Божье наказание0

В первое чернобыльское лето воздух был сладковатый и тошнотворный. От него холодело под ложечкой, а голова горела, как при высокой температуре. Волны радиации докатились и до южного Черноземья. В огромных палисадниках белгородских многоэтажек на окраине города, густо засаженных фруктовыми деревьями, созревали плоды крупнее обычного, что сразу было отмечено старожилами.
Вдоль одной такой девятиэтажки, под нависшими над тропинкой тёмными кронами яблонь, возвращалась домой стайка десятилетних пацанов. В сандалиях у них хлюпала вода, шорты и майки — насквозь промокшие, хоть выжимай. Мокрые взъерошенные волосы топорщились в разные стороны, в руках каждый держал «обсыкалку» — бутылку из-под шампуня с припаянным к крышке корпусом авторучки. Трое из них — Олег, главный заводила компании, известный на всю округу, как Лежа, Костик и Серый — имели типичную славянскую внешность, а четвёртый — Юшман — из-за своей смуглой кожи и чёрных курчавых волос был похож на Яшку-цыгана из четвёрки «Неуловимых».
Все пацаны были худощавыми, с острыми коленками и лопатками. В живых блескучих глазах азарт, бурная жестикуляция, шаги размашистые. 
Высокое июньское солнце разбросало повсюду в траве под деревьями своих зайчиков, что только усиливало общую эйфорию ребят. Ещё вчера, когда они под предводительством Лежи отправились за тридевять дворов поиграть в футбол на большом школьном стадионе, к ним прицепились скучающие подростки из милицейского дома и повздорили с ними. Договорились на следующий день встретиться с «обсыкалками». Кто победит — того и стадион.
Битва за стадион началась с утра. Противники нещадно обливали друг друга холодной водой. Во внутреннем дворе школы наружу был выведен кран для полива цветов. Из него противники и восполняли свои боеприпасы. У «милицейских» пацанов вожаком был четырнадцатилетний верзила по кличке Гусь. На его широком лице боролись свирепость со слабоумием. Неизвестно, сколько часов продлилось бы это водное побоище, но у Лежи созрел план.
Когда враги в очередной раз наполнили свои бутылки, на Гуся обрушились сразу четыре струи воды. Клевреты пытались отбить своего вожака, но безуспешно. Гусь бросил свою «обсыкалку», закрывая лицо руками, а потом развернулся спиной к нападавшим и ринулся наутёк. Дольше всех его преследовал Лежа, направляя струю за шиворот верзиле и припоминая, для бодрости духа, ругательства Дика Сэнда из «Пятнадцатилетнего капитана», которого он взялся читать на каникулах: «Чёрт возьми, Негоро, сукин ты сын, ещё одно нарушение дисциплины, и я вышибу твои дрянные мозги прямо на палубу!»
Теперь пацаны возвращались домой с видом триумфаторов, ощущая себя тимуровцами, которые только что дали достойный отпор квакинцам. Время близилось к обеду, и время от времени у кого-то из подростков громко урчал пустой живот. 
Серого и Юшмана растили матери-одиночки, работавшие уборщицами, Костик жил с родителями-пенсионерами, а Лежа с бабушкой и дедом. Уборщицы получали восемьдесят рублей, пенсионеры — девяносто. Кормильцев с зарплатами литейщиков и фрезеровщиков на заводах, в триста-четыреста рублей, у них не имелось.
Впрочем, у Лежи был ещё дядя Саша — бетонщик на заводе ЖБИ, который месяц назад записался добровольцем и уехал в командировку строить под Чернобылем жильё для ликвидаторов аварии. Бабушка напутствовала его словами: «Хоть там не пей!» Вдохновлённый примером дяди Саши, Лежа перестал бояться «радиоактивных осадков» и свободно разгуливал в лёгкой болоньевой куртке по блестящему асфальту мокрых улиц, наблюдая, как пассажиры осторожно выходят на остановках из дверей автобусов и троллейбусов с уже раскрытыми зонтами и панически спешат к ближайшему укрытию. 
— Эх, — глубоко вздохнул лохматый белобрысый Серый. — Жаль, теперь нельзя есть фрукты.
— Кто тебе сказал? — спросил Костик с мягкими завитками золотистых волос, будто обсыпанных древесной стружкой.
— Мать сказала.
— И мне матуха говорила, — поддержал Серого чернявый и вертлявый Юшман.
— По телеку учёного показывали, — вмешался коротко подстриженный на лето Лежа, — так он говорит, что можно съесть триста килограмм чернобыльских яблок и ничего не будет.
— Триста килограмм, — Серый запрокинул голову вверх, щупая голодными глазами незрелые плоды в кронах деревьев; он был похож на муравья в высокой траве. — А если я больше съем?
— Вырастут рога и копыта, — обидно прыснул Костик. — В корову превратишься.
— Сам ты корова, Костай!
— И больше съешь, ничего не будет, — успокоил Серого Лежа. — У нас же нормальные яблоки.
— Смотрите, что творится! — с тяжёлой отдышкой проговорил, возникший на пути подростков высокий и крупный старик, постоянно гулявший здесь со своей мохнатой болонкой.
Взрослые называли его Толиком, а детвора Бегемотом, из-за непомерного пуза. При сокрушительных вздохах, а сокрушался набожный и пьющий старик довольно часто, у него то и дело вылетали пуговицы из петелек. Концы рубахи разъезжались в разные стороны, обнажая слипшийся пупок, похожий на третий глаз в спящем режиме. Жил Толик в угловом подъезде, вместе с Лежей, Костиком и Серым, только все на разных этажах. Подженился он к старухе-вахтёрше с прескверным характером, по прозвищу Седая. Вместе они дневали и ночевали в одной смене на самом крупном в городе заводе, который в войну вывезли за Урал, а потом вернули обратно.
— Солнце жарит, как в аду, и это нам Божье наказание! — пробасил Бегемот, преградив путь пацанам. 
Лежа вспомнил, как перед каникулами возле его школы появилась тщедушная старушка. Вся в чёрном, как тень, она комично призывала молиться Богу, ибо близятся времена антихристовы. Ребетня сразу окружила чудную старушку, весело дурачась: «Мы, пионеры, в Бога не верим — вот те истинный крест!» Но разве Бегемоту такое скажешь? Он огромный, будто Циклоп из мультиков. Пузище — тунгусский метеорит, придавит — мокрого места не оставит. А ещё у него увесистая палка, на которую он, кряхтя, опирается при ходьбе.
— Разрушили, нехристи, озоновый слой, совсем жить стало невмоготу, — старик вынул из кармашка белой рубахи клетчатый платок и стал собирать в него, бегущие по выбритым пухлым щекам струйки пота. — Реакторов понаделали, в космос полезли, бахвалятся: «Где Бог? Не видели мы его нигде? Бога нет!» А я так отвечу: «Не там ищите!» Есть Бог! И Он здесь! — Бегемот с чувством стукнул себя кулаком в грудь. — У меня и у вас! У всех!
Болонка обнюхала сандалии Юшмана и лениво потрусила дальше. Подростки осторожно обогнули Бегетома, будто весенний ручеёк, встретивший на своём пути крупный камень, и направились к арке своего дома. Старик протёр платком затылок, покачал головой, побурчал и посеменил вслед за собакой.

Простившись с Юшманом, который жил в южной части перпендикулярного дома, Лежа, Костик и Серый свернули в арку. Нередко в ней бесчинствовал ветер, будто привидение, пойманное в ловушку. То в плечо толкнёт, то над ухом завоет, то начнёт в лицо швырять разным мелким крошевом, подобранным с асфальта. Леже нравилось преодолевать это препятствие не меньше, чем обводить с мячом полкоманды соперника на школьном стадионе и забивать гол. 
Стена третьего этажа над аркой была наглухо заложена кирпичом. Там находилась нежилая квартира, проникнуть в которую можно было через подвал, забравшись наверх по выступающим из стены в шахматном порядке кирпичам. Эту квартиру и превратили в свой штаб подростки, натащив в неё картонных коробок, пенопласта и сидушек от развалившихся стульев и кресел.
Но сейчас перед ребятами стояла куда более сложная задача — проникнуть в свой угловой подъезд. На нижних этажах в нём жили самые зловредные в доме бабки-самогонщицы. И зимой, и летом они, будто церберы, сидели или стояли возле входной двери. Старые мегеры знали назубок вымышленные ими же самими биографии жильцов и распространяли про них несусветные небылицы. Едва тот или иной человек, возвращаясь с работы, переступал порог своего подъезда, как слышал за спиной о себе такое, что ему стоило неимоверных усилий, чтобы не превратиться в Раскольникова.
Однажды терпение жильцов лопнуло. Они отрядили из своих рядов пару крепких мужиков на ответственное диверсионное задание, и те ночью уволокли куда-то лавочку, на которой сидели бабки. Тогда старухи придумали выносить на улицу деревянные ящики, но тут на борьбу с ними поднялись Мальчиши-Кибальчиши. Самогонщицы ненавидели детей за шумные игры во дворе, а дети платили им той же монетой — шалили. Стоило бабкам покинуть свою вахту на обед и оставить у подъезда ящики, как через пару минут тары уже не было. 
Намаявшись с этой напастью, старухи стали каждый раз заносить и снова выносить свои сидушки. Но порой случалось так, что они забывали про эту обременительную процедуру, и тогда ящиков опять как не бывало. За это они ещё больше возненавидели детей и сидели у подъезда злобно поглядывая по сторонам и грозно размахивая хворостинами, которые у мегер имели двойное назначение. Ими стегали детей и отмахивались от комаров.
Лежа осторожно выглянул из-за угла арки. Бабки пока ещё не собирались на обед и привычно восседали у подъезда. Самая лютая из них крючконосая Гундоска — высохшая, словно мумия, с коричневым лицом, напоминающим старую скомканную газету. От её огненной воды, которая горела синим пламенем в кружке, буквально за год сгорел и помер слабохарактерный зять, а дочка тронулась умом. Продолжение рода Гундоске не светило, и она особенно остервенело лупила «безотцовщин» ивовым прутом.
Рядом с Гундоской дежурили две её дебелых подруги — Ленка и Седая. Одна имела вид лихой разбойницы, всегда поддатая, красномордая, с длинными чёрными волосами. Другая — с мучнистым властным лицом вахтёрши, мутными глазами и плешью на макушке. В разгар антиалкогольной компании самогонщицы сбывали своё пойло только самым проверенным клиентам. Остальным, кто привык раньше отовариваться в ликёро-водочных отделах, категорически отказывали и отрицали свою причастность к постыдному ремеслу. Один обозлённый фрезеровщик с девятого этажа, припомнив, что старухи, будучи девицами, два года жили в немецкой оккупации, каждый раз, возвращаясь домой, зависал на крыльце подъезда и громко напевал будто бы самому себе: «Эх, Семёновна, какая хитрая, любила Сталина, потом и Гитлера».
Лежа обрисовал Костику и Серому диспозицию противника. Все вместе они решили не ждать, когда бабки проголодаются и уберутся в своё логово. По общей команде «три-четыре» пацаны вихрем вылетели из-за угла арки и чуть не сбили невысокую, коренастую Нельку, недоучившуюся студентку Технологического института, осторожно спускавшую по ступенькам крыльца прогулочную коляску со своим годовалым малышом. Старухи воспользовались этой закупоркой, повскакивали с ящиков, и принялись охаживать пацанов хворостинами, выкрикивая:
— Черти проклятые!
— Молокососы!
— Безотцовщины!
— Что вы творите?! — закрыв собой ребёнка и подставив спину бабкиным хворостинам, заверещала Нелька. — Я мужу пожалуюсь!
Но эта угроза не возымела должного действия. Нелькин муж Вовка, низенький и круглый, как колобок, мужичок с добродушной улыбкой от уха до уха был совсем не тем человеком, которым принято пугать прожжённых негодяев. Работал он водителем троллейбуса. Лежа, с которым Вовка жил на одной площадке, всегда заходил через переднюю дверь восьмого маршрута и по-свойки здоровался с соседом через приоткрытый проём в кабинке водителя. А Вовка, вальяжно перещёлкнув, похожие на чёртовы пальцы тумблеры, закрывал двери, жал на педаль, ехал дальше и широко улыбался утреннему солнцу.
— Уйди, курица! — зверски зарычала Ленка, заметив, что тощим пацанам, покусанным хворостинами, всё же удалось просочиться в подъезд.
— Чего? — молодая мать развернулась передом к старухам, воткнув кулаки в бока, так в гневе делали её крестьянские предки, не хватало только кочерги или ухвата поблизости. — Да я заявлю на вас!
— Что ты заявишь?
— А то, что видела!
— Что ты видела?
— Видела, как вы сахар да дрожжи авоськами таскаете!
— Бесстыжая!
— Мы варенье варим!
— Блины печём!
— Вот придут к вам с обыском и увидим, что вы там варите или гоните!
— Ах ты, бесстыжая!
— Недоучка!
— Мы сами на тебя заявим!
Ребёнок в коляске выглядел вылитым своим отцом за рулём, только в миниатюре, и казалось ему на роду было написано продолжить трудовую династию водителей троллейбусов. Только вид у него был совсем не благодушным, как у Вовки. Малыш хмурил брови, надувал щёки, а потом выплюнул соску и громко разревелся.
