Никиту Васина, коновала с трясущимися руками, даже дети называли Карасём. А Карасю за шестьдесят-то перевалило. Никита был среднего роста, худой, с маленьким, как у хорька, испитым лицом, но с жилистыми руками и со вздувшимися сзади не шее жилами. Говорил он громко, почти кричал и озирал мир мутными глазами. Руки дрожали у Никиты со школьных лет. Когда-то был он женат в соседнем селе, но не сложилась семейная жизнь. Взрослая дочь Никиты жила в городе, работала на рынке продавщицей. Не общались.
– На силу выгнали мы этого дурака, – рассказывала однажды бывшая тёща Никиты. – Голову забил. Не можить по-людски балакать, тольки кричить, как глухой. Ладно кричить, так ишо и в стаканчик заглядываить…
За Никитой утвердилась репутация несусветного лжеца. Любил он рассказывать разные небылицы, преувеличивая свою значительность. Например, заливал, что, когда служил в армии, по нему сохла дочь генерала, и что на второй год службы он снимался в массовке в художественном фильме о войне, в котором вместе с ним играл Ульянов.
– На День Победы покажуть, не волнуйтесь, – пока-ажуть меня по телеви-изиру-у! – обиженно кричал Карась возле магазина неверящим мужикам.
После размолвки жил Никита у матери, а через несколько лет, может, от тоски пристроился в сожители к знакомой бабе по имени Надюха, которая была моложе его. Жила эта Надюха с дочерью – тридцатилетней горбатенькой, скуластой Полей. Но инвалидность третьей группы не мешала ей по ночам бегать на свидания к мужикам. В результате свиданий произвела горбатенькая Полюшка на свет двоих сыновей, Толика и Витю, а от кого – терялась в предположениях.
Когда Никита нагрянул к Надюхе объявить о намерении жить вместе, то внезапно, глядя на чумазых сорванцов, совершавших набеги на чужие сады и огороды, умилился до слёз, бросил на стол банковскую карточку, на которую ему приходила минимальная пенсия, да как закричал:
– Надю-юха-а, оси-ино-овы-ый ко-о-ол в бугоро-ок! Буду воспитывать как свои-их!
В глубине души Никита страстно хотел восстановить отношения с родной дочерью, мечтал съездить к ней в город, чтобы наконец-то встретиться, но почему-то боялся. Возможно, из-за томления без родной кровинушки и прирос к чужой семье. В общем, так и жили впятером в маленькой Надюхиной избушке из ракушечника, покосившейся на правый угол. Почти каждый божий день ругались благим матом и дрались. Доставалось Никите от Надюхи по спине держаком от лопаты. Проникнувшись примером бабушки, детвора сделала нехитрый вывод – нового дедушку можно охаживать чем попало.
Шёл как-то раз Никита по деревне к матери – с Надюхой поругался, а за ним увязался пузатый, на кривых ножках Толик с хворостиной. Старательно стервец попадал дедушке по ногам. Никита рассвирепел, вырвал из рук мальца хворостину и раза три со всей силы полосонул его по спине так, что футболка пузырями пошла. Толик заревел белугой и стремглав на своих кривых помчался домой жаловаться бабушке.
– Что ты ему изделал? – завопила, выскочив на улицу, побагровевшая Надюха.
– Кто, я-а? – громко удивился Никита, сделав невинный вид. – Да я ему сказал: Толик, иди домой к бабушке, а он не хоче итить, каже – с тобой пойду, дедушка ты мой люби-именький!
– Ну, гляди мне! – пригрозила Надюха.
– То ты гля-яди! – предостерегающе крикнул Никита. – Скоро прийдя, будя тыкать. То-то лу-учше бу-удя-я!
Речь шла о Надюхином муженьке Витьке, который вскоре должен был «откинуться». В недавнем письме Витёк с радостью сообщил, что на зоне приглядел он для любимой Полюшки жениха, Серёжку по прозвищу Шнырь, и что дом будет у них – полна чаша.
Никита потерял покой. И хотя побаивался уголовников, но не собирался уступать, твёрдо решив бороться за своё счастье. Надюха тоже была не в восторге от грядущих перспектив – незадолго до командировки за колючую Витёк во время ссоры несколько раз стукнул женушку головой об ворота. Часто пристукивал… Безмятежные летние вечера, когда тёплый воздух наполнялся звуками затихающей сельской жизни, время приезда единственного автобуса из района Никита, Надюха и Полюшка проводили на лавочке у ворот, с тревогой глядя на прострел улицы – не идут ли откинувшиеся...
