В нашем городке систему обслуживания транспорта не очень любили, ибо большей частью держалась она на частниках – а значит, твой автобус или маршрутка приедет не в определённое время, а когда захочет.
И я работал на таком маршруте.
В новогодние праздники мы и вовсе «забивали» на работу — да и незачем было выходить. Город-то северный. Кого в выходные из тёплого, уютного дома потянет на холодные, заснеженные улицы? Только безумца или… меня. Впрочем, и меня — не по своей воле.
Второго января я вышел на улицу в ярости. Мы с моей дорогой и любимой женщиной на четвёртый год брака ссорились часто. На следующий день после примирения я обычно забывал причину конфликта, но осадок от слов, сказанных в горячке, конечно же, оставался. Так и в этот раз: жёнушка в споре назвала меня козлом и лентяем, а я, дабы не набирать обороты, поспешно выскочил на улицу.
«Овца кудрявая», — подумал я, закуривая. Дым, закрывая мне всё вокруг, клубился перед лицом.
Минут пять я просто курил, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Лицо щипало, будто кто-то невидимый тыкал в щёки ледяными иглами. Неприятные ощущения заставили меня перекоситься; гримаса вышла такая, какую, пожалуй, показывают только школьники в первый день после новогодних каникул. Но идти домой не хотелось: я чувствовал, что и я, и эта бестия ещё не остыли.
Справа стояла моя маршрутка — верный железный конь, уже много лет таскавший меня по одним и тем же дорогам. Мне, если честно, уже казалось, что даже если я продам её, дом, сменю имя и фамилию и уеду, условно, в Африку, эти повороты и перекрёстки я никогда не забуду. А после этого случая эти дороги мне и вовсе в кошмарах снятся. До сих пор грешу на то, что следующее мною сказанное — последствия новогодней попойки.
Так вот… Я залез внутрь, включил обогрев и уставился на белое марево за окном. В голове ни мысли, только гул мотора и скрип снега под колёсами, когда машина вдруг тронулась. Наверно, поехал по привычке. Когда я проехал где-то полпути и въехал в лес — весь такой белоснежный и пушистый, словно укутанный шубкой, — меня внезапно ошарашило.
«Да наплевать, сейчас заверну обратно и поеду домой», — пронеслось в моей голове. В этот момент я как раз подъезжал к остановке, на которой, естественно, не планировал останавливаться. Но то, что я увидел, заставило меня несколько раз проморгаться и удивлённо выгнуть бровь.
На старой остановке — с зелёной облезшей краской, наполовину облепленной снегом — стояла фигура. По мере приближения я разглядел, что это девушка в чёрном потрепанном пальто. Лицо её было наклонено вниз и отвёрнуто в другую сторону. Ручки в чёрных перчатках она прижимала к груди, словно пытаясь их согреть.
«Вот те на. Что это за чудо выползло на улицу?» — тут меня подтолкнуло остановиться не что иное, как совесть — штука, из-за которой у людей очень часто скребут кошки на душе, из-за которой они очень часто сожалеют о содеянном.
Короче, совесть — вещь крайне сложная и философской направленности. Не важно, кто и как будет её трактовать. Главное, что я нажал на тормоз. Даже нажал на кнопку, чтобы открыть дверь.
Некоторое время фигура не двигалась. Я повернулся и увидел, что она дрожит… Дрожит как-то судорожно, как испуганный зверёк. Затем она резко и быстро пересекла расстояние в пять шагов и зашла в салон. Оплаты я не дождался, но увидел, как она прошла в самый дальний угол, не произнеся ни слова.
— Девушка, — обратился я и закрыл дверь, — оплатите проезд. Вам куда?
Но она молчала. Я в недоумении снова пригляделся: её фигура, как и на остановке, вжалась в угол и уткнула лицо в другую сторону.
— У вас язык отмёрз, что ли? Или вы не местная? Оплатите проезд.
И снова тишина.
— Либо платите, либо проваливайте, — начал закипать я.
И снова тишина.
— Выходите! — рявкнул я.
И снова тишина.
Терпение лопнуло, и я ощутил, как по телу медленно, но верно начинает растягиваться раздражение — то самое, от которого я едва успел избавиться после жены. Грозно хлопнув дверью — для пущего эффекта, так как я действительно думал, что дамочка испугается, — я вышел из кабины. Зашёл в салон и замер, уставившись на девушку в конце. Я вновь выгнул бровь и прошёл к ней. Она даже не шелохнулась.
