litbook

Поэзия


Лосиная иордань+3

Джексон

Хочу быть певцом — чтобы меня в золотом гробу,
Как Джексона, по городу промчали на катафалке.
А кругом — плачущие васильки и рыдающие фиалки,
И бледные пальчики прижимают прокушенную губу...

Так нет же; деревня, ещё не зима, июль.
Плыву по цветочному полю, и всё похоже:
Синее море глаз, капельки земляники, белая кожа...
И драгоценное солнце! И не держаться за руль.

 

О вечном

Глаз выколи — густая ночь. Задворки
Барачные: сарайки, гаражи...
Стремительно в недвижимой глуши
Вершатся молчаливые разборки.
Нечаянно во тьме попали в глаз
Отвёрткой. Но на фоне дырки в рёбрах —
Всё пустяки. Тем более — для мёртвых.

Какая жизнь проходит мимо нас!
Пока мусолим книжное Добро,
Оно встаёт в дремучем капюшоне
Среди бараков этих, как на зоне,
По голенищу шлёпнув топором...

А утром в трупе разглядят бандита:
«Ну, слава Господи, намаялись с козлом...»

Любовь — над смертью, а добро — над злом.
И шлюха местная рыдает над убитым.

 

Рыбы

Снилось мне, что я иду ко дну,
Что вдыхаю пасмурную воду,
Как туман в октябрьскую погоду,
На земле, которой не верну.

Озираясь в поиске людей,
Вижу рыб, скрывающих зевоту.
Будто знают рыбы: никого тут,—
Им вода в две стороны видней.

И они не плавают за мной,
И из рук моих не ускользают.
Будто рыбы всё на свете знают,
Будто я им тоже не впервой.

 

Алмазный лёд

По мутной речке с севера плывёт,
Теряя чистоту, алмазный лёд.
Живёт у речки северный народ.
А северней никто уж не живёт.

Стирается водой за гранью грань:
Лосиная, без формы, иордань —
И волчий гон под яшмовой луной,
Где кровь перемешалась со слюной;

Как слайд за слайдом, листики слюды,
Теряет лёд последние следы:
Закатом отутюженной горы,
Вмороженных жемчужинок икры —

Заполненный до слёз, но чистый лёд!
...Народ на речке плачет, но живёт —
На мутной речке северный народ.
А с севера плывёт алмазный лёд.

История народа такова,
Что радугой взорвётся голова:
Там вьюго-человеческая вязь,
Там кровь и кости, втоптанные в грязь;

Там светлые глаза и небеса,
А между ними — чёрные леса,
И газовые свечки над тайгой,
Закатные кресты и звон тугой...

И, глядя с берегов на ледоход,
Невольно ювелирами народ
Становится, сокровища убрав
Своими самоцветами оправ.

О, страшный гений! В солнечные дни
Ещё черней людские полыньи,
А вой людской под сколотой луной
Звериный гон обходит стороной,

И ярче самородка купола,
И сумрачней сентябрьская мгла,
И нет истошней крови на снегу
И скошенных дымов на берегу!

...Садится солнце. Мутная вода
Вздымается. И северного льда
Алмазы — и соцветия оправ —
Теряются из виду, дна достав.

 

Свирели

Ни разу не слышал свирели.
Свирели
как будто бы в небе весеннем дрожали,
как будто свирели нас разоружали,
а мы как по нотам —
зверели...

Зверели
в бессильной тоске по покою,
зверели как следствие собственной смерти;
свирели срывались, сверлили как смерчи;
я верил во что-то такое —
такое,

что тоже зверел, поднимаясь по нотам
к весеннему небу, как будто впервые...
Стараясь меж выдохами в перерыве
вцепиться хотя бы в кого-то,
в кого-то.

 

Граммофон

Стану я, как алмаз, твёрдый,
Как игла, острый, как труба — гласный.

И пойду — по земле тёртой,
По воде чёрной, по судьбе — разной.

Это как патефон, что ли,
Граммофон, что ли,— и пластинка:

Подо мной города с горем,
И гора с полем, и глубинка.

Как они поползут вместе,
Закружив смыслы, разметав дали,—

Из трубы заскрипит песня —

Далеко
полетит песня! —

Если сором иглу не завалит.

 

* * *

Я куплю себе всё купе —
И поеду вот так на юг.
Чтоб в вагонной не преть толпе,
Не бояться детей и ворюг.

Попрошу у хозяйки чай,
И не буду спиртное пить,
Буду просто в окно молчать
И «за жизнь» не говорить.

И меня назовут: «Буржуй»,—
А скорее: «Такой урод!»
А я даже в сортир не схожу —
Не хочу я ходить в народ.

Всё равно человек — один.
Хоть обнимется весь вагон,
Хоть всё дальше край холодин —
С перегона на перегон.


 

* * *

Я помню, хариус коптился —
И белый дым лежал огромно,
А с облаков срывались птицы,
А из реки кивали брёвна,
И лето, в скомканной зевоте,
На крыши прыскало из нёба,
И люди в сонном самолёте
На рыбный дым глядели в оба,
Твердя в тревоге и печали:
«Горят, горят леса отчизны!»
Но, засыпая, улетали;
И оставались тропки, избы,
А из реки кивали брёвна,
А с облаков срывались птицы —
И продолжался мир укромный,
В котором хариус коптился.
 

Рейтинг:

+3
Отдав голос за данное произведение, Вы оказываете влияние на его общий рейтинг, а также на рейтинг автора и журнала опубликовавшего этот текст.
Только зарегистрированные пользователи могут голосовать
Зарегистрируйтесь или войдите
для того чтобы оставлять комментарии
Лучшее в разделе:
Регистрация для авторов
В сообществе уже 995 авторов
Войти
Регистрация
О проекте
Правила
Все авторские права на произведения
сохранены за авторами и издателями.
По вопросам: support@litbook.ru
Разработка: goldapp.ru