litbook

Проза


Каин и Евангелие0

«Верою Авель принёс Богу жертву лучшую, нежели Каин; ею получил свидетельство, что он праведен, как засвидетельствовал Бог о дарах его; ею он и по смерти говорит ещё».

К Евреям, гл. 11:4

 

«Всё соделал Он прекрасным в своё время, и вложил мир в сердце их, хотя человек не может постигнуть дел, которые Бог делает, от начала до конца».

 

И Адам будто бы познал Еву, жену свою, и зачала Ева, и родила Каина — земледельца, и сказала она: приобрела я человека от Господа.

 

Прошло время, и «склонный ко злу разум человеческий» принёс от плодов земли дар Господу. На урожай от земли, пропитанной томлением и суетой, не призрел Творец, за что огорчился Каин. Он скорбел, что был намного меньше и слабее Сотворившего его; в глубине райского сада находил он запретный плод и в поте лица своего ел его до пресыщения. Вытрясал прах с одежды своей, сам также рождённый из праха.

 

Он был первоначальной смесью обольщения и любви, поэтому он захотел быть первым во всём.

 

Боль настигла мать как раз при чтении Библии. В полночь разбудил меня крик моего «сводного брата». Последние три часа в утробе и процесс появления на свет растянулись сверх меры. Преходящее время и страдание, извивающиеся между пальцами доктора, старательно исполняли этюд для клавесина...

 

«Чинное одеяние сшили из синей, пурпурной и выкрашенной в кошепиль шерстяной ткани», перекинутой через руки моего отца, который бегом нёс страдающую от боли женщину в больницу.

— Так «испытал их Бог, и чтобы они видели, что они сами по себе животные»,— кричала роженица, в чьей изнурённой утробе трясли друг друга её дети.

Врач с удовлетворением всматривался в иссушенные глаза женщины и для ускорения процесса предлагал пациенту родовспомогательные лекар­ства.

 

Так искусственно — в тринадцать минут девятого — родился мой брат, которого назвали церковным именем [Лазарь].

 

«Весь красный он и как будто в шерстяные одежды одет. Мясистые части тела его сплочены между собою твёрдо, не дрогнут. Сердце его твёрдо, как камень, и жёстко, как нижний жёрнов. Железо он считает за солому, медь — за гнилое дерево».

 

Во время короткого сожительства во чреве я успел открыть у него эти качества. Единственное, что мне нравилось в нём, это были его скулы цвета овечьей шерсти и слишком нежный взгляд. Я чуть было не влюбился в него, ей-богу!..

 

Снаружи до меня доносились отчаянные, минорные восклицания. Его «венчали почётом и могуществом», а мне, испуганному, ещё более затруднили рождение. Хриплый голос гинеколога таинственно подкрался и зашептал мне в ухо:

— И второй идёт.

Поражённый проклятым предсказанием, я почувствовал, как страдание пробежало между ног матери, и от прикосновения острого инструмента моё лицо залилось кровью. (С тех пор на нём остался шрам.)

 

«Страх овладел мной, и каждая кость моя возмутилась». Так я родился [пашущий зло и сеющий ложь]. «Я тоже, родившись, втянул [в себя] общий [всем] воздух и упал на такую же землю, и первый звук мой был плачем, как и у всех [прочих]. Вскормлен я был в пелёнках и в заботах», так как в одеяние, сшитое из выкрашенной в кошепиль шерстяной ткани, поместили моего старшего брата.

Наперёд приготовленное имя также досталось ему. На второй день после рождения, по благора­зу­мию соседки, мне тоже нашли имя. (Оказалось, что меня ещё не величали.)

 

Именно с того дня началась борьба за первенство! Соревнование при сосании груди, играх в мяч, выполнении заданий.

«Как орёл вызывает гнездо своё, носится над птенцами своими, распростирает крылья свои, берёт их и носит на перьях своих, так Господь один водил его», а я...

По ночам мы доставали книги из шкафа. По просьбе Лазаря отец читал Евангелие. Со слезами на глазах, не зная грамоты, просил я читать мне Библию. (Так конфликт интересов вконец отдалил нас от первоисточника.) Остолбеневший под грозным взглядом отца, я переставал упрямиться и поверхностно, не углубляясь, рассматривал страницы Библии. (Как я мог знать, что «глупца убивает гневливость, и несмысленного губит раздражительность»?)

Соблюдая очерёдность, я почти уверился, что он был первым ребёнком, а я — одним из близнецов... К сожалению, то, что недополучил я, судьба готовила для него.

Во время обеда я незаметно пересчитывал количество тарелок и видел, что всегда было одной тарелкой меньше. (О моём существовании забывали.)