— Вот клянусь, — рассвирепев, Нелька вцепилась в коляску и покатила её вперёд с дребезжанием по шершавому асфальту, — я не поленюсь проехать две остановки до «будки» и заявлю на вас!
Казалось бы, всё это можно было сделать уже давно, однако люди боялись въедливой советской милиции не меньше, чем стоматологов. Стоило пригласить таких анискиных, как начав распутывать одно дело, они, увлечённые процессом, обнаруживали зацепки для возбуждения новых дел, потому что люди есть люди — кто без греха?..

Пацаны заскочили в подъезд, как мыши в норку. Опираясь на крашенные перила, они тяжело дышали и сопели от обиды. Глаза тоскливо блуждали по бетонному полу. Но тут всем в носы, будто нашатырь, шибануло жареной картошкой. Желудки у ребят заурчали, как у голодных зверят.
— Мать картохи нажарила! — обрадовался Костик, а Серый помрачнел, его дома ожидал в лучшем случае хлеб, который он посыпал солью и поливал растительным маслом. 
Костик будто в лунатика превратился и не мог попасть ключом в замок, а Лежа с Серым вызвали лифт и поехали наверх. Один на пятый этаж, другой — на восьмой. В лифте Серый то и дело сглатывал слюну, кадык на его тонкой шее дёргался то вверх, то вниз. В лихорадочно блестящих глазах читалось, что Серый сейчас готов съесть что угодно и кого угодно, хоть прямо здесь, в лифте. Чтобы отвлечь товарища от таких пагубных мыслей, Лежа непринуждённо спросил:
— Слушай, хочешь карамелек?
— Хочу.
— Только завтра.
— Лежа, а что мы будем завтра делать?
— Мстить.
Двери лифта открылись с грохотом и лязгом. Лежа нехотя пожал липкую ладонь Серого, вышел и позвонил в дверь. От неё всегда пахло чем-то щемяще родным. Сердце сладко замирало, когда Лежа после звонка, уткнувшись носом в мягкую обивку, прислушивался и ждал за дверью неторопливых шаркающих шагов бабушки и двойного поворота ключа в замке.
— О, Господи! — бабушка открыла дверь и схватилась за сердце, её большая грудь всколыхнулась.
Щупленький внук стоял перед ней нахохленный, будто вернувшийся с войны. Крепко сжатые скулы, жесткий непримиримый взгляд, требующий восстановления попранной справедливости. Мокрая одежда на худеньком теле топорщилась бугристыми складками, а на руках и ногах алели тонкие полосы от хворостин самогонщиц.
— А ну, дай сюда эту гадость! — бабушка нервно дёрнула рукой, пытаясь забрать у Лежи «обсыкалку». — Выброшу в мусоропровод! 
Ещё недавно бабушка сама несколько часов кряду кипятила в кастрюле эту бутылку из-под шампуня, чтобы размягчить толстый и твёрдый пластик — чем бы дитя не тешилось...  
— Не дам, — внук молниеносно спрятал своё «оружие» за спину и отступил на два шага назад.
— О-о-о, — протяжно простонала бабушка и глаза её заволокла дымка. — Неслух, он и есть неслух!
Она перекинула через плечо длинное кухонное полотенце и, оставив входную дверь нараспашку, пошла в спальню. Бабушка словно бы предоставляла внуку свободу выбора: хочешь — заходи, сушись и ешь, а не хочешь — иди, куда хочешь.
Раздосадованный Лежа, с комом в горле, зашёл в квартиру и тихо, без скрипа, закрыл дверь. Скинув мокрые сандалии, он легко и почти неслышно пробежался босыми ногами в их общую с дядей Сашей комнату. Там он просунул руку за спинку дивана, и спрятал «обсыкалку» в потайном месте.
Потом Лежа достал из шифоньера сухую одёжку, а мокрую, забравшись на табурет, развесил на балконе, где в углу стояли две хоккейных клюшки, лыжи, санки и лук со стрелами, который он сделал вместе с дедом. На полу лежал, а порой и перекатывался, когда на балкон врывался буйный ветер, кожаный футбольный мяч. Мальчик любил пинать его об стену, чем постоянно вызывал неудовольствие и переполох, как в курятнике, у соседей справа. Но что поделаешь, если ноги так и чешутся ударить по мячу, особенно после того, как советская сборная на чемпионате мира наколотила шесть безответных голов венграм.
Лежу не интересовали ни солдатики, ни машинки, ни другие игрушки из Детского мира. У него в тумбочке хранились шахматы, шашки, карты, домино и самодельные «бродилки» из картона с фишками и кубиками. Под тумбочку в самый угол был засунут настольный хоккей, чтобы никто не наступил и не сломал рычажки, приводившие в движение металлические фигурки хоккеистов. Но самым главным его увлечением были книги. Если дядя Саша покупал в киосках Союзпечати совсем что-то неудобоваримое для ума, лишь бы забить книжный шкаф, то племянник был куда разборчивей. 
Почти каждый день Лежа заходил в расположенный поблизости книжный магазин и интересовался новинками. Но чаще покупал или выменивал нужные книги у знакомых. На его этажерке в углу комнаты стояли, плотно притиснутые друг к другу, корешки с произведениями Аркадия Гайдара, Эдуарда Успенского, Валентина Катаева, Марка Твена, Жюля Верна, Фенемора Купера, Вильгельма Гауфа, Джека Лондона, русские, французские, арабские сказки, история фараонов, мифы древней Греции... 
И сейчас мальчик испытывал смешанные чувства: то ли пойти на кухню перекусить, то ли взяться за продолжение «Пятнадцатилетнего капитана». Для многих его сверстников выбор выглядел вполне очевидным в пользу обеда в виде наваристой ухи из карпа или жареной картошки с грибами. Но Лежа принадлежал к когорте тех устойчивых к гастрономическим соблазнам стоиков, про которых ещё древние говорили: «Не хлебом единым жив человек». 
Книжные приключения настолько будоражили его сознание, что чувство голода словно в бездну проваливалось, подавая откуда-то из глубин едва ощутимые для желудка импульсы. А потом, когда Лежа увлечённо впитывал, страница за страницей, новые книги про Маленького Мука или Синбада-морехода, в нём просыпался такой священный трепет, который, мальчик был в этом уверен, будет с ним всегда и не умрёт никогда.
Страсть к соревновательным играм и  приключенческим книгам сделали его одновременно уравновешенным и взрывным. Товарищам было интересно с ним, но порой и боязно, поскольку приключения имеют и обратную сторону медали. Читая книги запоем, Лежа по ночам видел фееричные сны и жил с ощущением постоянного праздника в душе. И в этот праздник ему хотелось вовлечь всех обитателей их большой многоэтажки, в которой жило полторы тясячи скучающих людей.
Мальчику часто снились причудливые сны,  где встречались герои из его любимых книг. Например, как он с Томом и Геком сплавляются на плоту по Северскому Донцу. На берегу их отчаянно выкликает Белый клык. Причалив к нему, ребята направляются в глубину амазонских джунглей вслед за умной собакой. Там они находят в бревенчатой избе, истекающего кровью, красного командира с секретным донесением, зашитым в гимнастёрке. Вокруг по его душу рыскают стаи петлюровцев, разрубающих саблями лианы и ужасно коверкающих русскую речь. Не мешкая, ребята сооружают из подручных средств воздушный шар и вместе с раненым командиром воспаряют над сосновой тайгой. Петлюровцы, на которых сверху падают мешки с песком, плюются, ругаются и, ничего не видя, рубят друг друга в капусту, а мальчиши-кибальчиши держат курс на Москву, чтобы вручить секретный пакет лично товарищу Фрунзе.
И как было бы здорово, думалось на каникулах по утрам Леже, если подобную движуху привнести в серую жизнь их двора. Чтобы старухи больше не зевали на лавочках, мужики не стучали монотонно доминошками в беседке, дети не слонялись бесцельно по солнцепёку. А чтобы, наоборот, все вместе, в едином порыве импровизации, они крутились, будто акробаты в цирке. 
Лежа плюхнулся на диван и почувствовал сладкую боль во всём теле после сегодняшних перепетий с обливаниями. Теперь настало время, как это обычно у него чередовалось с физической активностью, подумать о духовном насыщении и пиршестве для ума. А перекус подождёт, тем более что, из книг он помнил, сытое брюхо к ученью глухо, да и вообще — держи брюхо в голоде. 
И он погрузился в чтение. Дик Сэнд продолжал творить чудеса и Лежа невольно задумался, сравнивая себя с ним. Пятнадцатилетний капитан вырос в детском приюте, он не знал своих родителей, привык всего добиваться сам и этим выгодно отличался от «домашних» сверстников. Лежа хоть и знал своих родителей, работавших на заводах в три смены, но жил отдельно от них. И был этому даже рад, когда видел, как многим из его товарищей их родители постоянно читают нотации из-за пустяков, не стоящих выеденного яйца, до тех пор, пока не доведут до истерики  или слёз.  Если же ребёнок оказывался пофигистом и невосприимчивым к словесным уколам, то слёзы вышибались из него подзатыльниками или отцовским ремнём. 
Дома Лежу подобным образом никто не обижал и мозг не выносил. Дядя Саша относился к племяннику по-добрососедски. Любил играть с ним в настолки, как это делают путешественники, коротающие долгий путь в одном вагоне. Порой, приняв на грудь, подначивал и поддразнивал, но беззлобно. Не до такой степени, как это принято у старших и младших братьев или сестёр, оставляющих потом глубокий оттиск своих молочных зубов на филейной части обидчика. 
Что касается деда, то он был замкнут в себе. Только алкоголь развязывал ему язык, а точнее — неизменно следовавшие за возлияниями песни Высоцкого с пластинки. Наслушавшись про коней привередливых и волков, рвущихся из всех сухожилий, дед скрежетал зубами, как на дыбе. В глазах закипали слёзы и, встав с кровати, он, будто слепой, брёл на звук телевизора в зале. Там дед садился на диван и начинал говорить много, путанно, сумбурно, будто у него прорвало плотину молчания. Внук в такие моменты возмущённо вскакивал и выдёргивал шнур из розетки. Уходя в спальню, он слышал за спиной хрипло-пьяное: «Дур-рак!»
Бабушка была строгой на словах и мягкой в делах. К тому же она испытывала перед Лежей чувство неловкости. Когда внуку был всего год, ему дали попробовать несвежее пирожное в центральном парке. Всё закончилось капельницей – врачи всерьёз опасались, что ребёнок не выживет. Однако доверять предсказаниям медиков так же самонадеянно, как и доверять прогнозам синоптиков. Мальчик выжил и пусть не мог помнить того, что с ним произошло, бабушку всё равно терзали угрызения за то, что вся семья, а она считала себя её главой, поверила врачам и смирилась раньше времени.
Бабушка была единственной крещёной и верующей в их семье. Нательный крестик, который она надевала только по большим церковным праздникам, обычно лежал на полке в шифоньере рядом с дедовским партбилетом. Она была уверена, что Лежа побывал на том свете, но Бог зачем-то вернул его назад. В школе внук учился прилежно, дома вёл себя тихо и много читал, но стоило ему выйти на улицу, всё вокруг него превращалось в хаотичный водоворот событий.

«Ты не человек, а Божье наказание!» — выпалила однажды бабушка. А потом, будто её осенило, скорбно добавила: «За грехи наши!» Задумавшись, внук не заметил, как бабушка вошла в комнату и строго спросила:
— Ты собираешься сегодня обедать? Для кого я это всё готовлю?
«А зачем столько готовить?» — хотел спросить Лежа, но представив на своём месте Костика, Серого или Юшмана, передумал. Уж они точно ничего против бы не имели. Однако пресыщенность может быть ещё хуже голода. В соседнем подъезде жил мальчик настолько толстый, что никак не мог участвовать в играх детворы и сидел на лавочке вместе с бабушкой, которая кормила его, как на убой. Мальчик печально вздыхал, а бабушка любовно гладила его по волосам. Для Лежи это было настолько жутким зрелищем, будто перед ним выкатили в коляске безногого инвалида. Да и дед с дядей Сашей настолько разъелись на домашних харчах, что вряд ли бы смогли осилить игру в Казаки-разбойники. Только осрамились бы перед всем двором. Благо, что в их возрасте это уже не требуется.
— А ну, пойдём, кому я сказала? — рассердилась бабушка.
На кухне уже сидел за столом дед, которому не требовалось особого приглашения. Перед ним дымилась большая тарелка с харчо. В разваренном рисе плавал стручок красного перца. Рядом стояла полная миска жареных пирожков с картошкой. Каждый из них был настолько велик, что не поместился бы в дедовской трудовой ладони. Но ел он вяло, весь ушедший в себя. Недавно рано утром, когда дед шёл на работу, на остановке на него напал какой-то сумасшедший с ножом и порезал мизинец.
— Давай положу тебе крылышек с бёдрышками сначала, — бабушка открыла скороварку и сладко зажмурилась, вдохнув ароматный пар.
«Крылышки съем, а бёдрышки не буду», — молча определился Лежа.
