Подземные выходцы
Деревенский вечер один раз, да и то — лишь в юности — случается таким странным, будто ты потерялся в нём, переходя знакомое выкошенное клеверное поле. И вдруг стало чудно как! Тёмная деревня в кольце затаившихся сторожей-стогов… и над ней ночь-старуха загрела свой древний медный самовар на облаке…
Ступил через порог — звонко и как удивленно, будто уж не чаяла меня видеть, встречает девчушка: а где ты был?.. Я в ответ вынимаю из кармана и кладу на стол молодые грибы: два белых и три красноголовых боровика. Она глядит на грибы с таким созерцательным самозабвением, загадочно застыв — как и грибы на неё — из-под ярких живых шляпок. Так самозабвенно, сполошливо, сам по себе, взглядывает на нас огонь из печки; так глядит ночь сквозь окно, свежая борозда поля или, сияя на солнце, красная улыбка свежей кладбищенской глины.
А старуха у белёной русской печки глядит не так. Старуха родная — словно живой, домашний список той древней ночи с лунным самоваром… Лицо её, как берёста в письменах морщин. Словно всё, что я сегодня видел и что не пересказать словесно, — она знает: и видит тонконогую чащу осинника, оглушившего меня листвой, сквозь которую я продирался к болотной луговинке, где утренняя осока весело блестела и дразнила сверкающих крылышками стрекоз. Мы там косили и разваливали сушить сырую траву…
Когда я вошел — в темных сенях она зажгла свет и тронула меня ладонью, словно для того, чтобы убедиться, что я из того же мира, что смотрит глазами ребенка — из мира осоки, осинника, стрекоз, копён сена и молодых грибов, про каких загадывают загадку: «Мал малышок в землю ушел — красну шапочку нашел».
Старые люди любят собирать грибы. Грибы — жильцы двух миров, выходцы с того света, из таинственного подземного мира, куда рано или поздно уходят все люди. Голость, нездешность в белом теле гриба и в его яркой шляпке, цвет которой приобрел примесь подземности; и думается, что там раздвигается тьма — и такой же, по-своему живой мир, напоминающий наш, но телеснее, плотнее, слитнее с землей, и одновременно всё телесное там духовнее, как это бывает в мире видений. Так и все земные предметы в разном возрасте человек видит в разном освещении, будто меняется подсветка смысла — вот и эта грёза грибная о подземном мире, конечно, связана с изменением душевного света… Миг загадки, краткого узнавания, какой-то намёк на потустороннее при встрече с белотелым гномиком в сказочной шляпке.
…Дождь шёл с утра, я лежал и всё пытался удержать в памяти только что приснившийся яркий сон. Но все краски поблекли, смыло шумом дождя, осталось общее — скелет…
Будто бы мы с женой живем и работаем в каком-то большом здании. У проходной — очередь, как перед открытием магазина. Колорит чуть мерцающий, как с подсветкой. Я первым — вытолкнула очередь — вошёл через никелированную вертушку в вестибюль. Жена осталась, зажатая у обрешётки. Пошел я в гулком, охающем эхом шагов и голосов помещении, чтобы где-то на рабочем месте с ней встретиться. Ещё мне на проходной сказали: «Вам сегодня надо ехать в командировку». Вокруг всё отделано под дуб, как в ГУМе, или Елисеевском магазине. По пути в полутемном переходе женщина вежливо предупредила меня: «Смотрите, здесь много…» Последнее слово я теперь забыл: «кабинетов? зал?» — но смысл запомнился такой: много миров-отделов, и можно зайти не в тот.
Я быстро пошел — всё тот же, под коричневое дерево отделанный, полутёмный зал — а навстречу раздалось пение под гармошку. Песня знакомая, сердечная разливалась и отделяла от проходной, от работы, но я теперь не могу вспомнить слов. Навстречу мне вышли трое, под ручку, я, глянув на них, сразу же понял, что это — герои моего повествования: Илья Муромец и Иванушка-дурачок. Весело мерцали их лица, я засомневался: уж очень мелки и одеты обычно, а, может, так замаскировались в этом современном здании?
Третий, в середине между ними, игравший на гармошке, был мой отец. Гармошку он только держал в руках, а песня та, звучная, сама лилась откуда-то со стен. Лицо у него малахитовое, а точнее, как вылепленное из сухой акварельной краски — рот тёмный приоткрыт. Лицо не страшное, а как у игрушки: раскрытый рот изображает изумление. В кепке, в чёрном кителе со светлыми пуговицами, который носил на Колыме в 1953 году. И штаны рабочие заправлены в сапоги. Люди по сторонам смотрели на меня, радостно улыбаясь, песня под гармошку всё лилась и уносила меня от прежней жизни. Может, я здесь заблужусь, затеряюсь и долго не увижу жену и своих родственников?.. Что сейчас будет? Что-то необычное, ведь я знаю, что эти трое, мои странные герои, тоже долго ожидали этой встречи со мной… Что за загадочную красную шапочку мы тут себе найдём?
г. Мышкин
