Навигатор показывал многокилометровую пробку на внутренней стороне кольцевой автодороги. Придётся свернуть и ехать через город. Это лишних полчаса, но деваться некуда. Я начала перестраиваться в правый ряд, чтобы съехать с трассы в сторону Володарского моста. Наверное, несколько лет я не была в этом районе. Если бы не пробка, то не попала бы в него и сейчас. Откуда же я знала, что он живёт именно здесь и что сегодня я встречу его.
Остановившись на светофоре, я увидела мужчину в армейской форме на инвалидной коляске. Он медленно двигался вдоль вереницы машин, замерших перед светофором, и протягивал шапку. Изредка опускались боковые стёкла автомобилей, и в шапку летела мелочь.
Нет, он не мошенник. Всё настоящее. И форма, и тельняшка на груди, и даже две медали, побрякивающие при каждом его резком движении, когда он нервно крутит руками колёса своей коляски. Только ноги он потерял не на войне. Это случилось позже.
Только бы он не узнал меня.
Когда он поравнялся с моей машиной, я отвернулась в сторону. Наверное, не узнал. Ведь и машина уже другая, и причёска, и макияж. Но, кожей спины чувствую, что узнал. Проехал мимо.
Остановиться? Выйти поговорить? Вот мне уже сигналят. Впереди загорелся зелёный. Я проехала перекрёсток и остановилась в кармане. Достала сигарету.
Где же эта чёртова зажигалка? Запустила руку в сумочку. Расчёска, крем для рук, пропуск, пластиковые карты, ключи от квартиры, от офиса, таблетки. Чёрт, где зажигалка? Салфетки, шоколадка, помада, брелок, пакетик сахара, три шариковых ручки, тушь. Блин, сломала ноготь, кажется. Так и есть. Теперь надо звонить Гульнаре, записываться на маникюр. Зачем я остановилась? Подойти к нему? Поговорить? О чём? Может он всё-таки не узнал меня? О чём же говорить? Я и так про него всё знаю. Пять лет этот мужчина был моим мужем.
Где-то там, в прошлой жизни. В той жизни, которой, может быть, и не было. Или она давно растворилась с утренним туманом, вся эта пятилетняя история с замужеством, где был бравый лейтенант и наивная девочка, все эти прогулки, долгие разговоры, посиделки с друзьями.
А ведь он любил меня. Почему любил? Может и сейчас любит. Да нет, вряд ли. Как он всё же постарел. Ах, вот же зажигалка в кармане.
Боже, какие мерзкие сигареты я курю. Где я их взяла? А, ну конечно, угостили в офисе. Выброшу.
В окно полетела картонная пачка, украшенная фотографией покойника в морге, с биркой на большом пальце ноги.
Вот так когда-то я выбросила из своей жизни и его. Зачем я вообще выходила за него замуж? Тогда мне было неважно. Лишь бы уйти из дома. От этого ненавистного рабства, где моя мать всё время работала, а отчим сидел целыми днями на кухне, у телевизора и аккуратно, не спеша намазывал шпротный паштет на булку, чтобы закусить. С какой омерзительной тщательностью этот жирный боров делал свои бутерброды. Нет, он никогда не напивался. Просто методично выпивал каждое утро маленькую, и весь день смотрел телевизор на крохотном кухонном диванчике, в котором его стокилограммовое тело продавило воронку.
А мать работала в регистратуре районной поликлиники и ходила по вечерам мыть полы в булочной, чтобы как-то свести концы с концами. Как я ненавидела эту жизнь.
Лейтенант спецназа ВДВ был послан мне с неба. Он так и пришёл в мою жизнь, спустившись из облаков на парашюте, когда я увидела его впервые на показательных выступлениях. Спустившись с небес, он сразу направился ко мне, как будто заранее выделил меня в топе зрителей. А может быть и вправду он заметил меня раньше, я не знаю.
И закружилось, понеслось, как в песне. Через неделю мы уже покупали вместе продукты в супермаркете, чтобы готовить праздничный ужин на его день рождения. Впервые в жизни я покупала не то, что велела мама, а то, что я буду готовить своему мужчине. Я сама теперь хозяйка, сама всё решаю. Это было незабываемое ощущение. А он за всё платил и улыбался, глядя на меня.
Когда мы вышли на улицу с полными пакетами, я спросила, не тяжело ли ему их нести. Он молча, не выпуская из рук пакетов, поднял меня на руки и нёс до самого дома, не проронив не слова. Он умел удивительно красноречиво молчать.
В тот вечер я впервые осталась у него ночевать. Просто позвонила маме, сказала, что приду утром и бросила трубку, чтобы не слушать упрёки. А на утро выпал первый снег. Красные кленовые листья ещё продолжали падать на эту ажурную белизну, и воздух был кристально прозрачен. Воскресным утром город ещё спал. В этой тишине мы слышали, как снег скрипит у нас под ногами. Он провожал меня домой, мы смеялись и всю дорогу играли в снежки.
На пороге меня встретил отчим. Он с размаху влепил мне пощёчину с такой силой, что серёжка с моей правой мочки слетела и потерялась. Отчим не был зол или раздосадован моим поступком. Он исполнил эту пощёчину как ритуал, как свою неотъемлемую обязанность мужчины в семье, без каких-либо эмоций и слов. Мне даже кажется, что он жевал что-то в это время.
