Усилием воли
Завозилась до полуночи с кормёжкой питомцев — их у меня, пожалуй, ненамного меньше, чем было у Ноя. «Куда плывём и где наше пристанище?» — думала я, раздавая попеременно то веточки, то сено. Дальнейших подробностей не будет: уснула, едва коснувшись головой подушки, так и не вспомнив про ужин.
Под утро, в сладком полусне, ощутила мягкое шевеление — это шиншиллята. Собирала их, как грибы, в самых неожиданных местах и складывала в туесок, который держала в зубах моя чихуашка Есения, неотступно следовавшая за мной…
Нашарила под подушкой смартфон — и тут как разряд дефибриллятора: до ответа на важное сообщение оставалось меньше трёх минут. Потом адресат уйдёт в офлайн, а мой день будет безнадёжно испорчен. Пальцы — ватные, мысли — ленивые и неповоротливые. Лишь напряжением воли удалось их синхронизировать.
Успела лишь раз улыбнуться — и тут же лавина нового дня обрушилась, расплющила. Лежала я под ней, страдала. Потом начала потихоньку утаптывать снег — фигурально и буквально. Взяла лист бумаги, выписала все обязанности перед людьми и совестью на сегодня, пронумеровала по значимости. Надела сапоги, пуховик — и выскочила воплощать намеченное.
Что может быть пленительнее январской метели? Проходя сквозь наклонную стену летящего снега, я всем существом подчинялась магии строк юного японского поэта-миролюбца Такубоку:
Летел навстречу мокрый снег,
И по равнине Исикари
Я в этом северном просторе
Роман Тургенева читал.
Как поезд — это, конечно, громко сказано. Но как пригородная электричка по снежным заносам, я мало-помалу двигалась вперёд. А как читателя Тургенева, разобрала меня застарелая дорожная тоска — по чаю с лимоном и мягкому пледу. Настолько основательно, что хоть возвращайся.
Первой в списке (который я, кстати, забыла дома) стояла церковь. Все пути нужно начинать от истоков или возвращаться к истокам, верно ведь? Путь к храму давался труднее, чем движение по снежному месиву нерасчищенной дороги, навстречу летящим в лицо и залепляющим глаза густым и крупным хлопьям.
Бабушка
В детстве я часто видела, как молится бабушка: утром, на сон грядущий, перед едой, и началом любого дела. По воскресеньям и праздникам она покрывала голову чистым платком, надевала лучшую одежду и ехала на другой конец города — в единственную действующую церковь. Меня с собой не брала: у них с мамой была договорённость.
В школе периодически проводили антирелигиозные беседы — на классных часах, пионерских сборах, даже на уроках природоведения. Переодеваясь перед физкультурой, я ни у кого из одноклассниц не видела крестиков. Говорить об этом было как-то стыдно. Но из любви к бабушке, ни в какие споры и диспуты я никогда не вступала.
И не только поэтому. Если совсем честно, не особо меня интересовала эта история. Молитвы, которые бабушка то горячо шептала, то напевала на два-три простых мотива, для меня были сродни фольклору — не вызывали ни отторжения, ни принятия, как существование параллельной реальности со своими законами.
Эта аксиома оставалась незыблемой даже после первых серьёзных потерь. В 13 лет меня не взяли на похороны дяди — единственного настоящего мужчины в нашем семействе, — чтобы оградить от переживаний.
Но жизнь за забором не удержишь. И смерть — тем более.
Когда не стало бабушки, я была уже взрослой. Горе накрыло, сомкнулось над головой, как тёмная, тяжёлая, холодная вода. Несколько лет я не могла сдержать слёз при виде чужих бабушек, отдалённо похожих на неё — силуэтом, интонацией, деталью одежды. Душа болела так сильно, что не верить в её материальное существование было невозможно.
Бабушка продолжала жить во мне — не в воспоминаниях, а почти в той же полноте восприятия, как и при жизни. Чем больше выцветали её фотографии, тем ярче она распознавалась всеми пятью чувствами: в уютных запахах утренних оладушков, сочном цветении вышитых роз на моей кофточке, дробном звуке быстрых шагов и поскрипывании паркета, отражении в зеркале в новых подаренных мной серёжках, ласковом голосе, произносящем моё имя так, как больше никто и никогда…
Молитвы, которые творила бабушкина душа вдруг зазвучали с первым утренним лучом, как общее дыхание: Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй нас.
Память крови — то, что не обозначить словами.
