Проза

Многие смеялись над Володькой, когда он в деревне появился. Некоторые издевались. Особенно подвыпившие. Мальчишки первое время, когда сталкивались с ним, пальцами показывали на нескладную грушевидную фигуру, на галифе и стоптанные тапочки, на линялую грязную майку и китель с блестящими пуговками. Показывали на него, смеялись над ним и обзывали – дурачком.

Постройки, дома несли в себе стиль времён казачества, когда вольный разбойный люд во главе с Ермаком покорял Сибирь. Одну сторону поселения загораживал высокий частокол. По небольшой улице городка ходили люди. И люди эти были казаки, у одного из них мы увидели длинную старинную пищаль на треноге, у других на поясе висели сабли и в руках были пики.

Наверное, со времен Достоевского известно, что каждый мегаполис обречен на своего маньяка. А что говорить о городе на Неве, «прославленном» в этом отношении «Преступлением и наказанием»? В конце шестидесятых годов в одном из проблемных районов города объявился квартирный вор-«мокрушник», не оставляющий в живых свидетелей своих преступлений...

Она зачитала вслух плохо переведенную с английского языка заметку какого-то известного университета о том, что проживание за границей обогащает творческий потенциал человека. Это сообщение потрясло местное эмигрантское полубогемное общество до глубины души, так как, по воле случая, все они были иностранцами в этой одной ими же избранной стране.

...И куда бы ни посмотрела, повсюду ей мерещится лишь румяное, самодовольное лицо её ученика. Чем-то похож на сытого хорька… Господи, ну зачем обижать животное! Она видит холодный взгляд Брыкина. Видит, как шевелятся его полные красные губы, и на неё всё падают и падают ледяные слова...

...Услыхав такое, Зайдин чуть не задохнулся от гнева. Уши его вспыхнули горячим огнем, щеки покрылись рваными красными пятнами. "Ах, ты мерзавец, - взорвался он запоздалой ревностью. - Никакой ты, оказывается, не Воинов из Гидротехнического, а тот паршивый фрукт Фалькевич из Строительного...

Я подождал немного и тоже заснул, а рано утром проснулся от какой-то возни и хохота. В свой сучочек я увидел, что Щюра лежит на Белке, а сверху на Щюре лежит наш Леопольд и дерет его спину своими длиннющими когтями. Леопольд орет дурным голосом, Щюра под Леопольдом стонет, а Белка под Щюрой хохочет.

...Я же ясно сказал: она в эти минуты представляет, что она с ВИА, то есть с Виктором Игоревичем Антоновым, с которым в круизе познакомилась. - Врешь! – закричал оскорбленный завлаб. – Она в круиз с подругой поехала! - А подруга связалась с ФБР... - С кем? – тихо-тихо спросил он. - Ну, с Феликсом Борисовичем Рувимчиком. Он тоже был на корабле...

В современном разговорном иврите слово "халеби" стало почти нарицательным. Когда тебе говорят: "Не спорь с ним, он типичный халеби" — это значит, что спорить не стоит. Халеби ни за что на свете не признает своей неправоты.

— Нет, я не немец, — спокойно сказал Крапива. И гордо произнес: Я — еврей! Наступила абсолютная тишина.

По настоянию Светланы, Шиц обратился к Ходорковскому, несмотря на то, что когда-то клятвенно заверял себя никогда не иметь дело с этим человеком. Михаил, на удивление, тепло и по-товарищески встретил своего старого приятеля, выслушал его просьбу и, как всегда, взяв паузу и немного поразмыслив, ответил: — Понимаешь, Валера, я был бы рад помочь тебе, но лично у меня таких денег нет.

Важнейшим из искусств для него являлась поклейка обоев; искусством этим он владел в совершенстве и посвящал ему всё свободное от работы время. Заказов у талантливого разработчика было навалом, в месячишко выходило не меньше полутора штук деревянных, и это — не считая 200-рублёвого оклада в КБ.

Национально-историческое чувство во мне возмутилось смешением библейского, высокого, и будничного, низкого. Хотя самого Авраама такое соседство, скорей всего, вполне бы устроило: Бог, как известно, «расплодил» Авраама, сделал отцом «множества народов», и всех надо было кормить.

Привидение делать легко, на его поддержание много сил не требуется, отсюда и доступные цены. Да и создать его можно каким угодно — хоть человеком, хоть драконом, хоть всадником без головы. Фантомы же — работа значительно более сложная, можно сказать, филигранная, требующая мастерства и немало силы, а потому дорогая.

Все еще молодой (тридцать девять лет!) врач, кандидат наук, без видимых изъянов, неженатый, разгуливает на свободе! Каждое утро, переступив порог клиники, он слышал, нет, вернее, чувствовал, как секретарь кафедры неврологии, почтенная Амалия Эрастовна, беззвучно трубит в невидимый охотничий рог, оповещая весь женский коллектив, что дичь вышла из укрытия и появилась в поле зрения.