сторону, а иногда вел себя на удивление тихо. А потом нужно было быстро переодеться, взять метлу, ведро и совок и идти мести университетский двор. Раннее свежее утро! О, бодрость, что свойственна только лучшим людям и временам года! О, Патрокл!

Патрокл мел и смотрел вверх на проплывающие над ним облака, и декламировал в том духе, что после ночного дождя каждый цветок тяжел, ивы и тополя ярче зазеленели, опавшие лепестки слуга мой еще не подмел и гость мой, горный монах, все еще спит в постели. Время до половины седьмого утра, когда должен был прийти завхоз Травничек, промелькнуло так быстро, что Патрокл не успел и опомниться.

– А ну иди сюда! – сказал Травничек, едва только успел увидеть запыхавшегося Патрокла. – А ну иди сюда, друг мой!

Патрокл сразу понурился. Сразу все изменилось в природе и стало плохо. И тучи. И Патрокл повлекся. Влъкъ, влъче, богъ, боже, доухъ, доуше, забормотал он и пошел боком, как скакун. Травничек со странным удовлетворением наблюдал этот процесс.

– А ведь я тебя все-таки уволю! – предъявил он свою основную идею на сегодня. – Я тебя уволю, жопа ты такая! Ты что сделал с моим чайником? Я тебя спрашиваю, что ты сделал с моим чайником!

И тут Патрокл вспомнил, что он сделал с чайником. Он его включил. Он включил этот старый замызганный чайник, этот утлый прибор, который ремонтировался уже такое количество раз, что никто из дворников, никто из тех, кто был причастен к уборке университетских помещений и территории, не помнил, сколько именно. Он включил его! Это факт. Но он его не выключил! А его нужно было выключать в принудительном порядке, иначе он сгорал. А сгорать он умел! О, как он умел сгорать! Быстро и внезапно!

О да, прошептал несчастный Патрокл, о да!

– Это досадное недоразумение! – сказал он, глядя в ненавистные глаза Травничка. – Некий воляпюк! Чудачество, всего лишь милое чудачество! Странность, товарищ завхоз, забывчивость! Дело в том, что я устремлен в грядущее. Оно назрело, оно чревато…

– Пошел вон! – заорал Травничек, побагровев, как роза.

Травничек не без основания предполагал, что Патрокл над ним издевается, пользуясь его совершенной девственностью в области филологии, философии, да и культуры, в принципе. И в этом, нужно признать, была некоторая горькая правда.

 

 

Да, именно, как китайская роза, побагровел он, сказал Патрокл и откусил огромный кусок торта. Ему было страшно вкусно! Так вкусно, что он с трудом заставлял себя говорить при этом. Но он контролировал себя. Он находился с женщиной в кафе и вынуждено являл собой образец аккуратности и собранности. Как никогда. Обычно во время еды, особенно дома, Патрокл позволял себе неряшливость в угоду быстроте. Их с мамой никогда не интересовал внешний  порядок сам по себе. Он ел с наслаждением, быстро и много, успевая переворачивать при этом страницы какой-нибудь очередной книги. Но здесь – другое дело! Здесь сидела женщина! Эта женщина, и она его так привлекала, поскольку предназначалась ему для рождения сына! Ну и потом, он ел сейчас этот кусок торта на ее деньги, и поэтому считал своим долгом быть подчеркнуто вежливым и подобострастно опрятным, что не представляло труда, просто мешало думать.

И что было дальше? Она так мило улыбалась, глядя на него, и изредка гладила его волосы своей нежной тонкой рукой. Ему приходилось очень сосредотачиваться, чтобы доесть торт, но он справился. Посидел немного, отпил еще пару глотков давно остывшего чая, почти бесшумно отрыгнул попавший в пищевод во время еды воздух и улыбнулся. С тортом внутри жизнь казалось гораздо достойнее.

А дальше я пошел и купил ему этот чайник. Потом подошел к Бартеку и попросил, чтобы он перенес мне экзамен на более раннее время, и он согласился. А зачем тебе этот перенос? Понимаешь, я уже сдал три из четырех экзаменов до наступления сессии. Один, конечно, твой, за что тебе полагается отдельное спасибо…

Совсем не нужно меня благодарить. Она порозовела, вспоминая этот псевдоэкзамен в ее уютной гостиной. Ты очень талантлив, мой милый… Патрокл, подсказал он. Да, ты очень талантлив, Патрокл. Она засмеялась, снова погладила его по густым каштановым чуть вьющимся волосам. Ты прекрасно ориентируешься в моем курсе, и была бы моя воля, ты бы получил все зачеты и экзамены вперед на два оставшихся года и мы бы больше не думали с тобой об этом! Но тебе никто не позволит так поступить, Патрокл улыбнулся и посмотрел на небо, и это очень хорошо, потому что тогда у нас с тобой не было бы предлога так часто встречаться. А у меня не было бы ни малейшего основания так часто приходить в твой дом.

