Ирина Калус: Юрий Михайлович, какое послание современному автору Вы хотели бы передать?
Юрий Павлов (главный редактор журнала «Родная Кубань»): Я думаю, что любой человек, берущийся за перо, должен прежде всего, любить свою Родину, свой народ. Тогда потребность писать будет выглядеть как естество — писательство как способ жизни.
Ирина Калус: Андрей, скажите, пожалуйста, что Вы могли бы пожелать писателю-современнику?
Андрей Фефелов (главный редактор телеканала «День», зам. главного редактора газеты «Завтра»): Во-первых, обратим внимание на нынешние условия — огромного, колоссального информационного потока, который, как Ниагара, свергается на нас и уносит души, время, внимание людей. И литература — традиционная, классическая, отражающая то, что мы понимаем под ней, несколько теряется. Это такое замедленное, вдумчивое погружение, и особенно — в плане языка.
Существует определенный тип повествования, который просто-напросто не усваивается современным сознанием, привыкшим к мельтешению, к быстрой смене картинок, образов, и можно, конечно, здесь встать в позу защитника сказать, что это современное сознание порочно, не совместимо с культурой.
Наверное, это тоже позиция, и, понятно, в чём-то оправданная. Но я бы хотел, чтобы современная литература это сознание современное, которое сформировалось уже, каким-то образом захватывала, поражала. Я не знаю, как. Возможно, надо быть лаконичнее, возможно — надо по-другому подходить к языку или же основа всякого искусства — система образов — может быть менее обрамлена какими-то вступительными предложениями
И, возможно, современная проза — просто телеграфный набор образов, которые уже человек складывает в некую мозаику. То есть, вот этот архаический способ повествования, который в современной литературе даже сейчас ещё принят, возможно, должен уйти в прошлое. Потому что литература должна снова занять какой-то постамент в общественных ценностях. Высокий. И это надо каким-то образом сделать.
Мы все хотим поменять мозги согражданам, но это не получается. Надо скорее самим поменяться. Это первое.
Второе. Всё-таки понятно, что в литературе были разные формации и подходы. Была повествовательная литература, мемуарная (по типу мемуаров Лимонова). Он создал целую формацию людей, которые в этих рамках описывают себя как личность: всё, что вокруг них происходит. Но это может быть всё, что угодно.
Мне кажется, самое интересное, всё-таки, раскрывать те области которые еще не раскрыты. Становиться туда, где ещё не был русский, не ступала его нога. Где клавиатура ещё не стучала — клавиатура русского писателя. И, понятное дело, что есть явление, к примеру, войны, есть явление любви — всё это наша жизнь, поэтому от этого нельзя отстраняться. Но есть ещё и такие проблемы, которые совершенно не понятны, таинственны, не раскрыты. Или они раскрыты очень пошло, линейно, понятно.
А надо исследовать новые явления. Они постоянно подбрасываются жизнью. Например, наше поколение пережило вспышку пандемии. И всё это прошло совершенно незаметно для литературы. Я вот жду, например, какой-нибудь роман о Марковице. Или, значит, понятное дело, что современное СВО где-то напоминает Первую мировую войну. И можно взять «На Западном фронте без перемен» и просто переписать на новый лад. Но интересно было бы увидеть в этой войне то, чего не было доселе. Ну, например, беспилотники. Я бы хотел увидеть роман о беспилотниках. Может, он так и должен называться прямо — «Беспилотники».
И я не знаю, должно ли вестись повествование от лица беспилотника, как это было бы в какой-нибудь конструктивистской прозе и в песнях В. Высоцкого («Я — истребитель»). Или же это просто, так сказать, тема, которая, в общем представляет взаимодействие человека с роботами, управляемыми или неуправляемыми, определяет, где здесь границы управляемости и неуправляемости?
Хотелось бы немножко нашей литературной и патриотической футурологии. Вообще интересно, что вот такой жанр как фантастика погиб почти безвозвратно. С одной стороны, научная фантастика выродилась в какую-то достаточно ограниченную сферу, а с другой стороны, появилось фэнтези и романы, основанные на идее меча, магии и прочего — тоже очень пресная история. Это какая-то полуоккультно-эзотерическая литература, которая тоже меня не устраивает.
Хочется концепции. Концепции будущего. И как в этом будущем русский человек будет действовать. То есть, русский человек никуда не делся. Он есть. И мир очень сильно меняется. А внутри него — этот человек, который обладает теми же качествами, что и сто, двести, триста, пятьсот лет назад. Тот же характер, те же гены, но мир другой. И как в этом мире будет существовать этот тип, характер, это самое интересное для меня.
Ирина Калус: Удаётся ли Вам самому продвигаться в этом направлении?
Андрей Фефелов: Меня все называют писателем, но я ничего не написал. Если я писатель средней руки, то, наверное, у меня где-то из груди растет ещё одна рука, и она должна писать, но она очень редко вылезает. Чревовещание возникает только в определенные моменты. Поэтому было бы хорошо, наверное, иметь такой манёвр внутреннего времени, поскольку для творчества нужно время, но не физическое время, а внутреннее.
Внутреннее время — это состояние, когда ты можешь думать не только о бесконечной эмпирике современного бытия, о каких-то делах, заботах, проектах, которые идут, валом катятся, а ещё и во всех — сверхзадачи. И вот эти, как Пушкин говорил яснее, «творческие сны», надо видеть в состоянии особого внутреннего покоя. Такое состояние мне просто недоступно уже в течение многих лет. Но если вдруг когда-нибудь придется оказаться в этом удивительном положении, я, наверное, что-нибудь такое напишу.