Перед сном я босиком тихо выходил из спальни на кухню, где клал себе еду на ещё не мытую посуду и так украдкой ел, пока не насыщался.

На рассвете отец выходил пасти овец и брал с собой Лазаря.

— В полдень принеси нам кувшин воды и землю возделай старательно! — наказывали мне и у ворот клали плуг, чтобы я не забывал о деле.

— «Можно узнать даже отрока по занятиям его, чисто ли и правильно ли будет поведение его»,— говорил он своим лживым языком.

В одиночестве наблюдал я за их работой и думал: «Двоим лучше, нежели одному; потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их...»

«Ел я масло коровье, и овечье молоко, и тучную пшеницу, и пил вино, кровь виноградных лоз». Забывал я, что «вино — глумливо, сикера — буйна; и всякий, увлекающийся ими, неразумен». И слышалось мне: «„Утучнел, отолстел и разжирел ты, и оставил Бога, создавшего тебя, и презрел твердыню спасения своего...“ Хорошо ли помнишь, что Я сказал тебе: „Если будешь поступать по уставам Моим, и заповеди Мои будешь хранить и исполнять их, то Я дам тебе дождь в своё время, и земля даст произрастения свои“. Если забудешь: „Кто копает яму, тот упадёт в неё; и кто разрушает ограду, того ужалит змей“».

И с того дня мы не видели дождя. На иссушенной земле засохла трава, и услышал я упрёк Лазаря:

— Из-за тебя овцы умирают с голоду!.. Неужели провидение «даст тебе веру, что он семена твои возвратит и сложит на гумно твоё»?

Они рыли вспаханную моим плугом землю и хоронили в ней умерший скот. И умножились болезни, и молвил я:

— «Что пользы работающему от того, над чем он трудится?» Или «отвратятся от упорства своего и от злых дел своих люди?» И «ублажил я мёртвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе», потому что «всякий труд и всякий успех в делах производит взаимную между людьми зависть».

И я всегда завидовал моей двойне.

— «Посему препояшьтесь вретищем, плачьте и рыдайте, ибо ярость гнева Господня не отвратится от нас».

После этих слов смех срывался с губ моих и гневил тоскующего отца моего и брата. И Лазарь говорил мне:

— Жалок человек, у которого «булава считается... за соломину, и свисту дротика он смеётся»...

Слишком наивный взгляд был у него, ей-богу. О, как я помню это безмолвие в утробе, когда, притеснённый мной, сидел он расстроенный и самому не признавался в своём одиночестве.

— «Полномочия царя превышаешь и поступаешь хуже тирана»,— откровением срывалось с его губ вконец.

Первые девять месяцев мы спали вместе. Казалось мне, что «из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла». Затем он захотел отнять у брата своего изголовье, стать сопричастным к праву любви и сочувствия.

В последнее время меня стала преследовать мысль убить Лазаря. Точно так, как библейский Каин — Авеля. Я старался заманить Лазаря к лесу и утопить его.

«У дверей грех лежит; он влечёт тебя к себе, но ты господствуй над ним».

Мы сели на сухую землю. Лазарь водил рукой по земле... наступая на цыпочки, будто страшась своей тяжестью сломать чресло Земли; потом он неожиданно обнял меня и сказал голосом, в котором прокрадывалась тоска:

— Мы уже умерли!

— За что? — спросил я с удивлением.

— За зависть, леность и хулу на Господа! За то, что мы сами не ведаем, чего хотим друг от друга. Мы научились вероломству вместо искренности и рассорились между собой. Умираем подобно овцам и скотине. Поставили идолов на вершине каждой горы, в том числе и в душах своих. «И я ворочаюсь досыта до самого рассвета», так как ежечасно помню, что, созданные из праха, мы в прах возвратились. Не из костей ли и жил сотворили нас и пролили нас молоком? Так почему же сгустились мы? Устремлённость к цели развела нас, связанных с одним дыхательным аппаратом. Радость нашли мы не в пастырстве овец и возделывании земли, но в злословии и спорах... И я вопрошаю тебя: смог бы ты одновременно пахать и вести овец на пастбище? Сеять и чесать шерсть? Ковырять трясогузку и высматривать волка? Неужели дикому ослу, который орёт в поле, не нужен хозяин, или волу, ревущему перед сеном? Истинно «одинокий человек более жалок, чем разделяющий дело с другим». Во всем не сможешь быть первым, иногда дóлжно тебе быть вторым, третьим, десятым... Числа ничего не меняют до тех пор, пока не начинают их считать. «Не приноси в жертву Господу, Богу твоему, вола, или овцы, на которой будет порок, или что-нибудь худое: ибо это мерзость для Господа, Бога твоего». Подобным пороком обладаю и я... В то время, когда я веду овец по склону горы, меня начинает преследовать ужасная мысль о тоске преходящей жизни. И о том, что пройдёт время — и перестанем мы быть друг другу утешением. Что, подобно Понтию Пилату, умоем руки на несчастия других, возвысим на кресте чувства друг друга, и нам доставит удовольствие фарисейство перед Сыном Человеческим...

Я сидел молча и на камне точил острие ножа. Слюной чуть-чуть мочил оружие... Всё-таки лучше утопить его, и алиби будет более подходящим, чтобы оправдаться.

Ведь знал я, что при возвращении домой отец обязательно спросит у меня: «Где брат твой?» — и накажет за то, что я не уберёг его жизни...

Уже стало вечереть. Свет вырядился в ночную пижаму, и [день] сонно протирал глаза. Послышался крик совы и шорох взметнувшейся летучей мыши. Потом мы прошли по мосту, который качался, словно карусель, и Лазарь тоже вертелся, следуя завыванию ветра.

Вдруг нога его затряслась, колени ослабели, и, потеряв равновесие, он стал падать в пучину воды.

Я не умел плавать, ей-богу, иначе как бы я не кинулся спасать его, ведь я знал понаслышке: «Упавшему нужна подмога, чтобы встать, стоящий на ногах и сам найдёт дорогу».

Поток воды унёс Лазаря. Он махал руками и овладевал наукой плавать. Ещё минута — и он скрылся из виду...

Перед моим взором встала картина его смерти. Вот лежит он мёртвый, и звонят колокола, оплакивая его... Из нас двоих могила также достанется первому ему, родители от него узнают впервые «заботу по покойному», воздвигнут камень, устроят поминки; и мне стало жаль для него даже этой «упокойной чести».

Радостно шёл я по протоптанной опушке леса и думал: «Да сотворил ли Бог человека по образу своему?!»

И со спины донеслось до меня мужское эхо: «Видел я все дела, какие делаются под солнцем, и вот, всё — суета и томление духа! И возненавидел я жизнь».

Я осторожно приоткрыл двери. (Потому что я один возвратился домой.)

На скамье, сплетённой из бамбука, сидела мать и вязала чоху. На чёрной ткани багряными нитками она выводила мои инициалы. Да, мои, а не Лазаря!.. Почему-то я почувствовал, что снова прикреплён дыхательными органами к её телу. Точно так, как у неё в утробе... (Это была радость, вызванная переживанием первенства.)

Я опустился перед ней на колени — и горько зарыдал, и умолял её связать такую же чоху для Лазаря!!!

Изучил я жизнь эту и познал: «Я тоже человек смертный, подобный всем, отпрыск земнородного, перволепного. Я тоже в материнской утробе был облечён в плоть в десятимесячный срок, сгустившись в крови от семени мужа и наслаждения, сопровождающего сон».

«Ненавидящий обличение идёт по следам грешника, а боящийся Господа обратится сердцем»,— возмущалась совесть, которой трудно было произнести слова сочувствия перед матерью.

Я целовал подол её одежды и вёл рукой по её волосам, в которых прокрадывалась седина.

С тоской повернулась она ко мне и сказала:

— «Так ты поступаешь только когда виновен!»

Я проглотил слюну, закашлялся, задрожал от переживаний.

Мать обо всём догадалась. Чтобы мне не почувствовать безутешность, формальности ради, она обняла меня. Евангелие лежало открытым, и я громко прочёл:

— «Господи! Если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой».

В доме послышался голос священника:

— Воскреснет брат твой.

(Эти слова смутили меня, я отчаялся и возжелал: «О, если бы благоволил Бог сокрушить меня»,— ведь с таким трудом обретённое первенство оказалось столь коротким, временным.)

Я сидел в стороне со скорбящим видом, вооружённый лестью, лукаво, с хитрой мимикой,— и ждал чуда от провидения...

Послышался стук в дверь.

С кресла, качаясь, поднялась несчастная женщина и встретила у порога дрожащего от холода сына.

— Мама, я научился плавать! — сказал Лазарь и посмотрел на меня с жалостью.

Это был взор из-под моста, похожий на взор жертвы, приносимой течению. Стоя с поникшей головой, стыдясь, я произнёс как откровение:

— Между нас двоих и против течения он поплыл первым!..

«Неужели он опять превозмог меня?!»

Я опустился у ног брата своего, опять схватился за его стопу, и вспомнилось мне наше рождение.

«Разум восстал для познания тайного, но так, что не смог понять ни начала, ни конца содеянного Господом».

И познал я: ненависть к брату своему из-за первенства — коварство...

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 998 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru