ВЕРТЕП
Загорелась морозно и слепо
Неживая звезда над виском.
В Рождество я стоял у вертепа
и беззвучно молился тайком.
Мне казалось, что все будет после,
Даже чудо случится без слов.
Охрой выкрашен гипсовый ослик
И тряпичные куклы волхвов.
Неживые еловые лапы
В обрамлении были строги,
И над всем, как немые этапы,
Лишь сияли дары из фольги.
Только дух ароматного масла
Воспарил над сухою травой -
Светлой радостью полные ясли,
И ребенок, веселый, живой.
Как теперь осознать воскресенье,
Вознесенье за сменою мук?
И чреватым казалось спасенье,
Разрушая чертоги вокруг.
Власть дрожала уже без сентенций,
Вот и Ирод полез на рожон,
Целлулоидных резать младенцев
Перочинным, дешевым ножом.
На какой остановимся плате
Богоборческий меряя срок?
Открывайся мне, тайна печати,
Кокон свой покидай, мотылек!
НА СОЛНЕЧНОЙ ОСИ
На солнечной оси, бегом,
Настало утро с чутким носом,
И в доме пахнет утюгом
И крепкой первой папиросой.
Так, в детской памяти сквозя,
Кипит белье в тазу неловко,
Шарами мыльными скользя
Над белой бельевой веревкой.
Еще судьбой не начат счет,
И дерево скрипит лошадкой,
И я, влюбленный в жизнь еще,
Таскаю пирожки украдкой.
Обычный коммунальный быт,
Где я с кудрявой головою,
Еще родными не забыт,
Живу в согласье сам с собою.
Лица увижу я овал
И руки матери за пряжей,
И страшный времени провал,
Ничем не объяснимый даже…
ПОМНЯТ НАС
День настал в простоте от болезней,
Режет взгляд беспокойство теней.
Кипятильник из бритвенных лезвий
В синей банке шумит на окне.
Одиночество выглядит стильно,
Даже спички на кухне нашел,
Черный чай и каспийская килька,
Как хорош ее пряный посол!
Здесь весна коротка, будто ропот,
Но нас помнят леса, облака.
Бог ли держит меня и за локоть
И ведет по дороге пока.
НОЙ
Земля молода, в ней упрямая нега,
Теплы небеса и манят пеленой,
Зачем же кедровое тело ковчега,
Поставил на брег недоверчивый Ной?
С утра облачился в льняную рубаху,
Денек безмятежный на все времена,
Умыты росою библейские страхи,
Пророки вздремнули, хлебнувши вина.
Смеется над ним молодая природа,
Бросает к ногам изобилье плодов,
И воины гордо идут из похода,
Ведут на веревках коров и рабов.
Купцы суетятся в торговом угаре,
Артельщики строят из камня дома.
А он все твердит: каждой твари по паре,
И все собирает в мешки семена.
СЕМЬ СЛОНИКОВ
Верни мне детство просто и не жалко,
И с улицы зови скорей домой,
Там есть ковер, где озеро с русалкой,
Семь слоников гуляют на трюмо.
Не Ганнибал на них штурмует Альпы
На отрывном календаре. Упрям
Внезапный луч с теней снимает скальпы.
Белее снега вата между рам.
С румынским гарнитуром, нелюдимо
Живет в ажурной клетке попугай.
Там раковина с побережья Крыма,
И перламутр её не отвергай.
Родные там живут необъяснимо,
Их нет давно, фотоальбом закрыт.
И в запахе простом валокордина,
Эпоха заклеймит мещанский быт.
СУМЕРКИ
Бесславно темнеет. Струя молока
Поет монотонно в ведре,
На цинковом блике мелеет река
Сужается свет. В сентябре
идет межевание в небе, гряда,
Чернея, идет за грядой.
На землю упала гнилая вода,
А чистая стала бедой.
Хозяин стреляет ворон от тоски.
Хозяйка другим занята,
Корове тяжелые мажет соски,
Густым вазелином, а та
Таращит наполненный влагою глаз,
В котором, колеблется двор,
Скамья деревянная, ведра и таз,
В колоду вонзенный топор.
Смеркается, в лампу налит керосин.
Гудит на стремнине баржа.
Знамением поп осенил апельсин,
И съел. Гром не грянул, а жаль.
Хозяин, по полю отмерив версту,
С колена, не целясь, как есть,
Последний патрон разряжает в звезду,
Взошедшую в небе как весть.
ЦЕЛАЯ ЖИЗНЬ
Утро таинств своих не меняло,
Приходило комфортно вполне.
Чистит зубы студент, одеяло
Провисает на тощей спине.
В нем два голоса жили нескладно,
Первый к Богу, второй вороват,
Обращенный в депрессию праздно,
Если Бог у кого мешковат.
За окном громыхает троллейбус
К неизбежности суетных дел,
Этой некий всевышнего ребус,
А точнее, последний предел.
Он разбужен великой страною,
Стало быть, в позитиве, держись!
Что еще у него за спиною?
Ничего. Только целая жизнь.
ЯБЛОКО
Снова, глупо, вопреки рассудку,
Не туда повесили звезду,
Спрятавшийся в телефонной будке,
Ночи круг печалью обведу.
Быть собой, пусть увеличит в сумме,
Искаженья предрассветный час,
Слушая оцепеневший зуммер,
Проходящий глухо через нас.
Над балконом дома из панелей,
Млечный путь из неразрывных уз.
В городском саду юнцы пьянели,
Надрывался в аромате гнус.
И свисало яблоко планетой,
И упасть грозило на траву,
В это разъярившееся лето,
В этот мир, где я еще живу.
ЗАПРЕТНЫЙ ГОРОД
Когда зима поднимет ворот,
Из индевеющих вершин,
Встает с утра запретный город,
Являясь, множеством личин.
В бетонных трубах предо мною,
Где зарево стоит в дымах,
Не за китайскою стенною,
А по соседству и впотьмах.
Его я плохо понимаю,
Но будет так, на все века -
Река во льду глухонемая,
С фигуркой дальней рыбака.
Так почему, чредой полосной,
Цехов искристые венцы,
Похожи, в смыслах переносных,
На поднебесные дворцы?
…Рабочий день толпу не нежит,
Трамвай устало дребезжит,
И наледь, как лиловый стержень,
Узорно стекла освежит.
ПРАЗДНИК
Жизнь интересна в первой трети,
На кухне молоко кипит,
Петарды зажигаю дети,
И снег искрится и шипит.
В прихожей разговоры грубы,
Свет резко падает в проем,
Приходят гости, шапки, шубы,
Топорщатся хмельным зверьем.
А улица ликует в сборах,
Куранты бьют желанный час,
Расплавлен наст, чернеет порох,
Привычно праздник входит в нас.
Вот так приливом и отливом,
Сумбуром, новизной затей,
И только хрупки и ленивы,
Остатки ледяных дождей.
В них видно будних дней удушье,
Работы повседневной боль,
Жизнь, дай чуть-чуть великодушья,
И праздник выплакать позволь.