— Я ведь сейчас тебя высажу… — Я коснулся её плеча и испуганно отпрянул: она повернула ко мне своё лицо.
Лицо.
Нос выделялся особенно резко — не потому, что был большим или маленьким, а потому, что выглядел высеченным. Как будто самый искусный скульптор подчеркнул его форму, сделав ещё более острым, почти неестественным. По бокам лица, особенно у висков и на скулах — крупные тускло-лиловые точки. Кожа была натянута, будто под ней не было тёплой, дышащей плоти, а лишь твёрдая, неподвижная основа.
— Ты что, замёрзла? — выдавил я, чувствуя, как на спине выделяется липкий пот.
А когда я заглянул в её глаза…
Пустые, неживые, с таким характерным жёлтым блеском — всё это парализовало меня. Этот жёлтый цвет можно было сравнить со старым пергаментом, чем-то тусклым и нездоровым. Хотя всё-таки живое что-то было… Злоба. Брови её, сдвинутые к переносице, стояли домиком, выдавая упрямое, враждебное напряжение.
Я резко дёрнулся назад — она на меня. Я споткнулся и упал на пол.
— Что ты такое?! — прокричал я, пытаясь встать, наблюдая, как она нависает надо мной, а испуг всё сильнее обездвиживает тело.
Она вцепилась в моё горло. Пальцы, холодные как лёд, впились в кожу с нечеловеческой силой. Я попытался опять крикнуть, но из горла вырвался лишь хрип. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах зазвенело. Я чувствовал, как жизнь медленно вытекает из меня, что вот-вот душа вылетит из тела.
Я уже почти отошёл в мир иной, когда она резко встала.
Она долго смотрела в мои глаза, а я — в её…
И это были самые страшные минуты моей жизни.
Затем она достала из кармана потрепанный и пожелтевший билет с выцветшими буквами и протянула мне. Я не знал, что делать, просто смотрел на неё, а она ждала. Ждала, пока я дрожащей рукой не взял у неё билет.
Она села обратно и приняла прежнее положение. Я не отрывал от неё взгляда, не понимал, что происходит… боялся издать звук. Перевёл взгляд на билет…
ЯНВАРЬ 2000
КОНТРОЛЬНЫЙ БИЛЕТ
00699
Я замер. Подавляя страх и желание тошноты, я снова посмотрел на девушку. Конечно, всё было понятно. Я понял. Я знаю.
Зимой двухтысячного года наш небольшой городок содрогнулся от дела об убийстве молоденькой девчушки. Она приехала к друзьям встречать Новый год в один из домиков, которые как раз расположены вдоль этого леса. Поссорилась она со своими товарищами и собралась ехать домой.
Труп, как я слышал, был просто брошен в лесу. Убийца даже не потрудился расчленить его или увести глубже. Девушку нашли со следами издевательств и изнасилования, вовсе без одежды — лишь в одном чёрном пальто, неумело накинутом наголо… Так, чтобы лишь немного прикрыть девичье тело. Нашли с переломанными пальцами, с синяками, расцветающими на коже, как жуткие цветы. С глазами, уже тогда пустыми, мёртвыми, но ещё не такими.
В кармане этого пальто и был проездной билет, что и позволило сыщикам выйти на убийцу. Водитель это был. Села поздно вечером и не доехала. По некоторым данным, убийство было совершено в начале января.
Я встал на колени и начал читать молитву.
Она взвыла. Я продолжил, закрыв глаза, и слышал, как она ползает по салону, по потолку, царапает стены и окна, оставляя на поверхности глубокие царапины.
Когда всё стихло, я перестал молиться и открыл глаза.
Никого.
Не знаю, сколько я пролежал в ступоре с открытыми глазами, но домой я вернулся затемно и упал перед женой на колени.
— Кобелина, нажрался, что ли… — сказала жена, увидев, как я дрожу и целую пол. Но я не слышал её.
С тех пор я уволился с работы и продал маршрутку. Не сажусь за руль.
Но каждую ночь в темноте грёз я вижу огоньки… Два жёлтых огонька.
Они далеко…
Её глаза.
Я хочу уйти в монастырь.