Мать Никиты бабка Стефаниха предостерегала сына:
– Связа-алси с анчихристовым племенем. Убьють и никто не узнаить! На что они тебе, дураку, сдались?!
– Мать, я их люблю, – с неуверенностью отвечал Никита и почему-то со жгучей тоской вспоминал родную дочь.
– Ох и дурак!
– Дурак… а знаешь, мать, как плохо одному…
– Да что ты чи один? Удвох проживем!
После очередной ссоры с Надюхой Никита коротал дни у матери. Бабка Стефаниха на радостях зарезала утку и поджарила сыну. Старушка приободрялась, когда Никита жил у неё. В избе пахло горячим хлебом, неутомимо стучала швейная машинка «Подольская», и, казалось, что сама Смерть, которая всегда неподалёку, в бессильной злобе ушла искать кого-то другого...
Вечером во дворе залаяла собака, и в избу вошёл Егор Обляк. Сообщил, что к Надюхе кто-то приехал. Егор видел, как Никита засуетился, затрясся, начал было надевать рубаху, да передумал. Глаза Никиты стали ещё мутнее, а руки задрожали пуще прежнего. На ватных ногах, как был без рубахи, в одних спортивных штанах побежал через всю деревню бороться за своё счастье. Оказалось – приехал Надюхин брат Сашка, который жил в получасе езды, в райцентре, но проведывал сестру изредка. Человек тихого нрава, он недолюбливал оголтелых родственничков и Никиту за манеру громко разговаривать и лезть в душу с расспросами о жизни (Никита считал, что так покажется учтивее).
Как-то Сашка приехал на Красную горку, сходили с Надюхой, Полюхой и Никитой на кладбище – проведали усопших, покатали по могилкам крашеные яйца, а после, как полагается, направились домой, чтобы помянуть. Но Сашка приотстал и тенью свернул в переулок.
– Гля, Сань, а что это ты не у своих? – удивился Сашкин одноклассник, когда тот нежданно показался в дверях его избы.
– Да ну их, Петя, орут, как глухие, я лучше у тебя до автобуса посижу…
В общем, приехал Сашка одним днём: отдать документы на землю.
– А я уж поду-умал! – закричал от радости Никита на всю Надюхину избушку из ракушечника. – Ты, шурино-ок, не уходи-и! Сейчас пра-аздновать бу-удем!
Стремглав он пустился домой за уткой, чтобы отметить нежданную радость и облегчение. Рубаху белую, что мать сшила, из скрыни достал. По пути завернул на точку за бутылкой. Радостно было на душе. Когда заморенный беготнёй Никита в новой рубахе вернулся с жареной уткой и бутылкой самогона, шуренка уже след простыл. За столом по-хозяйски сидели только что с автобуса Витёк и Серёжка по прозвищу Шнырь.
– Во-о-о, – оголяя сизые дёсны, осклабился Витёк. – Как встречает-то гостей дорогих. Карась, не уж-то это ты? Увесь у белом, как апостол!
Тощий, с плоским затылком Шнырь мелко, противно засмеялся. Детвора, дичась незнакомых дядей (младший вовсе не помнил деда Витька), жалась в угол. Надюха и Поля стояли в тревожной растерянности.
– Серьга, забери у него пакет, – повелительно прошамкал Витёк. – Будем праздновать. Садись, Карась, что ты, как не родный! Пригрелся у моей-то бабы, ну ладно, у меня новая таперича есть.
Витёк с хрустом отломал утиную ногу и с жадностью давил жирное мясо своими сизыми дëснами. Он не собирался оставаться. «Снюхался» по переписке с бабой, которая жила в соседнем районе и, «откинувшись» чуть раньше, ждала теперь ненаглядного Витька. На следующее утро остался в избушке из ракушечника от Витька только удушающий запах немытых ног. Серёжка решил обживаться. Едва Витёк покинул избушку из ракушечника, он сразу же выразил притязание на главенство: первым делом затащил в сарай горбатенькую, скуластую Полю, чем в закуте устрашил старую козу, которая кроме кур и кошки была в хозяйстве у Надюхи. Ночью, когда погасли фонари, и никто не спал, сторожа каждое движение уголовника, возжелал залезть и на тёщу, но по ошибке в кромешной темноте подмял Никиту, лежавшего рядом с Надюхой:
– Щас я тебя, мамаша, обработаю...да ты не рыпайся…
– Ох едри-ит твою туды-ы! – переполошился в кромешной темноте Карась, выворачиваясь из цепких объятий новоявленного зятя, чувствуя его горячее, с запахом гнилых зубов дыхание. – Энто тебе не на зоне, мужеложства не до-пу-шшу-у-у!