Бабушка взяла тарелку и шумовку, но тут в замке входной двери дважды быстро провернулся ключ, и вот уже посреди кухни стоит сияющий дядя Саша, вернувшийся из Чернобыля.

— Сашка, — всхлипнула бабушка, прижав тарелку к груди, — что же с тобой сделалось?
— Ничего не сделалось, — он посмурнел от пытливого материнского взгляда.
Лежа заинтересовался армейским вещмешком, в котором что-то грюкнуло, когда дядя Саша поставил его на второй стол. Дед продолжал безучастно есть. Самое страшное, что могло произойти, уже свершилось — на него напал психопат с ножом, а возвращение сына из чернобыльской командировки — это уже мелочи жизни.
— Да ты посмотри на себя! — у дяди Саши и вправду щёки стали впалыми, хотя месяц назад были, как у хомяка, а живот втянулся, будто у новобранца. — Это радиация?
— Да какая радиация, мам, — разозлился дядя Саша. — Много работы было.
 Недельная небритость, насмешливый взгляд, развязный тон. Веяло от него чем-то чужим, не домашним, хоть он уже и переобулся в комнатные тапки.
— И что же, что работы? — немного успокоилась бабушка и снова почувствовала себя главой семьи. — Не есть теперь из-за неё? Вот ещё глупости!
— Мам, — раздражённо ответил дядя Саша, — мы жильё ликвидаторам строили, люди во времянках ютились, там всем не до еды было...
 — А что в мешке? — поинтересовался Лежа.
— Алле-оп! — дядя Саша ослабил верёвку мешка, просунул руку в узкую горловину и с видом циркового фокусника извлёк наружу банку сгущённого молока, страшнейший дефицит.
— Сколько их там? — у племянника перехватило дыхание.
— Двадцать штук, как с куста, копеечка в копеечку, — глаза у дяди весело блестели, видно он уже «подогретым» вышел из поезда.
— И это всё мне? — простодушно спросил Лежа, он был уверен, что взрослым сладости до одного места.
— Тебе.
— Не мели глупости! — бабушка забрала у сына банку и поставила в холодильник. — Эту будем в чай класть, остальное запру в шкаф.
— А копчёная колбаса там была? 
— Там всё было, даже Алла Пугачёва была, тебя только, племяш, там не было.
— Да я бы тоже поехал, — нахмурился Лежа.
Чем больше сарафанное радио транслировало ужасы про Чернобыль, тем меньше он в них верил, а тут ещё и дядя Саша вернулся.
— Дур-рак!!! — искажённым голосом рявкнул дед, будто попугай в клетке.
— А ты не гавкай! — прикрикнула на него бабушка. — Поел? Уматывай! Другим тоже надо!
Дед быстро поднялся, вымыл тарелку и ушёл с оскорблённым выражением лица.
— Слушай, мам, — гримасничая, замялся дядя Саша, видимо сытный обед не входил в его планы. — Дай червонец.
— А где твои деньги?
— Мамка, дай червонец!  — капризно взвизгнул дядя, а потом лукаво подмигнул. — Шнапс, лучшее лекарство от радиации.
— Всё с тобой ясно, — бабушка понуро склонила голову и лицо её потемнело, а глаза поблёкли.
— Мам, — требовательно повторил сын.
— Хоть живой вернулся, — тяжело вздохнула бабушка и с трудом дошаркала до двери, где на ручке висела её сумка, а в ней лежал кошелёк.
— Спасибо, мам, — облегчённо выдохнул дядя Саша, когда красная десятирублёвка оказалась зажата в его кулаке.
— Где бы тебя не мотало, а ты не меняешься, — горько сжала губы бабушка. — Иди, живи, как знаешь.
Лежа решил сегодня не привередничать и съесть всё, что предложит на обед бабушка.
Утро следующего дня выдалось депрессивным. День был солнечным и безоблачным, но стоило кому выглянуть в окно, как тоска сжимала сердце от гробовой тишины и безлюдности во дворе. Даже доминошники не спешили занимать в беседке свои места, которых вечно на всех не хватало. А всё потому, что накануне советская футбольная сборная уступила бельгийцам и покинула чемпионат мира. 
Весь город гудел, ревел, топотал. Болельщики вскакивали со своих диванов перед телевизорами и орали в исступлении, когда наэлектризованный Игорь Беланов дважды выводил свою команду вперёд. Осоловевший дядя Саша, распахнув настежь окно, тоже кричал вместе со всеми, только не в тему и невпопад: «Даже тысяча рентген не сломает русский хрен!» 
Но когда до конца матча оставалось тринадцать минут, Лежа мучительно считал каждую из них, медленно ползущую, будто улитка, судья засчитал бельгийцам гол из положения вне игры. А потом ещё один такой же гол. Так откровенно сжульничать и украсть заслуженную победу. Особенно обидно было, что не погнушались сделать такую подлость почти сразу после чернобыльской трагедии. А ведь советские ликвидаторы, сооружая саркофаг, и Европу спасали от радиации ценой своих жизней и здоровья. Вот такой он «благодарный», капиталистический мир.
Утром пацаны из четвёртого подъезда, Лежа, Костик и Серый, встретились тоже не в лучшем расположении духа на пятом этаже. Лежа вынес с собой бумажный кулёк слипшихся без обёрток карамелек-подушечек — типичный «сервис» маленького областного центра. Эти конфеты бабушка купила две недели назад, но внук к ним даже не притронулся. Он перепробовал разные конфеты — и сливочный ирис в плитках, и дефицитные шоколадные «Каракум» с тёртым орехом, и мармеладные «Лето» в шоколаде. Да только у Лежи была губа не дура — требовала других разносолов, ей подавай не абы что, а непременно чёрный хлеб с розовым салом да солёный огурец в придачу.

Костик с Серым воспряли духом и осторожно запустили тонкие  пальцы в предложенный кулёк. Подушечки во рту сначала казались какими-то стекляшками, только приторно-сладкими. Но стоило надавить на них крепкими непопорченными зубами, как хрупкие стенки, точно обманчивый весенний лёд, с треском лопались. Из подушечки выдавливалась на язык сливовая начинка, затопляя собой все животрепещущие вкусовые сосочки во рту. От них в мозг устремлялись мощные электрические разряды. В голове начинало искрить, и потом эти красные, голубые, золотые и серебряные искры рассыпались фейерверками в помутнённом сознании. Жующего сластёну охватывало чувство улётной эйфории. Хотелось восторженно петь и умопомрачительно отплясывать, как на карнавале в Рио-де-Жанейро.
— Эх, — блаженно вздохнул Серый, — была бы у меня вместо подушки вот такая подушечка, только огромная. Я бы её всю ночь ел.
«Какая гадость», — подумал Лежа, представив, как он ложится на сладкую гигантскую подушечку и прилипает к ней щёкой. Да так прилипает, будто язык на морозе к железу, что никак не оторваться от неё потом без горячей воды и посторонней помощи.
— А не слипнется у тебя? — хмыкнул Костик.
— Не слипнется, я водой запивать буду, — ответил Серый. — Воды много, она бесплатная.
Полпакета подушечек как не бывало. Костик и Серый с наслаждением, зажмуривая глаза и чавкая, жевали эти тянучки, а Лежа думал, как отомстить самогонщицам. Пацаны сидели на «закроме», который Лежина бабушка использовала для хранения картошки. Закром находился за мусоропроводом и примыкал к общему подъездному окну. Сколочен он был из досок и фанеры, имея объём в два кубических метра.
— Лежа, а можно мне ещё подушечек, — скромно улыбнулся серый.
— Доедайте, — ответил Лежа обоим товарищам.
— Куда свою лапу куриную суёшь! — Костик полушутя оттолкнул руку пищевого конкурента. — Сначала я!
— Костай-горностай, — обиделся Серый, но уступил.
Лежа спрыгнул с закрома, приоткрыл дверь, юркнул домой и вскоре вернулся с тремя сырыми куриными яйцами.
— Мы яйцами запивать будем? — спросил Серый, дожёвывая последние две подушечки.
— Это бомбы для самогонщиц, — Лежа раздал всем по яйцу. — Устроим свою антиалкогольную компанию. 
Он снова залез на закром, встал во весь рост, открыл форточку окна и стал наблюдать за происходящим внизу. Солнце слепило глаза и обжигало кожу. Самогонщицы спрятались от пекла под козырёк подъезда. Леже видны были только хворстины, которые подрагивали в руках у старух, словно удочки у рыбаков. 
— Лучше бы их гнилой картошкой закидать, — Костик с сожалением смотрел на яйцо, перекатывая его в ладони.
Лежа не возражал. Когда он весной по заданию бабушки перебирал в закроме последнюю проросшую картошку, то иногда попадалась и гнилая — склизкая и противная на ощупь. Невольно надавив на неё, пальцы проваливались в зловонную жижу внутри клубня. Гнилая картошка была именно тем орудием возмездия, которого заслуживали самогонщицы, но сейчас закром был абсолютно пуст.
— Надо подождать, когда они высунуться, — всматриваясь вниз, сказал Лежа.
 — Да чего ждать? — заёрзал Серый. — Мы уже всё съели.
Ожидание действительно могло сильно затянуться. Самогонщицы очень редко оправдывали мальчишеские надежды и часто действовали будто бы специально назло, по принципу бутерброда, падающего маслом вниз.
— Давайте так, — Лежа присел на корточки, — сначала я брошу яйцо рядом с бабками, они выскочат посмотреть, а тут вы начнёте.
— Давай так, — пожал плечами Костик, со своими яйцами он бы никогда так не поступил, пожарил бы с картошкой.
— Лежа, а умирать не страшно? — вдруг испуганно округлил глаза Серый.
— Ты чего?
— Вот если бы тебе сказали, что убьют тебя или твою мамку, что бы ты выбрал? — у Серого начиналась истерика.
— Тихо, — Лежа успокоительно и предостерегающе поднял руку, растопырил пальцы и шёпотом произнёс. — Начинаем.
Он встал, просунул руку в форточку и швырнул первое яйцо. Оно шмякнулось рядом с крыльцом. Коричневая скорлупа разбилась вдребезги об асфальт, а слизистое содержимое яйца разлетелось брызгами в разные стороны. Немного даже попало старухам на чулки. Однако самогонщицы, вопреки ожиданию, не стали шуметь и суетиться. Наоборот, они только замерли на своих ящиках.
— Ещё яйцо, — Лежа опустил руку и почувствовал потную ладонь Серого.
— Н-на, — яйцо у того в ладони вибрировало, а зубы стучали.
Второе яйцо приземлилось рядом с первым, но старухи продолжали демонстрировать образец хладнокровия. 
— Давай третье, — с досадой сказал Лежа Костику.
Третье яйцо он бросил его, уже не целясь, а просто, чтобы бабки и не вздумали высовываться. Но в этот самый момент из арки выскочил, как вепрь из леса, здоровенный лысый мужик в жёлтой футболке и в широких коричневых шортах. 
Это был сосед с седьмого этажа, которого за глаза все звали Эдиком. Работал он главным энергетиком на небольшом заводе Электроконтакт. И сейчас, в такую лютую жару, пробежав стометровку от троллейбусной остановки до своего подъезда, сосед очевидно хотел поскорее заскочить в квартиру, запереться на ключ, раздеться и принять холодный душ. А потом взять мохеровое полотенце и натираться им со всей дури, чтобы белая кожа стала розовой, как у поросёнка. 
Затем, надев домашнее трико и похлопав себя по пузу, главный энергетик достал бы из холодильника бутылку светлого «Жигулёвского», сковырнул бы об угол стола крышку и с наслаждением прильнул бы губами к ледяному горлышку, всё ещё выпускающему густой дымок. И чтобы совсем уж достигнуть состояния нирваны, соседу оставалось лишь развалиться в кресле, включить кассетный магнитофон и, закрыв глаза, внимать хриплому голосу эмигранта Вилли Токарева, с усами, как у Кисы Воробьянинова: «С добрым утром, тётя Хая, вам привет от Мордэхая».
Обычно так делал дядя Саша, когда, запыхавшись, возвращался в жару домой, и Лежа думал, что все мужики его возраста ведут себя примерно одинаково в подобных ситуациях. Но если у главного энергетика и были подобные мысли, то в этот день они претерпели серьёзную корректировку. Потому что третье яйцо разбилось аккурат на сверкающей лысине Эдика. Скорлупа разлетелась по сторонам, но желток, это хорошо было видно даже с пятого этажа, так и остался на лысине, и Леже казалось, что он сердито зашкворчал, как на раскалённой сковороде.
Старухи выскочили из-под козырька и стали кружить со своими хворостинами вокруг потрясённого главного энергетика. К нему на завод нагрянула проверка, поэтому Эдик решил заскочить домой, чтобы переодеться и иметь перед лицом начальственным презентабельный вид. Сосед замер на месте ни жив, ни мёртв, вжав голову в плечи. Он подумал, что где-то наверху дома откололся кусок кирпича и упал ему на голову. Не зная про яйцо, главный энергетик был уверен, что сейчас из него вытекают мозги. Прощай работа, прощай карьера, прощай жизнь полноценного человека. А старухи вертелись вокруг соседа, обмахивая его хворостинами, будто покойника от мух.
Совершив какой-то, одним им понятный, ритуальный ведьмацкий танец вокруг окаменевшего мужчины, самогонщицы ринулись в подъезд проводить облаву. Пацаны, зная, что старухи обязательно будут ломиться к ним домой и требовать их выдачи, решили спрятаться здесь же, на пятом этаже, в тамбуре у Марьи Кузьминичны, как выходящие из окружения бойцы Красной армии в своё время хоронились в деревнях на чердаках и сеновалах от фашистских карателей.
Тамбур, три метра длиной и полтора шириной, был самозахваченным закутком общего пользования на этаже. Муж Марьи Кузьминичны, отставной прапорщик Дмитрий Иванович, сразу положил глаз на этот «бесхозный участок». Он вставил деревянную дверь и врезал замок, закрывающийся изнутри прокруткой колёсика. В образовавшейся буферной зоне прапорщик поставил огромный металлический шкаф, в котором хранил свои инструменты, а Марья Кузьминична постелила ковровую дорожку. На пенсии Дмитрий Иванович работал лифтёром и был очень уважаемым человеком в доме, поскольку лифты в подъездах ломались регулярно.
Причиной вечных поломок этих подъёмных машин, известных ещё со времён египетских пирамид, было вовсе не качество советских лифтов и не квалификация отставного прапорщика — с этими критериями всё было в полном порядке — а диковатость самих, «понаехавших» из деревень, жильцов, не соблюдавших элементарные правила пользования лифтом. После работы они частенько ломились всей толпой в кабинку – точно, как утром в переполненный троллейбус, – а потом застревали из-за перегруза где-то между вторым и третьим этажами. Дмитрий Иванович, пылая гневом и чертыхаясь, шёл им на выручку, но выпускал не сразу. 
Приоткрыв двери разводным ключом, прапорщик зачитывал жильцам инструкцию по эксплуатации лифта. Его прокуренный голос гулко дребезжал в шахте, а застрявшие пассажиры благоговейно внимали каждому слову, будто прихожане страстной проповеди любимого пастыря в храме. Но Дмитрий Иванович не верил в их искренность. Жильцы только прикидывались агнцами, чтобы их побыстрее вызволили из западни. А потом неизменно повторялось одно и то же — как об стену горох.
Читая притворство в вероломных сердцах человеческих, лифтёр срывался и добавлял от себя солёное казарменное словцо, вызывая на лицах закупоренных граждан лёгкое смущение, крепкую досаду или порыкивающее раздражение. Порой снизу до него доносился ропот пассажиров: «На работе весь день мозги полоскали, так ещё и здесь третируют!» На что Дмитрий Иванович отвечал, вовсю орудуя лифтёрским ключом: «Подожди, Стёпа, вот доберусь сейчас до твоих влажных мозгов, я тебе их высушу!»
Именно в тамбуре Дмитрия Ивановича и Марьи Кузьминичны, был самый оптимальный вариант, пацаны и решили укрыться от свирепствующих самогонщиц с хворостинами. Первым делом они закрылись на замок. Обычно хозяева закрывали тамбур только на ночь, поскольку звонок у них находился возле квартирной двери. Затем пацаны осмотрели шкаф отставного прапорщика. На полках были разложены старые подшипники, литые втулки и муфты, разводные и газовые ключи, лоток с ветошью, болты и шурупы в консервных банках. Запах солидола и машинного масла приятно дразнил ноздри и бодрил мозги.
Под нижней полкой было пустое пространство. Его было вполне достаточно, чтобы спрятаться троим ребятам цыплячьего телосложения. Но это на крайний случай, дабы не оказаться между двух огней — если старухи начнут ломиться в дверь тамбура, а хозяевам придётся реагировать на их агрессию. Лежа был уверен, что так оно и будет, поэтому придётся лезть в шкаф. Он уже давно оценил поразительную чуйку бабок, будто их ещё фашисты натаскивали на поиски партизан. Не случайно же взрослые, обсуждая порой этих остервенелых старух, понижали голос и говорили тем, кто был не в теме: «Они с немцами в оккупации душа в душу жили».
Не прошло и минуты, как за стеной тамбура послышался грузный топот и злобные голоса — гнусавый Гундоскин, лающий Ленкин, скрипучий, как несмазанная дверь, Седой. Раздался звонок в дверь на пятом этаже.
— Лежа, они к тебе звонят, — затрясло Серого.
— Ну, не к тебе же, — улыбнулся Лежа, чтобы успокоить товарища.
— Тихо, пацаны, — Костик приложил ухо к двери, пытаясь расслышать, о чём говорят на площадке.
Но как не напрягали ребята слух, звук был сильно искажён. Было понятно только, что Лежина бабушка открыла дверь и что-то растерянно лепетала, а старухи бушевали, как шторм на море. Потом дверь захлопнулась, наступила напряжённая тишина и пацаны замерли в ожидании — куда двинутся бабки?
— Хоть бы вниз! — взмолился Серый.
И тут в хлипкую дверь из соснового наполнителя яростно забарабанили кулаки сразу трёх старух.
— Блин! — Серый присел на корточки и сжал виски ладонями.
— Лезем в шкаф, — Лежа потянул Серого за собой, а Костик сам первым прошмыгнул в укрытие. — Сейчас Кузьминична выйдет.
И действительно, едва пацаны забились в шкаф лифтёра, как в квартирной двери раздался двойной щелчок замка и по ковровой дорожке неслышно прошла в мягких тапочках Марья Кузьминична.
— Кто там ломится ко мне? Я сейчас сковородкой огрею! — пророкотал её уверенный голос.
Марья Кузьминична с Дмитрием Ивановичем всякое повидала за годы гарнизонной службы и была готова к любому развитию событий. Примерно такими же отчаянными стуками в дверь их будили посыльные по объявленной среди ночи учебной тревоге.
— Открывай, открывай! — бушевали старухи за дверью.
Послышались ещё два щелчка, теперь уже тамбурного замка.
— Вы ничего не перепутали, — насмешливо оглядела бабок прапорщица.
На пороге тамбура сошлись представители двух мировоззренческих концепций. Старухи круглый год ходили в выцветших платках, заштопанных чулках, облезлых башмаках и в куче тряпья, про которое говорят — сто одёжек, и все без застёжек. Марья Кузьминична же, напротив, многое переняла у офицерских жён, и обычно ходила празднично накрашенная, с химической завивкой, с серьгами, бусами, кольцами и брошью, приколотой к однотонному с юбкой пиджаку. Словом, если бы какой-нибудь живописец вздумал запечатлеть эту сцену, то вышло бы нечто в духе — Барыня и калики перехожие.
— Где они у тебя прячутся? — с ходу набросились старухи на Марью Кузьминичну.
Ленка с Седой, две толстухи, словно обёрнутые холодцом, тряслись от бешенства, а маленькая Гундоска вертелась между ними, будто сверло в патроне.
— Кто у меня прячется? — удивилась маленькая, но крепкая и энергичная прапорщица, бесстрашно преградив путь буйным старухам.
— Чарты з розями! — Гундоска никак не могла изжить свой суржик.
— Да вы опять перебрали! — рассердилась Марья Кузьминична. — Идите отсюда подобру-поздорову!
— Ты знаешь, кто? — трясла хворостиной в воздухе Ленка. — Укрывательством занимаешься?
— Нихт партизанен, — холодно ответила прапорщица. — Идите отсюда, я вам ещё раз говорю, скоро вернётся Дмитрий Иванович, и тогда мало никому не покажется.
Старухи сразу сбавили напор. Жильцы первого и второго этажа за лифт не платили и по правилам не должны были им пользоваться. Но Ленка и Седая, жившие на втором, упросили Дмитрия Ивановича не отключать кнопку их этажа. Прапорщик согласился, но не по доброте душевной, а, чтобы иметь рычаги давления на конфликтных соседок.
— А ты знаешь, что эти малолетние преступники сейчас натворили? — заскрипела Седая. — Они Эдика яйцами закидали!
В этот самый момент мимо них на негнущихся ногах и с одеревенелой спиной прошёл главный энергетик, он поднимался на свой седьмой этаж пешком, выхаживая свой стресс.
— Эдуард Викторович! — взвизгнула Ленка. — Иди-ка сюда! Мы их поймали, всыпь им, как следует, по-мужски!
— Мама, — прошептал Серый и тихо захныкал, ещё недавно он смачно разжёвывал подушечки, а теперь трясся от страха в шкафу.
— На, возьми, — Ленка предложила пострадавшему свою хворостину.
Но главный энергетик только равнодушно махнул рукой и пошёл дальше наверх по лестнице.
— Вот видишь до чего человека довели?
— А почему он в рабочее время дома находится? — неожиданно парировала Марья Кузьминична. — Нам только второго Чернобыля ещё не хватало.
У Лежи сердце зашлось от радости, от щемящего счастья, что у них с пацанами так неожиданно появилась заступница. Приятно, когда тебя защищают, особенно, когда тебе следовало бы уши надрать. Но эта радость быстро сменилась горечью в горле и туманом в голове, стоило Леже вспомнить, как недавно самогонщицы оклеветали его, сказав бабушке, будто видели, как её внук курит возле кулинарии, а та им поверила и долго попрекала потом.
— Отдай их нам! — требовали старухи, размахивая хворостинами, как янычары ятаганами.
— Кого вам отдать? — теряя терпение, повысила голос Марья Кузьминична. — Нет у меня здесь никого!
— Здысь, — шмыгнула носом Гундоска, будто Баба-яга и указала скрюченным пальцем на шкаф. — У шкафе воны.
— Там инструменты Дмитрия Ивановича, — резко ответила прапорщица, не хватало ещё, чтобы старухи рылись в шкафу её мужа.
— Это не бабки, а ведьмы какие-то, — прошептал Костик. — Видят сквозь металл.
— Блин, — Серый впился зубами в коленку, голова у него была горячей, как закипевший чайник.
— Всё будет нормально, — Лежа был уверен, что Марья Кузьминична их не выдаст.
— Впусти нас! — потребовала Ленка. — Мы сами с ними разберёмся!
— Никуда я вас не впущу, — Марья Кузьминична стала стеной на пути старух, подобно праведнику Лоту, отказавшемуся выдать содомитам, гостивших в его доме ангелов. — У вас есть ордер?
— Какой ещё орден? — опешила вахтёрша Седая.
— Ордер на обыск! Если нет, идите в прокуратуру, — прапорщица знала, что самогонщицы сами панически боятся этой инстанции.
— А мы пойдём! — взвизгнула Ленка. — Пойдём, ты не думай!
— Идите, идите! — закричала на бабок Марья Кузьминична. — А по дороге зайдите в церковь! В вас бесы вселились!
Прапорщица закрыла тамбурную дверь на два оборота и тем самым положила конец распрям. Старухи ещё немного пороптали за дверью, а потом сели в лифт, спустились вниз и заняли свой пост у подъезда. В тамбуре наступила напряжённая тишина. Пацаны точно знали, что в квартиру Марья Кузьминична не заходила. Что бы это значило?
— Мне долго вас ещё ждать? — притворно грозно, с насмешинкой в голосе, сказала прапорщица. — А ну, вылезайте из шкафа. Или вам особое приглашение нужно?
Марья Кузьминична, конечно, не могла видеть сквозь металл как Гундоска, но сразу сообразила, что дыма без огня не бывает.
Первым приоткрыл дверь шкафа и выбрался наружу Лежа, а за ним и остальные ребята. Все на корточках, точно цыплята. Но потом встали, с трудом разминая затёкшие ноги.
— Ну вот что вы с бабками старыми связались? — укоризненно пожурила незваных гостей молодая пенсионерка Марья Кузьминична. — Играли бы себе сами и не лезли к ним.
— Они нас прутьями бьют, — пожаловался Серый.
— В свой подъезд зайти невозможно, — возмутился Костик.
Бабки и вправду осатанели от антиалкогольной компании. В газетах самогонщиц клеймили, как врагов народа в 37-м. Они, собственно, таковыми и были, спаивая трудоспособных мужиков и разрушая их семьи. Ходили слухи, что комитетчики, загримированные под забулдыг, совершали контрольные закупки в злачных местах, а потом милиция накрывала эти зловонные притоны. Естественно, старухи сидели на измене — протягиваешь алкашу бутыль мутного пойла, а он тебе красную корочку под нос. Да ещё и дети носятся, пищат со своими «казаками-разбойниками», рвут нервы, как струны на гитаре. 
— А как же ваши взрослые? — возмутилась Марья Кузьминична. — Ваши родители, бабушки, дедушки?
— Да никак, — ответил за всех Лежа.
— Ох, вы ж бедные, — горько вздохнула прапорщица. — Пойдёмте, я вас печеньем творожным угощу.
— Правда? — нерешительно улыбнулся Серый, не веря своим ушам после пережитого в шкафу.
— Мы с Дмитрием Ивановичем много не едим, а Ромка, — грустно добавила Марья Кузьминична, —  в этом году не приедет. 
И когда ребята гуськом двинулись за ней на кухню, откуда вкусно пахло свежей домашней выпечкой, Серый, шагая размашистой походкой Буратино, аж подпрыгивал от восторга, будто на батуте.