Они шли вдвоем под холодным, но солнечным октябрьским ветром. Они подходили к дому ее мужа, который Патрокла, честно говоря, недолюбливал. И им нужен был какой-то формальный повод, чтобы в очередной раз войти в этот дом. Естественно, что повод этот был нужен скорее им самим, чем мужу. Но это и понятно. Мужьям до поры до времени вообще на все наплевать. А для этих двоих изобретение смешных поводов стало отчего-то едва ли ни самым важным делом в жизни. Впрочем, не стоит забегать вперед.

Итак, что можно сказать для начала? Для затравки скажем, что он был нежным и трогательным, а она, соответственно, нежной и скромной. Ему было двадцать семь. Ей сорок два и у нее был муж, которого звали Щелкунчик, по-английски Трахер, который работал хирургом. Неизвестно, кого он оперировал. Хотя, нет, известно. Он оперировал женщин. Что-то связанное с яичниками, матками, вагинами. Перед его глазами, таким образом, всегда стояло что-то, с одной стороны, нежное, а с другой стороны, страстно им ненавидимое. Если хотите знать, так чаще всего и бывает. То есть у мужчин всегда сложное отношение к своей работе.

Ее звали Джанет. Надо уточнить, что так ее звал не Трахер, но Патрокл. Патрокл – этот самый мужчина двадцати семи лет. А Трахер звал ее Дусей. Дуся, говорил он ей, прекрати! Прекрати, сказал он ей в прошлый понедельник, водить в наш дом этого длинноволосого ублюдка! Он не ублюдок, возразила она яростно, тем не менее, покраснев до корней волос. А я говорю, что ублюдок! Это же мерзость перед Иеговой до двадцати семи лет работать дворником в том же самом вузе, в котором получаешь образование! А ты хотел бы, чтобы он работал дворником в твоей клинике? Она возражала, впрочем, как всегда, не по существу. Джанет прекрасно понимала, что приличного предлога для того, чтобы приводить Патрокла в дом к Трахеру, не было. Ведь, действительно, вот уже несколько раз он приходил, читал ей свои стихи и ел ее стряпню, а надо сказать, что, несмотря на ученую степень,  готовить она умела и любила, хотя и делала это крайне редко. А главное, он смотрел! Как он на нее смотрел! Он смотрел на нее так, как Трахер не смотрел на нее в их лучшие годы! И как он касался ее, и как она бывала ему послушна!

Джанет была уверена, что Патрокл только так себя называл Патроклом, а на самом деле его звали как-то иначе. Возможно, его звали Иван, Жак или Салим, но его настоящее имя, которое стояло у него в паспорте и которое естественным образом было обозначено в его зачетных документах, ее никогда не интересовало. Она как-то сразу просто и однозначно согласилась на то, что он Патрокл и больше никто! Тем более, в их самый первый вечер в большом деревянном доме на берегу реки и это было скреплено молчаливым уговором. Впрочем, она и сама чувствовала, что имя Патрокл ему идет, хотя, естественно, не смогла бы сказать, отчего это так, даже если бы и  задала когда-нибудь себе этот вопрос. Просто, повинуясь своей любви, Джанет забыла любые другие ее имена.

Чем был славен Патрокл? Вернее, вопрос следует сформулировать следующим образом: почему его полюбила весьма состоятельная женщина, заведующая кафедрой романо-германской филологии, владелица шикарного «бэ-эм-вэ», женщина, которая могла сделать без передышки двенадцать подъемов с переворотом на турнике и потом еще двадцать раз отжаться от пола? Женщина, которая пользовалась такой косметикой, которая стоила в восемь раз больше, чем все имущество Патрокла вместе взятое?

Все дело в том, что на этот вопрос нормального ответа нет. То есть, на него можно ответить просто и однозначно, но тогда кино сразу закончится, все встанут со своих мест, выбросят в урну пакетики с попкорном, на ходу, допивая пиво, перебросятся парой слов с соседями по ряду и пойдут заниматься своими делами. Одушевленные городские смерчики, поднимающие то там, то сям небольшие круговороты пыли, тут же вберут в себя выброшенные на ветер билеты и поплывут, покачиваясь, от квартала к кварталу, лавируя между потоками машин, обходя пешеходов, озабоченных своими важными и срочными жизнями, бегущих под светофорами, ослепленных сверкающими окнами небоскребов и навязчивой уличной рекламой. И городское таинственное и бесконечное пространство лишится еще одной истории. И с нами не произойдет что-то хорошее и забавное. Значит, смысла никакого нет отвечать на этот вопрос однозначно.

Тем более, что такой ответ был бы не самым честным из всех возможных ответов. Не самым честным и самым циничным. Поэтому мы и не будем отвечать на наш вопрос таким образом. Смысла просто нет.