Когда перепуганная Надюха зажгла свет, всклокоченный Никита сидел верхом на Шныре и душил его – ненавистного зятя, у которого налились кровью глаза.
– Ой, брось, Микит, брось его, о-ой! – заблажила Надюха. – Не бери грех на душу!
В избушке царила паника, отчаяние. Надюха, Поля и детвора носились по комнате, вопили. Маленькая ночная сова, сидевшая на макушке столба, испуганно таращила жёлтые глаза на светящиеся оконца избушки из ракушечника. Кровожадная, ловкая куница, скользившая вдоль стены курятника, и та притаилась и нырнула в крапиву.
– Ишо на меня-я будя зала-азить, гни-ида тюре-емная-я! – победоносно кричал Никита, вцепившись в горло Серёжке. – Нашёл курорт, баб ему мало! Мало тебе баб, ма-ало-о?!
Надюха и Поля кое-как стянули Карася с зятька. Сиделец отполз к стене и, бессмысленно выпучив глаза, хрипел, держась за горло. После ночного сражения главенство Никиты не оспаривалось. Шнырь стал, как шёлковый.
– Батя, батя, – обращался он к Никите с заискивающей улыбочкой.
– Вот тебе мой сказ, паря, – авторитетно заявил Никита, уверовавший в свою силу. – С Полюшкой ваше дело молодое, могёшь блудить, а Надюху чтобы и пальцем не трогал, понял?
– Базара нет, батя. Я ж с понятием.
– Вот и лады. Если всё будя по-людски, заживём, как по телевизиру.
– Ага, как «Богатые тоже скачут».
С той поры Надюха стала с Никитой учтивее, потому что знала, – кроме него зятя некому поставить на место. Не охаживала держаком по спине, как раньше.
– Микит, пойди полежи, – любезно предлагала Надюха, когда Никита полол бурьян на картошке.
– Кто, я-а? – радостно удивлялся Карась, гордо вскинув голову из высокого бурьяна. – Это ты иди полежи, Надюха, а я лежать не люблю-ю, я люблю-ю рабо-о-отать!
Время от времени Никита подрабатывал по своей профессии – то поросят подрезал, то коровам уколы ставил. Односельчане сквозь пальцы глядели на трясущиеся руки ветеринара. Брал с собой на подработки зятька. Шнырь мало чем помогал Никите, только сидел на корточках, курил и плевал под ноги.
– Что ты сидишь как пе-ень?! – возмущался Карась. – Помоги ж кабанчика держа-ать, видишь, брыка-а-ется!
– Не, батя, я городской, не по мне такая работа. Вот поживу тут у вас и подамся в город на завод.
– Вида-а-али мы, какой ты городской, – сердился вспотевший Никита, борясь с визжащим кабанчиком. – Заставишь тебя на заводе паха-а-ать.
Втайне Никита решил съездить в город – повидаться с дочерью и, если повезёт, если им не побрезгуют, с внучкой, которая должна была на этот год пойти в первый класс. Он проснулся затемно, торопливо оделся, взял деньжат и огородами направился к реке. К старой вербе была приколота его лодка – временами рыбачил, а в двунадесятые праздники перевозил в другое село мать. Там была старая церковь Николая Чудотворца, притягивающая неведомой, надмирной силой пожилых людей. Наверное, бабка Стефаниха больше всего на свете любила, когда сын перевозил её через реку в церковь, но всегда почему-то в её сердце тарантулом закрадывалось недоброе, мучительное предчувствие, будто здесь видело её сердце тонкую нить, которая держит Никиту в мире живых и в любой момент может оборваться...