Дочь Марьи Кузьминичны тоже была замужем за военным. Только не за прапорщиком, а за офицером. Уже десять лет они с мужем, капитаном Стрельниковым, служили на Крайнем Севере, зарабатывая льготный стаж и длинный рубль. Своего единственного сына Ромку, ровесника Лежи, родители каждое лето отправляли к бабушке в солнечный Белгород. Но в этот раз они решили, что лучше Ромке провести лето на Севере из-за Чернобыля.
Лежа с Ромкой подружились прошлым летом, когда, выскочив из своих жилищ на площадку, столкнулись нос к носу возле лифта. В первый же день знакомства они стали закадычными друзьями, взахлёб рассказывая и немного привирая о своих героических проделках во дворах и школах. У них были разные характеры, но близкая энергетика. У Лежи нрав был более твёрдый, воспитанный улицей, а у Ромки более мягкий, с оглядкой на установки старших в семье. Ребята резались в настольный хоккей на закроме у Лежи, бодались в шахматы в Ромкином тамбуре, рубились в футбол на институтском стадионе, на спор торчали на пляже в воде до посинения, а потом, с дрожью во всём теле, зарывались в горячий песок.
Когда лето подошло к концу и за Ромкой приехали родители, на лице мальчика читалось такое искреннее и тяжёлое огорчение, что Марья Кузьминична невольно стала теплее относиться к Леже. Она понимала, что причиной кручины внука является расставание с другом, а не с бабушкиными вкусностями.
— Ну, проходите, гости дорогие, — иронично улыбнулась прапорщица, проводя ребят на кухню. — Вот вам две табуретки, сейчас ещё пуфик из прихожей принесу.
Пуфик достался Серому, а Лежа с Костиком уселись на круглые табуретки. На кухне керамическая плитка слепила глаза, раковина из нержавейки сверкала, окна, начищенные газетой, горели, потолок выглядел белоснежным, а линолеум дышал морской свежестью. Лежа слышал от дяди Саши, что в армии каждую субботу все засучивают рукава и драют всё, что под руку попадётся. Видимо их соседи тоже до сих пор сохранили такие же порядки.
— Ох, вы ж бедные, — снова вздохнула Марья Кузьминична, глядя на то, как ребята постёганными прутьями тонкими руками берут рассыпчатое печенье и макают в блюдце с вишнёвым вареньем. — Лучше бы эти бабки в своих семьях порядки наводили.
— У Гундоски зять спился и помер, — Костик быстро прожевал и проглотил печенье.
— То-то и оно, — прапорщица достала из холодильника бутылку топлёного молока, а из кладовки под подоконником банку с персиками. — Старалась, закрывала, Ромка их любит, да вот же, Чернобыль.
Молоко было разлито по голубым чашкам с ажурными узорами и фигурными ручками, а персики выложены на рифлёное белое блюдце. Лежа вдел палец в тонюсенькую ручку, поднял чашку и она задрожала в руке. Его прошиб пот при мысли, что сейчас миниатюрная ручка оторвётся, чашка разобьётся и молоко растечётся по столу, а Марья Кузьминична разозлится и выгонит их к чёртовой матери. То ли дело дома, где все пьют, летом квас, а зимой чай из стеклянных стаканов с толстыми стенками, как в пивной.
Лежа с трудом вернул чашку на место, даже не пригубив молока. А Костик с Серым тем временем смолотили по персику. Нет, что ни говори, а дома лучше. Лежа вспомнил, как нервничал и паниковал Ромка, которому надо было в обязательном порядке, будто призывнику в военкомат, являться к бабушке на обед в час дня и на ужин в шесть вечера. В противном случае его ожидал домашний арест и хозяйственные работы. А Лежа приходил на обед в любое время. Он мог сам перелить из кастрюли суп в ковшик и подогреть на плите. А то и просто поджарить себе яйца с колбасой или хлеб с луком. «Хорошо там, где нас нет», — часто повторяла Лежина бабушка, и внук сам нередко убеждался в правоте этих слов. 
— Ну всё, заканчиваем приём пищи, — голос Марьи Кузьминичны стал твёрже и строже, она посмотрела на часы, висевшие над холодильником. — Сейчас Дмитрий Иванович придёт, ему тоже надо.
Костик с Серым повымачивали печеньем остатки варенья на блюдце, Лежа, обхватив по-простецки чашку всей пятернёй, выпил залпом молоко, а Марья Кузьминична протёрла губкой стол.
Едва ребята вышли из тамбура гостеприимной прапорщицы, как Серый предложил:
— Пацаны, айда за черешней!
В их дворе росла одна единственная черешня, которая была достопримечательностью всего микрорайона. Вызревали ягоды плохо, только на самой верхушке они были алыми, а дальше — жёлтыми. Чтобы добраться до самых нижних веток и закрепиться на них, сначала предстояло лезть по гладкому стволу. Так мужики на Масленицу пытались залезть на столб с привязанным наверху петухом.
— Ты же персики ел, — пристыдил вечно алчущего Серого Лежа, да куда там.
— То консервы, а черешня сочная, — ненаедно облизал губы Серый.
— А я не против черешенки, — согласился Костик.
— А бабки у подъезда? — упёрся Лежа. — Давайте по домам пока.
— Они только что к тебе ломились, — убедительно парировал Костик. — Пусть твоя бабуля остынет.
— Они, наверное, уже на обед ушли, — добавил Серый.
Ребята на цыпочках стали спускаться с пятого этажа, то и дело поглядывая вниз в проём между перилами. В подъезде было тихо, на ядовито-синих стенах неслышно колыхались тени, через квартирные двери наружу пробивались запахи подоспевших к обеду неприхотливых блюд, вроде овощного рагу или горохового супа. Когда пацаны, уже радуясь близкому свету в конце тоннеля, сбежали на цыпочках с лестницы прохладного и сумрачного первого этажа, а от подъездной двери на них пахнуло июньским жаром, как из духовки, тут-то они и столкнулись нос к носу с бабками, собравшимися на обед.
Первой шла Гундоска в старых пожёванных чоботах, ноги у неё были обмотаны портянками, платок на голове завязан каким-то морским узлом. От неожиданной встречи она сначала гневно прогундела что-то нечленораздельное, а потом замахнулась на ребят своим ящиком. Тут же из-за спины Гундоски выскочили Седая с Ленкой и принялись стегать ребят хворостинами, будто пьяные кучера тройку вымотанных коней.
— Ай, ай, ай! — заголосил Серый.
Рядом, под лестницей первого этажа, дверь подвала была распахнута на проветривание. Снизу, как из погреба, тянуло неистребимыми и перемешанными между собой запахами солений, варений, проросшей картошки, земляной сырости, бетона, металла, извёстки. Жильцы дома, многие из которых были вчерашними крестьянами, каким-то неимоверным образом натаскали в подвал кирпичей, цемента, досок, и наделали единоличных пендюрок-кладовок, в которых хранили свои закрутки и поздние овощи с огородов. Огороды их также являлись самозахватом и находились через дорогу на распаханных склонах длинного оврага, отделявшего окраину спального района от промзоны.
Именно эта распахнутая в подвал дверь и подсказала ребятам дальнейший план спасения. Они юркнули вниз, где сначала узкие и петлистые коридоры между кладовками напоминали знаменитые одесские катакомбы, в которых прятались революционеры от жандармов. Пацаны хорошо ориентировались в своём подвале и их ничуть не напугал, ни вспыхнувший свет за их спинами, ни топот бабок, спускающихся по лестнице. Тут уж Лежа, Костик и Серый выбрались на оперативный простор, где была темень, а от подъезда к подъезду тянулись трубы с вентилями. Туда бабки уже не сунулись бы, поэтому ребята спокойно забрались по кирпичам на второй этаж в бесхозную квартиру над аркой.
— Когда ж это кончится, — заскулил Серый, усевшись на картонку и потирая зудящие руки.
— Я говорил, что лучше по домам, — хмуро проворчал Лежа.
— Переждём, — оптимистично сказал Костик, — Мы уже пообедали, а они ещё нет.
— Сыграем? — предложил Лежа.
— В шахматы, — обрадовался Костик.
У Костика был третий юношеский, но этот разряд далеко не всегда помогал ему побеждать сверстников, что только раззодоривало юного шахматиста.
— Шахматами я только в Чапая могу, — широко улыбнулся Серый.
— Дурак ты, — буркнул Костик.
— В дурака умею.
Лежа достал карты из потайного места, и битый час пацаны резались «в дурака», сидя на картонках, подобно цыганам на вокзале.  
— Эх, узнать бы, ушли они на обед или нет? — вздохнул Серый, у которого снова по-волчьи заурчало в желудке.
Лежа осмотрелся по сторонам. В углу комнаты стоял сломанный черенок от лопаты, а рядом зиял проём для розетки, ведущей в квартиру Седой.
— Сейчас ты всё увидишь, — пообещал Лежа и взял в руки черенок.

Седая с Толиком-Бегемотом обедали за маленьким столом перед телевизором. Окно они зашторили, пытаясь укрыться от уличного зноя,— но толку от этого было мало. На чёрно-белом экране взмокший и отдувающийся советский спортивный обозреватель рассказывал из Мехико о перипетиях последних матчей чемпионата мира.
— Ох, Матвеевна, — тяжко вздохнул Толик, — как они там только в футбол играют. У нас жара, а в Мексике, не приведи Господь.
— Сиди! — раздражённо махнула рукой Седая. — У нас тут как в Африке стало из-за этого Чернобыля.
— Это гнев Божий, — Бегемот наполнил себе половину стакана. — И всё из-за их Перестройки.
— Хоть бы в жару не пил, — ругнулась Седая, которой тоже хотелось, но кололось.
Старуха хлебала прямо из кастрюли холодную окрошку и попутно развлекала себя тем, что топила ложкой в белой жидкости зелёные кусочки огурца, похожие на головастиков. Бегемот отрезал себе прямоугольный ломоть чёрного хлеба и положил на него сверху тонкий кругляш колбасы с салом. Затем открыл банку с солёными помидорами. Его пальцы пролазили в банку, словно щупальца осьминога, и выхватывали помидоры, попутно увлекая за собой похожие на водоросли веточки укропа.
— Да как же её не пить-то родимую? — Толик обтёр полотенцем руку и благоговейно поднял стакан. — Знаешь, как это снадобье исстари на Руси величалось?
— Сивуха, — фыркнула в кастрюлю старуха.
— Э-эх, — досадливо вздохнул Бегемот. — Слеза Христова! Вот как оно величалось! А эти нехристи, перестройщики, что удумали? Сухой закон! Второй год уже маемся.
— А ты забыл, как сердце у тебя прихватило? «Скорая» приезжала! — рассвирепела Седая.
— Когда? — Бегемот удовлетворённо крякнул и поставил опорожнённый стакан на стол.
 — Когда, когда? — передразнивая безмятежного Толика, старуха закашлялась. — Чуть из-за тебя не подавилась! На девятое мая!
 — Так то  святое.
— Тебе доктора после того раза совсем пить запретили.
— Знаешь, Матвеевна, — Бегемот надкусил шкурку, высосал полпомидора и принялся за бутерброд, — мне дед Аркадий сказывал, когда я ещё мальцом был, что в старину докторов хоронили за оградой кладбища, потому как много судеб они поломали.
— Брехня, — отмахнулась старуха, доедая окрошку.
— Не брехня, — упрямо покачал головой захмелевший Толик. — Бог всё видит.
— Да что Он может видеть? — нервно заёрзала Седая, по простоте своей принимая Бога за назойливого соседа. — Мы сидим в своём доме, окна зашторены...
— Бог сквозь стены видит, у него везде глаза...
— А ну, дай сюда бутылку! Совсем рехнулся!
— Не тронь!
Толик сунул «слезу Христову» под мышку, будто градусник, и в тот же миг розетка со штекером резко вылетела из проёма и с глухим стуком упала на пол. На какой-то миг показался скруглённый край черенка лопаты и снова исчез за стеной. Телевизор издал жалобный вой и его экран безжизненно погас. А потом в круглом проёме появился внимательный и пытливый глаз Серого.
— Черти! — взвизгнула Седая, схватившись за сердце.
— Господи! — всплеснул руками Бегемот. 
Бутылка упала и разбилась, но старики это даже не заметили, потому что следом за стеной раздался какой-то жуткий, исковерканный голос:
— Жж-рр-ут ии буу-хаа-ют, — Серый любил играть с голосом, ломая его. 
— Толик! — Седая задыхалась, выпучив глаза. — Сердце!
Бегемот волоком дотащил старуху до кравати. Седую всю трясло.
— Побудь пока так, Матвеевна, — обтёр ладонями струящийся пот с лица Толик. — А я к Денисовне, вызову тебе докторов.
— Толик! — с трудом прошептала старуха, отчаянно пытаясь ухватить старика за руку, как в последний раз.
— Не дрейфь, Матвеевна! — увернулся Бегемот и бросился к двери. — Доктора хорошие! Советские! Плохих ещё Сталин перестрелял!
Толик мигом смотался к соседке на третий этаж и вернулся обратно. Смёл веником на совок битое стекло и выбросил в мусоропровод. Но куда деть запах сивухи, который кружил голову, словно пары ацетона? Пришлось распахнуть шторы и раскрыть окно. Стало ещё удушливей, будто у печки заслонку отодвинули.  
— Божье наказание, — Бегемот поставил табуретку рядом с кроватью и сел с таким горестным видом, с каким обычно сидят близкие родственники у изголовья, отходящего к вечному сну домочадца.
— Так хотелось ещё пожить, — скрипучим голосом заскулила старуха, отвернувшись к стене.
— Ты чего, Матвеевна? Нам с тобой завтра в ночь заступать «на вертушку». Как без нас-то? Растащат завод несуны, — Толик попытался вовлечь собравшуюся помирать сожительницу в дела житейские.
— Да будь он неладен, этот завод, — всхлипнула Седая.
— Ничего, ничего, — похлопав ладонью по пустому краю кровати Бегемот. — Подмога уже в пути.
Подмога прибыла через двадцать минут в лице миниатюрной брюнетки с настолько пышно взбитыми волосами, что она всем своим видом напоминала сладкую вату на палочке. Докторица плюхнула на кровать свой чемодан, открыла крышку и сморщила маленький носик, похожий на птичий клювик:
— Хоть бы в жару не пили.
— Да не пила я, — зарыдала без вины виноватая Седая.
— Вы теперь до второго пришествия пить не будете, если хотите до коммунизма дожить, — пошутила над замшелыми стариками молодая докторица.
— Не приведи Господь, — ужаснулся Толик.
— Партия для вас в лепёшку расшибиться готова, — сделала серьёзное лицо врач, — принимает постановление за постановлением, а вас из бутылки за волосы не вытащишь!
Болонка незаметно подошла к женщине и пощекотала ей щиколотку прохладным носом.
— Ой, кто это!
Она обернулась, присела на корточки, погладила собаку по спине, почесала за ушами, а та задрала голову, обратив к докторице глаза, полные слёз.
— Хоть бы при собаке постыдились!
Из раскрытого чемодана фонтанировал такой ядрёный запах лекарств, что любому сколько-нибудь интеллигентному человеку сразу бы пришла на ум есенинская строчка: «Все мы, все мы в этом мире тленны...» Но старик со старухой были непросвещёнными, поэтому Бегемот сокрушённо вздыхал, а Седая протяжно подвывала.
Докторица измерила больной давление, сделала укол, что-то быстро написала на тонком сером листке и передала его Толику.
— Что это?
— Телефон общества трезвости.
— А зачем он нам?
— Будете принимать то, что я написала, — врач собрала свой чемодан. — И больше так не делайте! У меня куча вызовов, а вы... бессовестные!
— Да у нас тут вот, — виновато ответил Бегемот, подняв с пола выбитую Лежей розетку.
— Вызовите электрика!
— Оттуда, — Толик дрожащей рукой указал на зияющий проём, — на нас глаз смотрел.
— К наркологу! — решительно отрезала докторица и поспешно вышла за дверь.
— Толик, — страдальческим голосом позвала Седая.
— Здесь я, Матвеевна.
— Возьми у нише бутылку, поди к доминошникам, пусть они этих молокососов переловят, да уши им оторвут.
— Ты чего, Матвеевна? — снова сел на табуретку озадаченный старик. — Это же как Ирод Агриппа...
— Толик! — шустро перевернулась с бока на бок лицом к старику старуха. — Скажи прямо, ты смерти моей хочешь?
— Да Бог с тобой, Матвеевна, — опешил Бегемот.
— Они нам телевизор спалили, меня чуть до инфаркта не довели, а ты с ними заодно? Отвечай! — бушевала Седая.
— Да иду я, иду, — вскочил ужаленный Толик, взял бутылку, завернул её в газету, сунул в авоську и отправился к доминошникам.
Доминошники, как дятлы, целыми днями стучали чёрными костяшками по деревянному столу в металлической беседке, укрытой тенью двух раскидистых ив. В тот день их было четверо — толстый Михалыч, лысый Савельич, рыжий Ильич и динамовец Петрович. Под ногами у доминошников землю покрывал толстый слой чешуи вяленой воблы. В «золотые» брежневские времена пенсионеры с утра набирали разливного пива в молочные бидоны и, по очереди отхлёбывая, азартно резались «в козла». Потом проигравшие брали опорожнённую тару и отправлялись через пустырь к пивному киоску за добавкой. Вечером к старикам присоединялись крепкие работяги с заводов, у которых зарплаты были в три раза больше, чем пенсии у завсегдатаев беседки. 
И начинался пир горой — на стол, превращённый в барную стойку, выставлялись местное бутылочное пиво, молдавский портвейн, московская водка, армянский коньяк. От копчёной мойвы в большом пакете у детворы текли слюнки. Вечерами ребетня кружила вокруг беседки, дожидаясь пустых бутылок от захмелевших мужиков. На каждую сданную посудину можно было купить пломбир или прокатиться на карусели в центральном парке.
Но вот уже второй год в стране «свирепствовал» сухой закон. В Политбюро пришли в ужас от ежегодного роста декалитров спиртного, потребляемого населением, и решили спасать народ от самого себя. Вырубили виноградники, вдвое сократили производство алкоголя, ограничили время продажи, подняли цены. В ликёро-водочных отделах образовались такие длинные и агрессивные очереди, каких не было при Брежневе за колбасой и маслом. Нечто подобное происходило только в Петрограде у хлебных лавок накануне Февральской революции.
Теперь лукулловы пиры для доминошников закончились. Они угрюмо перемешивали кости на столе, мрачно курили папиросы и всухомятку посасывали воблу. Порой, по старой привычке, старики с надеждой поглядывали на возвращавшихся с работы мужиков и зазывали их в свой шалман. Но понурые работяги только тоскливо махали в ответ рукой — да пропади она пропадом, такая жизнь. 
— За что нас Бог так наказывает? — сокрушался толстый Михалыч, потушив папиросу о краешек стола. — Куда нам столько дураков во власти? Их там вообще быть не должно.
— Ну, не скажи, — усмехнулся лысый Савельич. — Во власти тоже люди сидят, и ничто человеческое им не чуждо, в том числе и глупость.
— Нет, ты подумай! — Михалыч не был настроен шутить. — Если сейчас все пить бросили, значит теперь воровать начнут!
— Почему это? — не понял Савельич.
— Да потому что у людей одни деньги на уме. Я их повидал, знаю. Растащат страну, как пить дать, по камушку, по кирпичику.
— А мы что можем поделать? — развёл волосатые руки с мозолистыми ладонями Савельич, недавно вышедший на пенсию.
— Давайте играть, — рыжий Ильич энергично, по-ленински, перемешал домино. — Только предупреждаю, мужики, будете моргать и щёки надувать, повесим на вас штрафные очки.
Эта угроза относилась к Михалычу и Савельичу, которые в паре играли против Ильича и Петровича. Обычно доминошные шулера так сигнализировали друг другу о наличии у себя шестёрочного или «голого» дубля. В первом случае надували щёки, а во втором — моргали. И всё, как бы невзначай.
— Да мы чо? — опустил глаза Михалыч. — Мы всегда за честную игру. 
— Ха, честная игра, — тряхнул головой динамовец Петрович и перескочил на другую тему. — Видели мы вчера «честную игру» на чемпионате мира.
Вообще-то Петрович был торпедовцем, а динамовцем стал совсем недавно, когда жена купила ему тёмно-синюю спортивную двойку с фирменным динамовским вензелем на груди. Петрович до последнего упирался как мог. Костюм был узковат, плотно облегал тело и делал его носителя похожим на Кощея. Но жена возмутилась не на шутку. Она сказала, что отстояла за этой обновкой три часа у залётной машины возле центрального рынка. Хотела порадовать благоверного ко дню рождения. И если он не будет носить её подарок, то она порешит мужа здесь и сейчас. Доминошники зубоскалили над Петровичем, часто повторяя фразу из легендарного фильма Гайдая: «До чего ж на нашего Буншу похож». А сам новый прикид товарища насмешливо окрестили как — «динамовский трикотаж».
— Америку открыл, — ответил Петровичу Савельич. — Советским сборным приходится играть не только против соперника, но и против судей.
— Не любят они нас, — поддержал Михалыч. — Судья гишпанец, небось его отец против нас в «Голубой дивизии» воевал.
— Судья шведом был, — покосился на партнёра Савельич.
— Ещё лучше! Шведская семья, мать их!
— Слушай, Михалыч, — спросил динамовец, — ты вообще смотришь матчи? Или зенки зальёшь, а телевизор у тебя вместо холодильника дребезжит?
— «Иван Васильич», — снова намекая на Буншу, хмыкнул Михалыч. — Ты сам-то настоящий?
— Что значит настоящий?
— Ты у нас спортсмен? Или только агитируешь?
— Э, мужики, — к доминошникам подошёл Дмитрий Иванович, возвращавшийся из гастронома за пустырём с полной авоськой продуктов. — Я предупреждал, чтобы лифт не ломали?
Подобно хорошему вину, которое с годами становится только лучше, прапорщики в отставке приобретают генеральские манеры, свысока поглядывая на гражданских шалопаев и баламутов. Глядя на Дмитрия Ивановича, невольно представлялось: его пышные бакенбарды поседели над военной картой России, глаза выцвели от бессонных ночей, а спина ссутулилась под тяжестью ответственности. В нём чувствовалось солидное достоинство и непререкаемый авторитет.
— А мы чо? — угрюмо отозвался Михалыч.
— Через плечо! — резко ответил лифтёр. — Я тебя предупреждал, кулёму, не лезь в полный лифт. В тебе весу полтора центнера. Два раза тебя вытаскивал на неделе! Ещё такое повторится, посидишь в «карцере». Выпущу, когда люди на работу поедут. Хоть бы раз башкой своей подумал, ты же толстый, как баобаб.
— Я не толстый, я многослойный...
— Слышь, юморист, знаешь, что я с такими, как ты в армии делал? — Дмитрий Иванович провёл ребром ладони поперёк своего живота. — Вот посюда бы закопал, остальное покрасил.
— Дмиртий Иваныч, — облизнул солёные от воблы губы Савельич, — ты в гастроном ходил, пиво там в киоск не подвезли?
— Подвезли, да не про твою честь, — строго ответил лифтёр. — Там очередь уже собралась, как в Мавзолей.
 — Э-эх, — печально вздохнул Савельич, — коммуняки...
— И не шалите больше, — напутствовал игроков отставной прапорщик. — В другой раз предупреждать не стану.
Не успел за Дмитрием Ивановичем след простыть, как на поклон к доминошникам примчал Бегемот.
— Мужики, выручайте, —  пошатываясь и обливаясь потом, протараторил Толик, — надо проучить этих сорванцов, вы их знаете. Ломились к нам в хату, выбили розетки, сожгли телевизор, Матвеевну чуть кондрашка не хватила, «скорую» вызывали...
— А нам это всё зачем? — оборвал его Савельич.
Толик вытащил из авоськи свёрток, освободил бутылку от газеты и поставил на стол и торжественно возвестил:
— Могарычёво дело!
— Совсем другой разговор! — обрадовался Михалыч.
— Погодите, товарищи! — хлопнул ладонью по столу рыжий Ильич. — Так не годится!
— Почему не годится? — растерянно заморгал Бегемот.
— Маловато будет, — ответил Ильич, вальяжно заложив руку за спину. — Неси ещё столько же, Толик, тогда считай, что договорились.
— И закуску, — поддержал Петрович.
— И стакан хотя бы один захвати, — добавил Савельич.
— Понял, — покорно согласился Бегемот и потрусил домой, чтобы не забыть по пути всё, что ему заказали.

Спустя час Лежа, Костик и Серый выбрались из подвала через соседний, пятый, подъезд, опасливо поглядывая на свой угловой, четвёртый. Бабок не было, они в это время собрались, как на сельский сход, у Седой  и слушали про страсти-мордасти из первых уст. Между пятым и шестым подъездом жильцы разбили роскошный цветник в палисаднике. Ухоженные, хорошо прорыхлённые и регулярно поливаемые цветы переливались радугой. Над ними всё лето стоял несмолкаемый гуд шмелей, пчёл и безобидных, не жалящих, «часиков»-жужелок.
Возле подъезда крутилась стайка первоклашек. Две девочки-близняшки с косичками, похожие на бабочек в лёгких и коротких белых платьицах, ловили «часиков», подносили жужжащий кулачок к уху, будто трубку телефона, и весело смеялись: «Алло, кто говорит, вас плохо слышно». А потом выпускали часиков на волю и хохотали ещё заливистей.
На лавочке в однотипных шортах, майках и сандаликах сидели трое скучающих мальчуганов, перед которыми расхаживал Игорёша-Спартачок из шестого подъезда. Он отличался от своих сверстников только наполеоновской треуголкой, сделанной из газеты «Советский спорт».
— Спартак чемпион! — агитировал Игорёша. — Надо было спартаковцев, а не киевлян брать на чемпионат, тогда бы мы задали жару!
— Спартак чемпион по нырянию в бетон! — обидел малявку Серый.
— Дурак ты, — серые глазки Спартачка блеснули обидой.
— Пацаны, где вы лазите? — вынырнул из арки смуглый Юшман. — Я полдня вас искал.
— Зачем? — спросил Костик.
— Скучно одному.
— Скоро будет весело, — пообещал Лежа, осматривая двор.
Спартачок, раздосадованный тем, что на него никто не обращает внимания, стал демонстративно печатать шаг, будто солдат на плацу, и во весь голос скандировать речёвки:
— Что за мусорная яма? Это общество Динамо!
— Спартачок, заткнись, — сморщившись, будто у него болела голова, попросил Юшман.
— А вот фигушки! — вошёл в раж Спартачок. — Что лежит за жирный блин? Это наш Олег Блохин!
— Да заткнись ты, придурок.
— Спартак! Чемпион! Спартак!! Чемпион!! Спартак!!! Чемпион!!!
И тут на весь двор, страшнее рёва льва в саванне, раздался пьяный вопль динамовца Петровича:
— Поубиваю всех!!!
Петрович в динамовском костюме, вылитый Кощей Бессмертный, только без короны, нёсся впереди всех, путаясь ногами и размахивая руками. За ним поспешали, подогретые бабкиным самогоном, рыжий Ильич и лысый Савельич. Толстый Михалыч, припадая на отсиженную левую ногу, отставал шагов на двадцать.
— Мама! — побледнел Спартачок.
— Пацаны, что делать? — застучал зубами Серый.
— Давайте в подвал, — предложил Лежа.
Вся ребетня ринулась в укрытие, кроме двух девочек, застывших, подобно гипсовым статуям в фонтанах.
Держась ближе к трубам и маленьким окошкам подвала, создававшим тусклые просветы в душном и влажном мраке, Лежа решил пробраться от пятого подъезда к восьмому, а дальше выбраться на воздух и уходить через соседние дворы. Дрожа и переругиваясь от страха, наступая друг другу на ноги и толкаясь локтями в темноте, маленькая компания почти уже добралась до седьмого подъезда. Леже это приключение напомнило «Пятнадцатилетнего капитана», в котором беглецы скрывались в лесах Анголы от португальских рабовладельцев.
— Пацаны, крысы! — хриплым шёпотом закричал Спартачок.
— Я дальше не пойду, — захныкал один из мальчуганов.
Возле каждого мусорного бака при подъездах действительно постоянно копошились длинные чёрные крысы, похожие на гадюк. Они вдоволь питались объедками, которые жильцы выбрасывали и выливали в мусоропровод. Когда приезжала мусорка, с грохотом и лязгом цепляла захватом металлический бак, потревоженные крысы разбегались  в разные стороны, наводя ужас на любопытную детвору, а потом снова сбегались к опустошённому контейнеру.
Однако в этот раз ребятам повстречались не крысы, а кошки. Лежа и не подозревал, что этих пушистиков так много живёт в подвале их дома. Некоторых, компанейских кошек, которые выходили во двор и тёрлись спинками об ноги людей, он знал. Одну такую беременную кошку Лежа сам угощал куриными шейками и нежными телячьими хрящиками из бабушкиного борща. Кошка всё это хрумкала на раз, а потом умиротворённо сидела вместе с ним на траве у гаражей, подставив умильную мордочку восходящему утреннему солнцу. Но сейчас в подвале царил шанхайский переполох. И мамы кошки, и папы коты, и их маленькие котята носились по трубам, под трубами, вдоль стен, не находя безопасного для себя пристанища. 
— Вы кошек испугались? — одёрнул малявок Лежа. — Нам один подъезд осталось пройти.
— Не пойду, — разревелся упрямый мальчуган.
— И я не хочу, — заголосил второй.
— Паша, ты слышал? — раздался голос Ильича со стороны восьмого подъезда. — Они здесь.
Хитрый Ильич с самого начала задумал взять беглецов в большие гудериановские клещи. Он отрядил Петровича с Михалычем в пятый подъезд, а сам с Савельичем зашёл с восьмого. 
— Пацаны, что делать? — затрясся Серый.
— Всё из-за тебя, козёл, — Юшман отвесил Спартачку подзатыльник и сбил с его головы треуголку.
— Я больше так не буду, — испуганно поклялся Спартачок. — Пацаны, надо смываться отсюда. 
— Давайте через шестой подъезд выбираться, — сказал Лежа и все развернулись назад.
— Петрович! Михалыч! — закричал Савельич уже где-то рядом в потёмках. — На вас их гоним.
— Встретим, — глухо, будто из берлоги, отозвался динамовец Петрович.
— Успеем, прорвёмся, — поторапливал ребят Лежа.
Посапывая и поскуливая, пацаны осторожно двигались друг за дружкой. Они почему-то старались держаться все вместе, а не в рассыпную спасаться поодиночке. Наверное, по старой русской коллективистской традиции — на миру и смерть красна.  Но тут, ко всеобщему леденящему ужасу, не своим голосом заорал Юшман:
— Ай-ай-ай! Больно! Ухо оторвёшь! Мамка!
— Я тебе не мамка! — заревел медведем Петрович. — Уши оторву и холодец из них сварю!
— Ёпрст! — взвыл Михалыч.
В темноте толстяк напоролся на болт, торчащий из вентиля. В беседке доминошников Михалыч любил шутить, что никогда бы не сел пьяным играть в шахматы, потому что можно упасть глазом на ферзя. И сейчас, когда он пьяным погнался за ребятнёй, только каким-то чудом врезался в болт не глазом, а бровью.
— Сукины дети! — вопил толстяк, зажимая ладонью бровь, — Кровь не останавливается!
— Эх, Михалыч, — с досады Петрович ещё сильнее крутанул ухо Юшману и тот завопил из последних сил. — Я с тобой в разведку не пошёл бы.
Воспользовавшись непредвиденным замешательством в стане охотников за головами, ребята просочились между ними и выскочили из подвала в шестом подъезде. Но, повинуясь какому-то древнему инстинкту, подобно стае журавлей, летящей за направляющим вожаком на острие клина, пацаны бросились не на улицу, а наверх по лестнице вслед за шустрым Спартачком, который ещё в подвале обогнал всех и теперь рвался к лифту.
В лифт их набилось семеро — Лежа, Костик, Серый, Спартачок и ещё трое мелких пацанят. Спартачок нажал на кнопку шестого этажа и, ошарашенно моргая, прохрипел:
— Пацаны, ко мне нельзя, у меня бабушка дома.
— А куда нам деваться? — заистерил один из мальчуганов.
— Не знаю, — сдавленно ответил, сжатый со всех сторон, Спартачок. — К себе не пущу.
— Как не пустишь? Что нам делать? — ревел и топотал ножками мальчуган-истеричка.
Свет несколько раз моргнул, потом погас и лифт замер на третьем этаже.
— Ты что творишь, придурок, — рыкнул на мальчугана Костик.
— Тихо, — Лежа на ощупь нашёл кнопку вызова и надавил на неё.
— Лифтёрная, — послышался недовольный голос Дмитрия Ивановича.
— Мы застряли, — козлёнком проблеял Серый.
— И как вас только угораздило? — Лежа на расстоянии ощутил, как досадливо поморщился лифтёр. 
— За нами пьяные доминошники гнались, — объяснил Лежа, — нас тут семеро в лифте, дышать нечем.
— Вот я предупреждал, что кто-то посидит у меня в карцере, — строго отчеканил отставной прапорщик.
— Мы не виноваты, — снова проблеял Серый.
— Да я не про вас. Сейчас возьму инструмент, ждите.
Через десять минут все семеро ребят оказались на свободе, жадно глотая свежий воздух. На левой лавочке у шестого подъезда сидел и тихо плакал, ещё недавно так тоскливо скучавший Юшман с оттопыренным лиловым ухом. А на правой скамейке доминошники собрались вокруг Михалыча, которому многодетная мать с первого этажа обработала йодом рану, приложила клок ваты и обмотала голову бинтом. Доминошники подбадривали коллегу:
— Терпи казак, атаманом будешь.
— Твоё счастье, что у тебя башка пробита, — подошёл к ним с увесистым лифтёрским ключом Дмитрий Иванович. — А в карцере вы у меня ещё посидите.

До позднего вечера Лежа, Костик и Серый кочевали по дворам окрестных девятиэтажных панельных домов, сработанных расконвоированными зеками. Благо, что днём удалось нежданно подкрепиться у Марьи Кузьминичны, а то было бы совсем туго. Только когда уже стемнело, ребята решились проникнуть в свой двор, где стоял такой ор, точно на митинге. Порой в женский хор высоких взвинченных голосов синхронно, как по команде, вплетались прокуренные мужские басы. Гундоска солировала сама по себе, а это значило, что бабки на посту и во всеоружии. 
Ребята отошли ко второму подъезду с тыльной стороны и уселись на бревно, будто перед телевизором, напротив окон Юшмана, который жил на первом этаже. На кухне и в комнате горел свет. Из кухни, с задёрнутыми занавесками и открытой наружу форточкой, хорошо были слышны голоса матери и сына.
— Андрей, сволочь, я же тебя предупреждала...
— Мне дядька в подвале чуть ухо не оторвал...
— А какого чёрта ты по подвалам лазишь? 
— Я не виноват...
— Ты знаешь, как мне тяжело... Знаешь, какая у меня зарплата... 
— Знаю...
— Во что ты превратил одежду? На что она теперь годна?
— Это не я...
— Смотри, сволочь, сюда! У меня в кошельке три рубля с мелочью! Как я тебя одену на такие деньги? Что ты жрать будешь?
— Мамка, мы с пацанами...
— Пусть пацаны, что хотят делают. А ты всё лето будешь дома голый сидеть.
— Ну, мамка...
— Не мамкай! Будешь всё лето дома голый сидеть один!
— Юшману хорошо, — Серый прихлопнул комара на щеке, — он дома, а мы...
— Бабки сейчас до трёх ночи у подъезда сидят, — недовольно буркнул Костик.
— Тихо, — Лежа прислушался к звукам вокруг и указал рукой на запад. — Смотрите!
По наклонной асфальтированной дорожке, ведущей к угловому подъезду, спускался дядя Саша. Зимой по этой маленькой горке ребята катались на санках, и высшим пилотажем считалось не просто скатиться вниз, но ещё и проскочить через арку, не сбавляя скорости. Дядя Саша шёл в широких штанах и в широкой рубахе с коротким рукавом. Видимо, бабушка с умыслом купила сыну такую одежду, решив откормить его, как раньше откармливала поросят и уток в деревне. Левый карман брюк дяде Саше оттопыривал какой-то предмет, похожий на большое яблоко или бильярдный шар. Он был умеренно выпивши и с хрипотцой в голосе задушевно напевал:
— Сам себя считаю городским теперь я. Здесь моя работа, здесь мои друзья...
Ребята вскочили и бросились к своему спасителю, будто припозднившиеся дачники на последнюю электричку. Первым к нему подскочил и крепко схватил за руку, изображая хорошего мальчика, Костик.
— Здравствуйте, а можно мы с вами пойдём?
— А, неуловимые, — пьяно улыбнулся дядя Саша, узнав ребят. — Здорово, племяш! — он приобнял Лежу за плечо. — А где ваш Яшка-цыган, который Дудуша?
— Дома уже, — ответил Серый.
— А я первый день на работе, и с корабля на бал, — несколько раз подряд чихнул дядя Саша. — У бригадира нашего дочка родилась. Ну, отметили. Так он мне говорит: «Ты, Сашка, святой человек! Ты чернобылец!»
Ребята отчаянно стремились домой, и они тянули за собой дядю Сашу, как бурлаки гружёную баржу. А у того началась аллергическая реакция от смешения армянского коньяка с грузинским вином. Он часто останавливался, чихал так, что брызги разлетались в стороны, потом долго высмаркивался и с отдышкой переводил дух. В конце концов, тихой сапой они добрались до своего подъезда, где всё ещё продолжали буйствовать самогонщицы. Пытаясь сформировать негативное общественное мнение о своих врагах, они пересказывали собравшимся вокруг зевакам искажённую сводку боевых действий за минувший день:
— Одному мужику голову пробили, другой из-за них чуть не свихнулся...
— Каждый говорит в свою пользу, — скептически заметила многодетная мать, перевязывавшая днём голову толстому доминошнику.
— Толик, — обратился к Бегемоту «пострадавший» Михалыч, показывая рукой на свою повязку. — Мы так не договаривались. Беги к своей Матвеевне, пусть готовит ещё два раза по столько же.
— Каждому! — потребовал рыжий Ильич. — Я не подряжался по подвалам лазить. Домой пришёл грязный, как чёрт! Мне жена выволочку устроила...
— Вот они! Идут! Черти! — бабки с розгами бросились к ребятам.
Но путь им преградил дядя Саша. Раскинув руки, будто крылья, он заслонил собой ребят, жавшихся за его широкой спиной, и принял на себя хлёсткие удары свистящих в воздухе розг, которых сначала не заметил в темноте.
— Джезказган сексимбакши! — выругался, но не отступил дядя Саша.
Этим странным для Лежи словам он научился во время своей службы в желдорбате Хакасии.
— Алкаш проклятый! — в бешенстве махали кулаками старухи, обломав свои розги о «святого человека». — Совсем уже ничего не чувствует!
— Я чернобылец! — рванул ворот рубахи разозлившийся дядя Саша. — Я в Чернобыле месяц вкалывал, пока вы тут своим вонючим пойлом барыжили! 
— И как вы смеете бить чужих детей?! — снова вмешалась многодетная мать. — Вы их рожали? Вы их растили, кормили, одевали, чтобы руку на них поднимать?
— Надо мной адвокат один живёт, — криво усмехнулся приземистый большеротый мужик, притопавший из восьмого подъезда, — он так своего сынка дерёт, что тот визжит, аж на стену лезет.
— Бьёт, значит любит, — так же усмехнулся лысый доминошник.
— Какая там любовь, — поморщился мужик. — Адвокат из него хочет человека сделать. Чтобы не был шалопаем, как вот эти.
— А он точно адвокат? — усомнилась многодетная мать.
— Точнее некуда...
— Ни твово вума дило, — прогундела Гундоска.
— А ваш адвокат в курсе, — строго спросила многодетная мать, — что бить людей запрещает Уголовный кодекс Советского Союза?
Как говорят в таких случаях, над собравшимися тихий ангел пролетел, а потом гундоскина подруга Ленка злобно прошипела:
— Тут одни дураки собрались, идём по домам. 

Сначала Лежа с дядей Сашей проводили Костика. Подождав пока за ним закроется дверь, они сели в лифт и вышли на пятом этаже попрощавшись с Серым. Тот устало улыбнулся им в ответ и поехал дальше на восьмой.
— Ну вы даёте, племяш, — взбудораженный и посечённый дядя Саша с трудом попал ключом в замок. — Хоть бы предупредили, а то битый небитого везёт...
Как только дверь в квартиру распахнулась, их ослепил яркий свет в прихожей. На пороге бабушка встретила их взглядом, пронизанным гневом и обидой. Видимо, она уже давно поджидала одного и другого. Про Лежу она всё знала ещё днём, а про дядю Сашу догадалась, когда тот не пришёл с работы вовремя. Но посмотрев на побитого всклокоченного сына и, невесть как проболтавшегося весь день без еды, измождённого внука, бабушка сразу обмякла, глаза потухли, а по лицу разлилась такая мучительная горечь, что в её затуманенной голове забылось всё, что хотела сказать.
— Мам, ты не спишь? — удивился дядя Саша. — Что у нас дома на клык положить?
— Готовьте себе сами, раз вы такие, — тяжело вздохнула бабушка и ушла в спальню.
— А что по телеку, племяш? — раздухарился дядя Саша и включил свет в зале, где находился чёрно-белый телевизор.
В комнате скрипнул диван и передом к вошедшим дяде Саше и Леже повернулась, лежавшая на левом боку, Шурка с третьего этажа. Опять у неё было опухшее лицо в чёрных гематомах, затравленно блуждающий взгляд, а два передних верхних зуба муж ей выбил ещё Бог знает, когда. Шурка была тихой и доброй алкоголичкой. Ни на каких работах, а перебивалась она до первой получки то уборщицей, то гардеборщицей, Шурка долго не задерживалась. Витька, придя с завода и застав упившуюся до беспамятства жену, бревном валявшуюся на диване, впадал в ярость и зверски избивал её. 
Оба супруга были низкие и крепкие, почти карлики. Детьми так и не обзавелись, до пенсии им оставалось дотянуть всего одну пятилетку. Когда слесарь механосборочных работ приводил в чувство тумаками свою благоверную, та вскакивала с дивана, входила с противником в боксёрский клинч, а потом выцарапывалась из медвежьих мужниных объятий и пробивалась к двери. Затем она неслась по этажам вверх и отчаянно ломилась ко всем соседям с мольбами о помощи. Никто её не впускал, кроме Лежиной бабушки.
Обычно Шурка пряталась у бабушки до утра, пока озверевший муж не угомонится и не уйдёт чуть свет на свою работу. Витька, конечно, знал, где скрывается его жена, но он также знал и то, что у бабушки — «С Дону выдачи нет». Она безалаберно относилась к своим домочадцам, но всегда горой стояла за чужих страдальцев. Дядя Саша до сих пор не мог забыть, как давным-давно бабушка привечала в их деревенском доме всяких калик перехожих, а потом у всего семейства заводились вши. 
Что касается Шурки, то каждый раз она оставляла после себя большую зловонную лужу на диване у гостеприимных хозяев. Поутру, собираясь на работу, дядя Саша морщился, прыскал на диван одеколоном и возмущённо требовал от бабушки, чтобы она больше не впускала в их дом эту «ссыкуху». Но та вызверялась на сына так, будто была ему не матерью, а злой мачехой. Потом бабушка приносила таз с водой, засыпала в него полпачки порошка и упрямо елозила по дивану мокрой щёткой для чистки одежды, пока от шуркиного запаха не оставалось следа.
Лежа тоже не обижался на шуркины «подарки». Уж слишком ужасной ему казалась судьба этой несчастной. Что там розги самогонщиц по сравнению с чугунными витькиными кулаками. И сейчас Шурка напомнила Леже негритянку Нан из «Пятнадцатилетнего капитана», которая не выдержала трудного перегона рабов и осталась лежать в джунглях с размозжённой головой.
— Твою ж, — дядя Саша брезгливо скривил губы и убежал в свою комнату.
А Лежа пошёл на кухню, открыл холодильник и отколол ножом выступающий аппендиксом кусочек льда в морозилке. Он слышал, что к поражённому месту нужно прикладывать что-нибудь холодное. Лежа протянул Шурке льдинку, а та боязливо приняла её, зажала в кулак, немного подумала и положила себе в рот. Было слышно, как лёд зазвенел между сохранившимися зубами. Шурка закрыла глаза и по её чёрным скулам ручейками потекли слёзы. Лежа выключил свет, сел рядом в кресло и по-взрослому задумался, как бы ему отвадить агрессивных бабок от себя и товарищей.
— Племяш, — заговорщически позвал из коридора дядя Саша, — иди сюда, покажу чего.
— Чего? 
— Выключи свет.
— Ну?
— Гляди, — дядя Саша развернул газетный свёрток, в нём оказалось нечто похожее на яблоко, которое светилось в темноте ярче луны на небе.
— Это что? — у Лежи перехватило дух. — Из Чернобыля?
— Это фосфор, деревня, — хохотнул дядя Саша.
У Лежи сразу в голове зажглась лампочка Эдиссона. Несколько дней назад они с пацанами бродили по колхозному полю за городом и нашли там продолговатый череп какого-то крупного животного. Тогда пацаны не придумали, чем этот череп может быть им полезен и забросили его в кусты. Но теперь Лежа точно знал, для чего тот понадобится ему завтра вечером.
Вечером на небе появились такие крупные и яркие звёзды с месяцем, какими их любят изображать на флагах арабских республик. За домом, где на сотню квадратных метров раскинулся возделываемый костиковым отцом палисадник, на маленьком заборчике из металлических труб сидели молодожёны Леденёвы. Жили они прямо над Лежей и запомнились ему тем, что, когда на улице была плохая погода, Леденёвы вечерами постоянно двигали мебель в своей квартире с места на место. Побелка сыпалась с потолка и даже выпадала замазка между плитами, за что бабушка с дядей Сашей считали Леденёвых ненормальными. Лежа тоже не понимал — какой смысл без конца передвигать шкафы и кровати?
Леденёвы были высокими, худощавыми и с длинными волосами. Оба любили носить спортивную одежду, и оба работали на заводе — Лена в расчётном отделе, а Игорь мастером в цеху. Когда Леденёвы вместе выходили на улицу, то Леже они казались какими-то бесполыми, будто это два парня или две подруги. 
— Слушай, Ленка, — предложил Игорь, запрокинув голову к звёздам, — давай в Норильск завербуемся, там зарплаты...
— Скучно, — зевнула молодая жена.
— Почему?
— И холодно.
— А давай в Академгородок. Там автобусы через каждые пять минут ходят свободные. Не то, что у нас — раз в полчаса битком набитые...
— Скучно, — нахмурилась Несмеяна-Леденёва.
— А как насчёт Чечено-Ингушетии? Я нашу «Неделю» смотрю, так в Грозном сейчас однокомнатную у нас можно выменять на четырёхкомнатную у них!
— Скучно, — снова зевнула Лена.
— А может это тебе со мной скучно? — неприятно осенило Игоря.
— Может быть, — не стала перечить жена.

Из-за угла палисадника вырулила тройка ребят. Юшман, как мать ему и обещала, остался дома сидеть голым. Пусть и не на всё лето, но до ближайшей родительской получки точно. В центре, между Костиком и Серым, быстрым шагом поспешал Лежа, опираясь правой рукой на палку-посох, будто волхв. В левой руке он держал светящийся череп, накрытый белой бабушкиной простынёй.
— Лежа, а они точно очканут? — спросил Серый.
— Они полягут.
Леденёва отлипла от заборчика и с любопытством подалась к ребятам, но те отстранились от неё в сторону.
— Скажи мне, кудесник, любимец богов, — насмешливо запел Леденёв.
— Я отцу скажу, — обернулся Костик, — если будете тут топтаться у нас.
— Уж больно ты грозный...
Ребята свернули за угол в арку. Лежа насадил на конец палки светящийся череп, а сам с головой обвернулся простынёй.
— Не видно меня?
— Класс, — восхищённо ответил Костик.
— Пацаны, — прошептал Серый и широко улыбнулся, его обволоченные густой слюной зубы сверкали, как жемчуг. — Их там трое: Гундоска, Ленка и Бегемот.
Ленка с Гундоской сидели на своих ящиках и обмахивались хворостинами от комаров, а Бегемот уселся прямо на крыльце, как шукшинский мужик.
— Скоро день сокращаться начнёт, меньше света будет, — сказала Ленка.
— Скоро конец света наступит, — сел на своего конька Бегемот.
— Ты там знаешь...
— В Библии так написано. Когда в небе появятся железные птицы, а по дорогам будут ползать железные змеи...
— Да ты эту Библию в руках-то хоть держал? — усмехнулась Ленка. — Ты даже в церковь не ходишь...
— Тому не надо в церковь ходить, у кого Бог в душе, — ответил Бегемот. — Тем более, что первосвященники Христа распяли. А про Библию мне дед Аркадий сказывал. Вот когда опутает всю землю железная паутина, тогда и конец света наступит.
— Какая паутина?
— Провода, телефоны, — горячо заговорил Толик. — Вот вы с Тимофеевной на крыльцо да до дому, ну, в гастроном сходите. А мы с Матвеевной дежурим на заводе, видим, что творится в итээровском корпусе. Придёт утром их целая толпа и давай весь день по телефонам трещать со знакомыми. Совсем поодурели от этих телефонов. А на проходной целая портянка рабочих вакансий висит. И никто не идёт.
— Значит кончились дураки, — глумливо вынесла вердикт Ленка.
— А потом они идут с работы, набирают в кулинарии холодца, оливье или просто пельменей из пачек сварят, и сидят перед телевизором до полуночи.
— Тебе какое до них дело?
— Нехорошо это, не по-божески. Кто не работает, тот не ест, а у нас всё наоборот стало. Добром это не закончится, — Бегемот возвысил голос, как проповедник. — Будет, будет Божье наказание.
— Да какое ещё наказание, не каркай, — разозлилась Ленка. — Тут Чернобыль...
— Чернобыль ещё цветочки. А вот когда мертвецы из могил встанут...
— Да ты рехнулся? — Ленка со злостью толкнула в бок Толика, чтобы не стращал. — Как мертвецы встанут, они же мёртвые? 
— Ты вот, когда зерно в землю кладёшь, оно ведь тоже мёртвое, а потом оно Божьей влагой напитается и пустит живой росток.
— Чего это оно мёртвое? Оно просто спящее...
— Вот и те, которые там, — Бегемот показал пальцем вниз, — они тоже «спящие». А когда ангел вострубит, земля разверзнется, камни отпадут, гробы откроются...
— Уйо-уйо-уйо-уйо-уйо, — это Серый издал из-за угла зловещий художественный свист через сложенные ладони, чтобы привлечь внимание стариков к готовящемуся действу.
— Ты чего? — спросила Ленка напрягшегося Толика.
— Показалось, — выдохнул тот.
— И ты хочешь сказать, что мертвецы встанут с кладбища и придут к нам во двор?
— Придут в белых саванах, а кости у них будут блестеть, как солнце.
— Уйо-уйо-уйо-уйо-уйо.
Теперь уже все трое посмотрели в направлении арки.
— Да ну тебя, Толик, — фыркнула Ленка, — нагнал жути, пойдём мы по домам, а то ещё кондратий хватит, как твою Матвеевну.
Но не успели старухи встать, так и замерли, не до конца разогнувшись, потому что из арки выглянул светящийся череп, возвышающийся над человеческим телом в белой простыне.
— Что это?
— Божье наказание!
«Божье наказание» сделало несколько шагов навстречу старикам и тех ураганом сдуло с насиженных мест. Когда Лежа разоблачился и ребята подошли к подъезду, им гадостно шибануло в нос от мокрых бабкиных ящиков, а хорошо знакомые им хворостины валялись на асфальте, как древки фашистских знамён у Мавзолея на Красной площади.