 

 

На этот же самый вопрос о причине нежных чувств зрелой женщины к еще довольно молодому мужчине можно ответить иначе. Можно ввести в повествование фигуру Эрота. Причем не пошловатого смазливого паренька пубертатного периода, способного своими подкрашенными глазками и томительно шумящими крыльями по-настоящему возбуждать только зрелых мужчин, уставших от жизни. Но красивого доброго зверя, похожего на шарпея с крыльями, умного, начитанного и очень грустного. Надо также принять сразу как аксиому, что этот крылатый пес занят скорее новыми историями, чем похотью и ее производными. Ведь настоящий Эрос гораздо ближе к хорошей истории, чем к постели. Посему пусть эта история начнется так.

Осень горела ровно и трогательно, как неяркая свеча в темный ненастный вечер. И в этой осени, прямо в самом ее центре, над крышами современного мегаполиса летел меланхоличный шарпей и увидел Джанет, одиноко курящую «голуаз» в своем «бэ-эм-вэ» на привокзальной площади. Она была расстроена и плохо помнила, как попала сюда. Все дело в том, что ее привычкой с некоторых пор стало бесцельное кружение по улицам этого города. Особенно, когда ей становилось одиноко и грустно. И вот теперь она, очнувшись после очередного автомобильного медитативного круга, подумывала, в какой бы клуб ей заехать, чтобы напиться, но при этом напиться вдумчиво и интеллигентно. А что это она такая убитая, подумал шарпей, странное что-то. Ну-те, ну-те, и присел на фронтон здания вокзала. Нормальная дама, не старая еще, профессор. И совсем никакая! Ерунда какая-то, продолжил шарпей размышлять вслух. А если подойти вдумчивей? Три европейских языка, мечты, смятения, отчаяние, печаль.  Подъем-переворот, отжимания, одинокий душ. Ага, сказал шарпей, регулярный тоскливый душ! Солнечные лучи падают сквозь наклонную плоскость панорамного окна и освещают ее тело, окруженное миллионами разноцветных капель. Но она этого ничего не видит. Она вся во власти собственного одиночества и мрачного сосредоточенного самоудовлетворения, а чуть позже – горького плача на корточках под потоками теплой и мокрой воды. И мокрый висок бьется в такт стекающим с него струйкам. Такое ощущение, что на этом все закончено, ничего, пустота, одиночество. И все это притом, что есть муж. Да, сказал шарпей, всмотревшись, это Щелкунчик! Старая крыса! Узнаю твою стальную хватку! Щелкунчик и Фриц! Бедняга шизофреник, что же ты наделал, во что ты сам себя превратил!

В это же самое время Патрокл лениво шел из никуда в ниоткуда. Была суббота, а денег у него не было. Впрочем, ему и не нужно было денег. Он пришел на вокзальную площадь исключительно потому, что заслышал там звуки духового оркестра. Он шел на музыку инстинктивно, машинально, продолжая размышлять о том, каким образом Гефест ковал свои замечательные доспехи. Увидев платформы и рельсы, он подумал о поездах, что идут вглубь страны, все дальше и дальше от Трои, пересекая Скамандр и Симоис, наматывая бесчисленные мили на свои деревянные колеса, бьющие о деревянные рельсы. Деревянные рельсы, деревянные семафоры. Вокруг деревянных станций деревянные постройки. Деревянные мосты. Россия – страна деревянная. Внимание провожающих! На третью платформу третьего пути прибывает проходящий поезд «Владивосток – Троя»!

Толпы провожающих. Мужественные юноши бряцают щитами и копьями. Специальные вагоны для перевозки говорящих лошадей, легкая, но привычная истерика в рядах провожающих женщин. И, наконец, «Прощание славянки»! Трам-там-там-трам-та-та-та-та-та… Гениальная музыка гениального народа. Народ ест дешевые пирожки с мясом и капустой, бросает пакетики из-под попкорна в урны. Ветер метет свинцовую метель времени.

Эта атмосфера – преломление солнечного света в низко бегущих облаках, ветер, сигналы авто, музыка, по третьему пути второй платформы ходит хозяин вокзала, зеленый тепловоз, пахнет креозотом, нагретым асфальтом, бензиновыми парами – предполагает два взаимоисключающих состояния. С одной стороны, из этого всего рождается умиротворение и покой, отстраненность и уверенность в разумности того, что совершается вокруг. А с другой стороны, надвигается уникальная, изумительная по своей достоверности, предельная и полновесная включенность в  происходящее. И каждый волен выбирать состояние по себе.