С тихим плеском Никита оттолкнулся от берега. Над водой курился туман, сквозь лохмотья которого пробивались лучи августовского солнца. Пахло водой и водорослями. В омуте трепыхнулся сазан. На противоположном берегу Никита оставил лодку и по тропинке, вьющейся среди высокой, душистой травы, направился к соседнему селу, чтобы выйти на трассу и сесть на междугородний автобус. Так ездили студенты. На узорах паутины, словно алмазы, сияли в лучах солнца капли росы. До рынка Никита доехал на маршрутке. Он знал, где увидеть дочь, но ему не хватило духу подойти к ней, смотрел издали, из-за торгового модуля, сердце отстукивало в висках, наворачивались слёзы. Никита томился в сомнениях – как подойти, что сказать? Неведомая сила не давала переступить незримую черту…
Через неделю решился. Серёжка надумал ехать в город, якобы устраиваться на завод.
– Я помог-у-у ему на первых пора-а-ах! – объявил Никита.
Карась по пьянке рассказал Шнырю о сокровенном намерении, и что поедет с ним. Собирались на рассвете. Накануне Никита купил в магазине внучке куклу и спрятал в сарае, а, чтобы игрушку не заточили мыши, завернул драгоценный подарок в два пакета и подвесил под потолком. Когда шли к реке, Серёжка напряжённо молчал.
– Что ты, как в воду опушшенный, зятёк? – весело спросил Никита. Он волновался и, чтобы побороть волнение, шутил. – Не хочется уезжать?
– Да.
– А жить где будешь? Сейчас общежитиев не дают, – интересовался Никита, грохая цепью и замком, которым лодка приколота к дереву.
– Комнату сниму.
– Садись вперёд.
– Да ты лезь, батя, первым.
– Как дура-ак-и-и бу-удем плы-ыть! – кричал Никита. – Зала-азь!
– Не, я лодку подтолкну, – сказал Шнырь, показывая, как он будет толкать лодку.
Никита усмехнулся и сел с веслом на среднюю перекладину. Серёжка подтолкнул. В омуте течение образовывало водовороты, глядя на воду, Никита думал, что и его жизнь, как река: то мелкая, почти пересохшая, то вдруг становится глубже и наполняется смыслом… Хорошо ему было в сшитой матерью белой рубахе.
Шнырь сидел сзади на перекладине и ощупывал злым шакальим взглядом напряжённые жилы Никиты, ползущие к голове.
– Серёжк, если б ты знал, что у меня сейчас на душе, – сам себе улыбаясь, сказал Никита, вглядываясь в противоположный берег, и больше ничего не произнёс, ничего не открыл, боясь спугнуть удачу.
Вдруг позади, словно голова кобры, поднялась рука Шныря с половинкой кирпича (прятал в сумке) и с силой опустилась на затылок Никиты. И ещё раз. Никита вскрикнул, в глазах, как в калейдоскопе, замрели оранжевые круги. Никита стал заваливаться назад, тело его обмякло. Шнырь торопливо обшарил карманы – забрал тысячи две рублей, вытряс пакет. Кукла, тараща голубые глазёнки, прибилась к шепчущим камышам.
На следующий день едва забрезжил робкий рассвет, бывший колхозный агроном, рыбак дед Володяха взял снасточки на щук, ведёрко с заготовленными живцами и отправился на реку. У поваленного дерева, на выходе из омута ударила щука. Мальки веером вылетели из воды. Дед, чувствуя в груди приятное тепло, что всегда случалось в предвкушении удачной рыбалки, подошёл на лодке к дереву и вдруг в глубине увидел под корягой что-то большое, белое…
Полицейские допрашивали Надюху и Полю. Серёжку задержали в соседней области недели через три. Бабка Стефаниха каждый день приходила на могилку сына.
– Сыночек мой непутёвый, – твердила она, утирая безутешные слёзы уголком платка. – Довело тебя анчихристово племя. Не слухал меня. Всё бежал к им…
Когда боль утраты и гнев одолевали старушку, она брала клюку и отправлялась в утомительный путь через всю деревню к Надюхе. А та запирала ворота.
– Вы у меня сынка забрали, проклятые, вы-ы! – кричала бабка, стуча в ворота клюкой. – Ну ничего, и тебе, Надькя, отольётся, и Полюхе твоей, попомните вы моё слово! Пр-роклинаю!
Оставив у ворот все силы, бабка Стефаниха устало направлялась домой, не видя перед собой ничего. Через несколько месяцев Надюха сошлась с Ванькой Косым, который, прихватив внизу штанины прищепками, гонял на ржавом велосипеде на «точку» за самогоном.
Егор Обляк как-то спросил у него:
– Ваньк, ты что-ль с обеими – и с Надюхою, и с Полюхою живёшь?
– Ага, – засмеялся Косой. – С двумя сразу!