Перемены
Спустя время дети неспокойных атеистов — тех, кто на «общих собраниях педагогического института, асбошиферного комбината, завода железобетонных конструкций, котлостроительного и консервного заводов» решали вопрос о закрытии Преображенской церкви — открестились от опыта отцов. Они начали собирать подписи с требованием перенести музей из собора и вернуть храм верующим. В извечном споре отцов и детей (опять-таки, читай Тургенева) победила молодая энергия: младших по традиции не слушали, не слышали, не любили… Время было суровое.
Областной краеведческий музей собрал кости мамонта, чучело медведя, пушку времён Полтавской битвы, посадил каменную бабу на трактор, на котором в тридцатых Петруша катал односельчанок, распевая «соберём, и посеем, и вспашем», — и перегнал на новое место. Музейные залы окропили святой водой, окурили ладаном, освятили молитвой — и, сделав очередной виток, всё вернулось на круги своя.
Ренессанс отличался удивляющим разнообразием: на коммунистических дрожжах взрастали причудливые формы: свечная мода «элиты», отрекшейся от материализма; штурмы монастырей восторженными неофитами; младостарцы и «чудотворцы».
Столбы и заборы, как коростой, покрылись листовками с точными датами конца света. В подземных переходах белели «братские» балахоны.
По выходным в городском парке кучковались свидетели всевозможных чудес — с гитарами и бубнами, раздававшие красочные журналы и буклеты. Они культурно отдыхали, распевая гимны, привлекая любознательных граждан и вдохновенно работали с возражениями. На их лицах было написано единственно истинное Знание, которое их постигло. Романтика…
Вопросы
У меня дома на книжной полке появилась сначала детская Библия, потом — с иллюстрациями Гюстава Доре. Но чтение вызывало больше вопросов, чем ответов. Картина мира становилась зыбкой, размышления напоминали блуждание по лабиринтам с множеством дверей — а порой заводили в глухие тупики.
Как-то у бабушки всё это стройно и гармонично укладывалось в понимании, одушевлялось и приобретало силу в её поступках. А я не могу ни буквально, ни образно принять то, что Творцу, у которого сочтены даже волосы на нашей голове нужны бессмысленные страдания невиновных.
А я не могла ни буквально, ни образно принять, что Творцу, у которого сочтены даже волосы на нашей голове, нужны бессмысленные страдания невиновных.
Как соотносятся: миллионы гибнущих в войнах людей — и признание старушки на исповеди о греховном кусочке масла в каше, съеденной в пост?
Просьба «верующего» в молитве о материальном благе или «пятёрке» на сессии?
Размышления о животных, обладающих живой душой, которой не коснулась печать греха, были ещё беспросветнее и больнее. Разве для бесконечных и страшных, мучений, претерпеваемых ими от человека, они были созданы такими разными и прекрасными?
Шиншиллы в моём доме: это спасение или лишение? Я дарю им тепло, заботу, безопасность. «Я забочусь о них», — говорю я себе. «А что ты отнимаешь? — шепчет внутренний голос. — Помнят ли они, что когда-то были свободны?»
А моя Есения… В её жилах течёт кровь тех маленьких собак, на которых, когда-то охотились конкистадоры, видя в них лишь пищу. Сохранился ли в ней отзвук тех времён?
Все эти мыслительные усилия приводили к ожесточению сердца — и неизменно заканчивались новыми вопросами.
Если это не бессмысленная, случайная вспышка во Вселенной, то для чего был создан этот мир?
Если человек имеет свободную волю, значит, никто нами не руководит и ничего от нас не ждёт… Мы здесь один на один друг с другом, а вокруг — пустота и молчание.
Отец Игнатий
Переехав в новую квартиру, я обнаружила, что в доме живут два священника, а один — даже в моём подъезде. Казалось, давнее стремление обрести духовного наставника вот-вот осуществится. Но я сомневалась: удобно ли подойти к моему особенному соседу? Смущалась, обдумывала, как наладить контакт.
Вдохновляла переписка Пушкина и митрополита Филарета — но аналогия получилась кривая с обеих сторон. Гаврилиаду я не писала, в день рождения стихов о случайном даре от служителей культа не получала.
Но, встретив во дворе отца Игнатия в светлое пасхальное утро, несказанно обрадовалась.
Приняв это за добрый знак свыше, я шагнула ему навстречу:
— Христос воскрес!
Отец Игнатий был задумчив. Медленно произнёс:
— Здравствуйте.
И прошёл мимо меня к подъезду.
«Да что ж такое… Это прекрасно — здравствовать, но как же великий Праздник? Разве так можно?» — думала я, смиряя «гордости жестокой исступленье» и призывая себя к снисходительности.
Приближался день поминовения двух самых дорогих мне людей. Ради их светлой памяти я шла сквозь снежную стену к небольшой церквушке в конце моей улицы.
Храм
Кстати, вспомнила один факт: эту церковь строили в память о тех, кто защищал город в годы Великой Отечественной, о мирных жителях, погибших во время оккупации, и воинах, освободивших его от фашистов в 1943-м.
Сначала заложили камень с табличкой. Потом место строительства окружили забором. И в один из тёмных вечеров на нём появилась чёрная надпись — маркером или баллончиком: «Бог и эльфы, святые и феи — это из мира фантазий».
Вот ещё одна генерация и новый цикл: внуки безбожников, дети верующих. Очередной выплеск протеста — но уже без той бешеной одержимости, что сопровождала взрывы и снос церквей. Ванильный бунт.
Храм рассчитан на пятьсот прихожан, но сейчас здесь почти пусто. Внутри — уютно, воздушно и светло. Стены и купол украшены голубыми и золотисто-коричневыми фресками удивительных оттенков. Они, как мне кажется, олицетворяют небо и землю. Где-то я читала, что православные росписи несут идею связи времён и выхода в вечность, а храм — это модель Вселенной.
С высоты смотрят неземные лики святых-защитников: Георгия Победоносца, Иоанна Воина, Александра Невского. Каждый — часть неделимого целого, построенного по непостижимым законам…
Недавно появилась новая икона, перед которой я неизменно останавливаюсь. Это образ флотоводца Фёдора Ушакова, причисленного к лику святых в начале третьего тысячелетия. В руке у него свиток с надписью: «Не отчаивайтесь! Сии грозные бури обратятся к славе России».
Я вспоминала советский фильм о нём — смотрела его дома, в один из обычных вечеров, сидя на привычном диване. Главную роль исполнил Иван Переверзев. Теперь мне смятенно-радостно от мысли, что труды, ум и доблесть этого человека так высоко почитаемы. И невообразимо странно — будто я краешком своей жизни коснулась сверхъестественного, великой тайны.
Происшествие
Поставив пакет с продуктами на поминальный стол, я поднесла фитилёк свечи к огоньку горящей — как продолжение общей молитвы за усопших. Коснулась троеперстием лба, чтобы осенить себя крестным знамением…
И тут — очень тихо, но внятно — в храме зазвучала музыка.
Слова молитвы рассыпались, словно жемчуг с порванной нитки. Мысли закружились:
Православное богослужение не предполагает инструментальное сопровождение.
Ещё со студенческих лекций помнилось: Стоглавый Собор запретил всякую музыку: «И егда начнут играти скоморохи гоудцы и перегноудцы они от плача переставша начноут скакакати и плясати и в долони бити и песни сотонинские пети и те жалейщики обманщики и мошенники».
На третьем курсе считалось шиком выучить этот текст времён Ивана Грозного и прочесть с выражением.
У католиков — да, орган, громко и звучно. У американских протестантов — и вовсе дискотека: блюз, рок, барабаны. Но здесь? На этой земле, где происходили и происходят сражения за правое дело? Странные новшества… «Книжники и фарисеи», — мелькнуло в голове.
Музыка не отпускала, мешала сосредоточиться. Я отошла от кануна в правое крыло, но даже возле иконы Николая Чудотворца — глядя в его доброе лицо — снова услышала назойливый мотив. Что это было? Какая-то электронная композиция, вроде бы знакомая — но совершенно не уместная здесь и сейчас.
Мне стало жарко. Пуховик давил на плечи, сердце колотилось от возмущения. Я раздражённо оглядывала стены, пытаясь найти динамики, породившие этот морок.
«Может, дьякон в перерывах между службами слушает приёмник? Какое-нибудь „Радио Энерджи“? — думала я. — Как так можно?!»
Пока я расхаживала между алтарём и притвором, за мной недобро следили немногочисленные прихожане.
И вдруг — неслышно, сбоку — подошёл молодой батюшка. Наклонился к уху и тихо, но отчётливо произнёс:
— Девушка, если уж вы не отключили телефон, так хотя бы ответьте на вызов!