Ударив мня, он невозмутимо удалился на кухню, где продолжил спокойно размазывать шпротный паштет. Он ничего не сказал, когда я развернулась и ушла из дома. Ему было всё равно.
Щека моя налилась жаром и горела. Улетевшую серёжку я так и не нашла. Может с той серёжкой потерялась, и половина моей души. Та самая половина, которая отвечает за сострадание и чуткость. Может, во мне их и не было никогда. Теперь мне, как начальнику департамента, они только мешали бы. А тогда мне не хватило их для счастливой жизни. Да и была ли эта счастливая жизнь?
Наверное, была. Но она постоянно прерывалась его командировками. Спецназ живёт в условиях постоянной секретности и непредсказуемости. Я даже толком не знала, куда он летит, на сколько дней и опасно ли там? Он всё время уходил и как будто просто исчезал из моей жизни. Ни звонка, ни сообщения. Да, мне говорили, что они сдают мобильные телефоны на время операций. Понимала, что не имею права даже знать в какой точке страны или мира он сейчас находится и жив ли вообще. Я постоянно чувствовала себя брошенной. Живущей один на один со всеми неурядицами. Внезапно протекающей батареей, проблемами на работе, медленно сходящей с ума после смерти отчима мамой и леденящим одиночеством по вечерам, когда я не могу даже написать ему, услышать на секунду его голос.
Его просто нет. В какие-то минуты я не понимаю, был ли он вообще в моей жизни? Не является ли моей болезненной выдумкой, мечтой детства?
Потом он всегда возвращался. С огромным букетом роз, весёлый и всегда голодный. Съедал за ужином «слона», много говорил, был нежен и обаятелен. Мне казалось, что все кошмары лишь моя фантазия, дурной сон. Но вскоре вновь приходил приказ, и я оставалась одна в открытом космосе без скафандра.
Я часто намекала ему, что была бы рада, если бы он сменил службу. Сначала он пропускал эти намёки мимо ушей. Потом просил потерпеть ещё какое-то время. В конце концов, злился и запрещал мне рассуждать о его службе. Тогда я поставила условие. Вернее, просто сказала, что не хочу так больше жить.
Он молча собрался и ушёл. Как всегда, он очень красноречиво молчал. Он не взял из дома почти ничего, но я поняла – он не вернётся.
Развод прошёл заочно. Друзья говорили, что он поселился в другом районе, но не сообщали где. Сначала мне очень хотелось его разыскать, но мне сказали, что он начал выпивать и я не решилась. Через пару месяцев заявились два неопрятных мужчины и передали от него записку. В ней он просил отдать ему холодильник.
Я давно собиралась купить новый и с лёгкостью отдала. Когда два оборванца выносили этот старый дребезжащий «гроб», я спросила, неужели капитан спецназа не может купить себе холодильник? Один из этих ханыг поправил меня. «Бывший капитан, мадам» – сказал он. А его товарищ показал мне неприличный жест.
Потом от общих знакомых я узнала, что он не дослужил до пенсии каких-то два года. Потерял документы, лишился жилья и уснул пьяный на улице в мороз. Ему ампутировали ступни ног, и теперь он живёт в каком-то приюте. Больше я ничего не слышала о нём.
Да, он изменился. Сильно постарел. А я? Судя по отражению в зеркале ещё очень даже хороша. Надо записаться на брови. А так, просто куколка. Эта укладка мне очень идёт. И вообще я очень довольна собой. Начальник департамента как ни как. Квартира в центре. Мама в отличном доме престарелых, где уход и медицинское обслуживание. Я человек самодостаточный и вполне комфортно чувствую себя одна.
Так может всё же подойти к нему? Он просит милостыню. Но, он же сам в этом виноват. Бросил службу, начал пить, дружит чёрт знает с кем. О чём мне с ним говорить? Помочь? Да, пожалуй, это я вполне могу.
Я вышла из машины и направилась к нему. Он ехал мне навстречу и его сильные руки, как поршни паровоза вращали колёса коляски. Он смотрел вперёд, прямо мне в глаза и приближался с фатальностью бронепоезда, у которого я оказалась на пути. На мгновение мне показалось, что он врежется в меня на всём ходу, и я отпрянула в сторону. Он ловко остановился и с презрением осмотрел мои новые замшевые сапоги от Salvatore.
– Здравствуй. Не ожидала тебя здесь увидеть.
Он молчал, как всегда ярко и доходчиво. Его глаза смотрели на меня как у киногероя разведчика, попавшего в плен к врагам.
– А ты постарел. Зря ты пьёшь. Вижу, ты нуждаешься, – я вынула из сумочки пять тысяч рублей и положила ему в шапку.
Он молча вынул двумя пальцами купюру и, бросив её на асфальт, вытер руку о штаны. В одно мгновение его сильные руки развернули коляску, и я увидела его быстро удаляющуюся сгорбленную спину.
Я подняла рыжую купюру. Моя правая щека наливалась жаром, словно после удара.
Ну что же? Я аккуратно убрала деньги на место. Как жалко, что я всё же сломала ноготь. Надо звонить Гульнаре, записываться на маникюр.