Афина в длинной многоярусной цыганской юбке, с кошелкой в руках, глядит на красивых и статных юношей. С радостью и геройским светом в очах они отправляются на верную смерть. Она смотрит, смотрит, потом, прислонившись к стеклу временно неработающей пригородной кассы, от переизбытка чувств начинает плакать, хотя при этом точно знает, кто победит в этой баталии. Слушай, говорит она куме Гере, тоже направляющейся с утреннего базара с кошелкой, полной разной съестной всячины, поехали ко мне. А что у тебя, спрашивает та. А что? Настойка есть прошлогодняя на березовых шишечках, да вчера я делала телятину под майонезом. Телятина, задумавшись, повторяет Гера. Ладно, соглашается она, пошли, в самом деле, пока мой по бабам пошел. Снова по бабам? Как ты его терпишь? А что делать?

Ты видела, эшелоны гонят на Трою? Видела! Так им и надо, сволочам! Да так-то оно так, да все-таки жалко! Жалко! А кто говорит, что не жалко?! Никто и не говорит, что не жалко! Люди же все-таки! Но они же первые начали! Ты же знаешь! Ну, положим, начали-то как раз не люди! Начали как раз политики! А кто у нас политики? Мы с тобой и политики! Мы же с тобой, Гера, и виноваты!

Афина, тебя, как я посмотрю, с утра в демократию крепко повело?! Ну и что, что демократия! Кого выбрали, то и имеем! Ой, не смеши меня! Его выберешь! Его попробуй не выбрать! Заморишься его не выбирать! Всю выбиралку себе порвешь, а он все равно выберется, влезет на кафедру и произнесет присягу президента! И попробуй, млять, тогда не зааплодировать!

С этим я согласна. Что есть, то есть. И я первая буду аплодировать, потому что как же иначе. Это да. Но если оставить в сторону вопросы демократических процедур, то миротворческий контингент под стенами Трои просто необходим! Это мое настоящее мнение, если ты хочешь знать. О чем речь, о чем речь! Я с этим тоже согласна! Еще бы! Без миротворческих сил и мир не мир! Илион бы давно уже прогнил насквозь, если б не наши миротворцы! А, кроме того, пусть Парис, сука, хоть в этом тысячелетии поймет, как свободу любить! Ты просто согласись, что вся их семейка дрянь! Я на месте сама знаешь кого давно бы бросила туда ядреную бомбу!

О, подруга! Не поминай сама знаешь кого к ночи! Да, кстати, ты не слышала такую сплетню, будто Трою в Москву теперь переносят? Да? Любопытно, кому она на этот раз понадобилась, то есть Москва? Не знаю, но по слухам какие-то доброхоты из Министерства путей сообщения уже стали заменять на поездах таблички. Сегодня прибыл поезд и там вместо «Владивосток – Москва» уже значилось «Владивосток – Троя». Не может быть? Может, у нас может. Говорят, что в Хитроу уже стали объявлять московские рейсы с добавлением в скобках напротив Москвы «Новая Троя»! Да ты что?! Точно! А в Лондоне они заранее все знают! У нас тут еще никто не в курсе, а там уже букмекеры принимают ставки на исход дела! Да, у англичан нюх на эти дела! А что ты хочешь, масоны!..

Шарпей проводил взглядом двух женщин, которые отошли от привокзального кафе и, с увлечением продолжая разговаривать, двинулись в сторону станции метрополитена. Внизу, как раз под Шарпеем, влекся Патрокл, гоним унылым шабатом, птичьим щебетом, духовой музыкой и желанием выпить холодного светлого пива. В его голове, переливаясь, мерцала жизнь и причудливым узором переплеталась с мифами, всемирной историей, лингвистикой и латынью. Шарпей вздохнул, вяло взмахнул бронзовыми, с синим отливом, крыльями, взбрыкнул двумя передними лапами, и невесомый золотой кирпич полетел с крыши здания прямо на голову Патроклу.

Юноша упал, как подкошенный!

Ах! сказала Джанет, невольная свидетельница происшедшего, ах! Ей отчего-то стало жаль окровавленного молодого человека, лежащего прямо у колес ее автомобиля. Она выскочила из машины, стала на колени и приподняла его голову. Живой, сказала она с удовольствием! Живой! И засмеялась. Вот так хорошо! Что за приключение замаячило перед ней, согласитесь?! Это ли не оказия! Это ли не возможность развеяться и проветрить женское естество?! Жалость и умиление – два отличнейших женских чувства, которые сами по себе не имеют никакого отношения к предмету. Но как они бывают полезны в скуке и серости каждодневной пустоты! А еще из них иногда составляется любовь, да так, что и не понять, как и откуда она взялась! Убедившись, что Патрокл жив, Джанет засунула его к себе в машину и поехала вперед! Теперь была цель и смысл. Ведь нужно было отвезти его в поликлинику и вылечить. А кто, кроме нее, мог это сделать еще в бездушной московской толпе, провожающей поезд на Трою?!

Рейтинг:

+2
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг издательства опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru