litbook

Поэзия


Толкователь спамов0

Александр Кабанов родился в 1968 году в Херсоне. Автор нескольких книг стихов, организатор поэтического фестиваля «Киевские лавры», главный редактор журнала культурного сопротивления «ШО». Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Дружба народов», «Октябрь», «Арион» и др. Лауреат «Русской премии». Живет в Киеве.

 

 

*   *   *
 

Протрубили розовые слоны –

над печальной нефтью моей страны:

всплыли черти и водолазы…

А когда я вылупился, подрос –

самый главный сказал: «Посмотри, пиндос,

в небесах созрели алмазы,

 

голубеет кедр, жиреет лось,

берега в икре от лосося,

сколько можешь взять, чтоб у нас срослось,

ибо мы – совсем на подсосе.

Собирай, лови, извлекай, руби

и мечи на стол для народа,

но вначале – родину полюби

от катода и до анода,

 

чистый спирт, впадающий в колбасу –

как придумано все толково:

между прошлым и будущим – новый «Су»

и последний фильм Михалкова.

Человек изнашивается внутри,

под общественной под нагрузкой,

если надо тебе умереть – умри,

смерть была от рожденья – русской…»

 

…Ближе к полночи я покидал аул,

по обычаю – выбрив бошку,

задремал в пути, а затем – свернул,

закурил косяк на дорожку:

 

подо мной скрипела земная ось,

распустил голубые лапы

кедр, на решку упал лосось –

римским профилем мамы-папы.

 

Вот и лось, не спутавший берегов,

в заповедном нимбе своих рогов,

мне на идиш пел и суоми –

колыбельные о погроме.

 

Что с начала времен пребывало врозь,

вдруг очнулось, склеилось и срослось:

расписные осколки вазы –

потянулись, влажные от слюды,

распахнулись в небе – мои сады,

воссияли мои алмазы.

 

 

БЫВШИЙ ДИКТАТОР
 

В шапочке из фольги и в трениках из фольги –

я выхожу на веранду, включив прослушку:

чую – зашевелились мои враги,

треба подзарядить лучевую пушку.

 

Утро прекрасно, опять не видать ни зги –

можно курить, но где-то посеял спички,

…альфа-лучи воздействуют – на мозги,

бета и гамма – на сердце и на яички.

 

Чуть серебрясь, фольга отгоняет страх,

жаль, что мой гардероб одного покроя,

вспомнилась Библия – тот боевик в стихах,

где безымянный автор убил героя

 

и воскресил, а затем – обнулил мечты;

что там на завтрак: младенцы, скворцы, улитки

и на айпаде избранные хиты –

сборник допросов, переходящих в пытки?

 

Если на завтрак нынче: сдобные палачи,

нежные вертухаи, смаженные на славу, –

значит, меня настигли вражеские лучи,

сделаю из фольги новую балаклаву.

 

Значит, пора исчезнуть во сне, в Крыму:

ангел-эвакуатор, бледный, как будто смалец –

вдруг показал мне фак, и я отстрелил ему

первую рифму – палец.

 

 

*   *   *

Я принимаю плацебо молитвы,

рабиндранатовый привкус кагора,

вот и грибные посыпались бритвы –

ищут, недавно открытое, горло.

 

Я выезжаю в седане двухдверном

и с откидным, получается, верхом,

располагая характером скверным,

что и понятно по нынешним меркам.

 

Нам напевают пернатые тушки

кавер шансона из Зиты и Гиты,

и безопасности злые подушки –

перьями ангелов плотно набиты.

 

Пальчики пахнут Сикстинской капеллой,

свежим порезом, судьбою заразной:

в белой машине, воистину белой,

неотличимой от черной и красной.

 

 

*   *   *

Я понимал: избыточность – одно,

а пустота – иная близость к чуду,

но, только лишь за то, что ты – окно,

я никогда смотреть в тебя не буду.

 

Там, на карнизе – подсыхает йод

и проступает кетчуп сквозь ужастик,

какую мерзость ласточка совьет –

в расчете полюбить металлопластик?

 

Я понимал, что за окном – музей

с халтурой и мазней для общепита,

и вытяжка из памяти моей,

как первое причастье – ядовита:

 

то вновь раскроют заговор бояр,

то пукнет Пушкин, то соврет Саврасов,

…уходят полицаи в Бабий Яр –

расстреливать жидов и пидорасов,

 

и полночь – медиатором луны –

лабает «Мурку» в африканском стиле,

я понимал, что люди – спасены,

но кто тебе сказал, что их простили?

 

 

ТОЛКОВАТЕЛЬ СПАМОВ
 

Я остался на осень в Больших Сволочах

и служил толкователем спамов,

мой народ – над портвейном с порнушкою чах,

избегая сомнительных храмов.

 

Я ходил по дворам – сетевой аксакал,

как настройщик роялей и лютней,

не щадя живота, я виагру толкал,

увеличивал пенисы людям.

 

Возвращаясь на точку и пыльный айпад

протирая делитовым ядом,

вдалеке, из-под ката, виднелся закат,

был мне голос негромкий, за кадром:

 

«Се – ловец человеков идет по воде,

меч, карающий – Богу во славу…»,

я припомнил чужую цитату в ворде:

«Беня знал за такую облаву…»

 

Забывая в смятенье логин и пароль,

черный шишел меняя на мышел,

я покинул содомную эту юдоль

и на Малые Высерки вышел.

 

Будто окорок вепря – коптился вокзал,

расставанием пахло до гроба,

больше жизни любил, но покуда не знал,

что в любви – я опасен особо.

 

 

ЛАСКАТЕЛЬНОЕ

…мечетушка

Игорь Караулов

 

Жили-были в Расейской штатушке,

в чистом тереме, в казематушке:

две сестры – язычком остры,

лесбиянушки свет мохнатушки.

 

Как любили они друг друженьку,

как просились они наруженьку,

дал им Боженька дивные имена:

Жизнь и Сказка, а смерть – одна,

 

да одно в сенях оконце овальное –

помещение глухое, подвальное:

потолок такой – не отыщешь дна,

а вокруг – Москва,

вся насквозь видна:

 

и дворцы, и простые камушки…

…возвращаются мусульманушки –

из высокой своей мечетушки,

в черно-белое разодетушки.

 

…В синагогушку, поскореюшки –

тротуар бороздят евреюшки:

потому, что опять - шабатушка,

и Москва им – родная матушка.

 

Люблино обнимает Митино –

русских видимо и невидимо,

дал им Боженька чудные времена,

а вот слов ласкательных – ни хрена,

 

и блестя оружейной смазкой –

вновь сливаются Жизнь со Сказкой,

потому что любовь – одна.

 

 

*   *   *

«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – Джигурда…»

…надвигается счастье – огромное, как всегда,

если кто не спрятался, тот – еда.

 

А навстречу счастью: тыг-дык, тыг-дык –

устремился поезд: «Москва – Кирдык»,

в тамбуре, там-тамбуре проводник

бреет лунным лезвием свой кадык.

 

Мы читаем Блокова, плакая в купе –

это искупление и т.д., т.п.

«Хьюстон, Хьюстон, на проводе – проводник,

проводник-озорник, головою поник…»

 

За окном кудрявится, вьется вдалеке –

дым, как будто волосы на твоем лобке,

спят окурки темные в спичном коробке.

 

«Хьюстон, Хьюстон, – это опять Джигурда…»

золотой культей направляет меня беда:

«Дурачок, ты – всовываешь не туда,

и тогда я всовываю – туда, туда...»

 

 

*   *   *

Если бы я любил свое тело,

черное тело, украшенное резьбой,

и мне бы шептали Андерсон и Памела:

«Саша, Саша, что ты сделал с собой?»

 

На плечах – подорожник,

под сердцем – взошла омела,

несмолкаем вереск в подмышечных сорняках,

ох, если бы я любил свое тело,

кто бы носил его на руках-руках?

 

Кто погрузил бы его в ковчег Арарата,

тело извилистое, с накипью снов,

как змеевик самогонного аппарата

или основа основа основ основ.

 

 

(ИЗ ЦИКЛА «ЦИРКОВЫЕ»)

 

1.

Цирковая династия: терракотовые артисты,

император перед финансовой бездной:

овладев секретаршей, инсталлирует Windows Vista,

только юная акробатка смеется из поднебесной,

 

зависая под куполом, от пальчиков ног до макушки

в лунном свете, едва удерживаясь на опорах…

А еще – ее выстреливают из пушки,

но вчера император велел экономить порох.

 

Буква «О» в кавычках – горящий обруч, смертельный номер,

каждый вечер, вжимая пивной живот,

пожилой учетчик глазел на нее и помер,

а вот что он записывал в свой блокнот:

 

«Понедельник: трусики из шанхайского шелка,

белые, в спелых вишенках. Не забыть очки.

Вторник: черные, кружевные и только.

Среда: золотистые светлячки.

 

Четверг: она заболела. Говорят, сильная рвота.

Пятница: публика – сборище похотливых макак,

сплетни про ее беременность. Суббота:

она без трусиков. Это хороший знак…»

 

 

2.

Цирк, цирк, вернее, чирк, чирк – отсырели,

спички, слышится плач младенца, прокашливается трубач,

длинная, хрупкая тьма в дырочках от свирели,

запах свежих опилок, и снова плач.

 

Ослепительно взрывается великанский

апельсин, разбрызгивая электрический сок,

утираешь лицо от выходки хулиганской,

и оркестр наяривает марш-бросок.

 

Выбегают униформисты, жонглеры тасуют кольца,

акробаты впрыгивают на батут,

иллюзионист приглашает еще одного добровольца:

«Постойте здесь. Проткните шпагой вот тут…»

 

Наступает черед танцевать слонам и собакам,

дрессировщик – волосы в перхоти, зевающий лев,

скачут пони, обдавая зрителей аммиаком,

постепенно манеж превращается в хлев.

 

Шпрехшталмейстер радуется, что полон

зал: эквилибристу негде упасть,

и в конце представленья выходит горбатый клоун,

издевательски ощеривая акулью пасть.

 

Он ведет себя не смешно и ужасно глупо,

древний голод переполняет его зрачки,

что еще чуть-чуть, и ворвется в зал цирковая труппа –

в трупных пятнах, кромсая публику на куски.

Рейтинг:

0
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
    Регистрация для авторов
    В сообществе уже 1015 авторов
    Войти
    Регистрация
    О проекте
    Правила
    Все авторские права на произведения
    сохранены за авторами и издателями.
    По вопросам: support@litbook.ru
    Разработка: goldapp.ru